Мягкая улыбка страха

      Тихий стук у самого уха — и мне захотелось вскочить. Вместо этого я замер, чувствуя себя бабочкой, приколотой иглой к доске.       Тонкая простынь кажется ничтожной защитой. Сочетание мягкости и скрытого раздражения рядом.       Сон пропал сразу и насовсем. Но я упорно не открывал глаз. Он встал, прошелся по комнате взад и вперед. Судя по звуку — закрыл окно. Я напряженно вслушивался в каждый его шаг. Делать вид, что сплю? Но что это даст…       — С добрым утром, эльфийский принц, — голос отдавал прохладой. — Полно, хватит притворяться, я слышу твое неспящее дыхание.       Открыть глаза и встретить его взгляд кажется самым невыносимым делом на свете. Снова шаги. И эта мягкость. И это раздражение. И насмешка.       Злость на себя придала сил: я открыл глаза резко. И чуть не закрыл обратно, поняв, что он стоит буквально на расстоянии вытянутой руки от кровати. Слишком близко. Слишком прямой взгляд.       Вместо этого я процедил прохладно, под стать его голосу:       — Пусть мне принесут одежду.       Он медленно усмехнулся — затылок пробрало ознобом от этой усмешки.       — Тебе не кажется, что не на твоем месте что-то требовать?       Я стиснул зубы и почти заставил себя все-таки проговорить:       — Здесь не жарко, знаешь ли.       — Прислуга плохо топит! — усмехнулся он снова.       И присел на край кровати, из-за чего мне нестерпимо захотелось соскочить с нее. Сдержало только понимание, что это бесполезно. Он улыбнулся, не сводя с меня глаз. Я был уверен, что он отлично понимает мой страх.       — Ну что ж… — он чуть наклонился ко мне. — Ты стал разговорчивее. Я рад.       Ответная язвительность далась мне неожиданно легко:       — Если тебя так интересовали разговоры со мной, что ж ты сразу не сказал об этом?       Он протянул руку — коснуться моей щеки. И вот здесь я вздрогнул, не смог удержаться. Наверное, будь я одет, все-таки бы уже встал. Но простынь даже своей иллюзорной защитой давала чуть больше спокойствия. Только вот приковывала к месту.       Против моего ожидания, руку он убрал почти сразу.       — Потому что меня интересовали не только разговоры.       Еще одно неожиданное — он встал и отошел к окну. Я молчал, не зная, то ли все же встать, то ли остаться лежать. Пока я думал, он заговорил дальше, спокойно и уверенно:       — Полагаю, ты уже понял, что ты временно мой пленник. Ты можешь передвигаться по территории — как по дому, за исключением запертых комнат, так и по двору. Если ты сбежишь… Тебе рассказать, что в таком случае будет?       Он уставился на меня — снова прямо, в упор. От взгляда чернущих глаз хотелось зажмуриться.       — Удиви меня, — мрачно ответил я.       — Ты увидишь Миэллу и Лиэсса. Но увидишь их частично нецелыми, хотя и все еще живыми. Надеюсь, у тебя хорошая память, юный принц, и ты помнишь, что я обещал сделать в пустыне… — Он вдруг подошел снова к кровати, нагнулся надо мной, по-прежнему глядя в глаза: — Так вот, это всего лишь малая часть, моя фантазия безгранична, поверь мне, и скоро ты в этом убедишься… Но их жизнь — и целость — зависят только от тебя.       В каждом его слове я чувствовал — правду. Абсолютную искренность.       Пока я молчал, пытаясь это переварить, он отошел снова. Подошел к двери, выглянул за нее. Почти сразу в комнату вошла та женщина, немая. В руках она несла одежду.       Он заговорил, едва она вышла, оставив стопку одежды на тумбочке возле кровати.       — По двору будет холодно ходить, твоя правда. Можешь одеться.       Присел на край стола, по-прежнему не сводя с меня глаз. Я лихорадочно соображал. Одеваться при нем? Казалось бы, какая разница, что он там не видел, но без одежды так неуютно. Неприятно. Словно нет никакой защиты. Никакой…       Только защиты и правда — нет. Я в доме врага, в руках врага. Какая может быть защита?       Откинуть простынь оказывается неожиданно просто. Всего лишь небольшое движение — несложно же?..       И холодный воздух по всему телу — страшно, открыто, но все же — могу.       Правда, одеваясь, я держу его в поле зрения. Сбоку. Он может сделать что угодно, и я это помню, но пусть я хотя бы успею увидеть. Успею приготовиться.       Слабая нотка паники бьется глубоко внутри, где-то под слоем пепла спокойствия. К чему приготовиться?! Он снова это сделает! Снова! Снова!       …сделает. Но если не можешь избежать — то какой смысл бояться. Изгнания я тоже не хотел. Отчаянно, со страхом. Но ставшие чужими руки цепко держали мои, а волосы падали на пол, срезанные моим же мечом.       И все-таки когда он сделал шаг в мою сторону — я не смог сдержать дрожь. Резко повернулся к нему лицом. Ловя — и впитывая — ядовитую усмешку: ты боишься.       Сжал зубы, заставляя себя смотреть глаза в глаза: боюсь, и что же?       И взгляды, кажется, застыли — как будто кто-то заморозил бойцов, и два меча замерли, едва ударившись друг о друга. Застыли, сплелись, растянулись в вечность.       Я никогда не думал, что всего лишь взгляд может выматывать настолько.       Когда он отошел к двери — спокойно, уверенно, как будто что-то поняв и закончив, — мне хотелось просто осесть на пол от мгновенного облегчения. И такого же мгновенного укола страха: что он задумал?!       — Мы еще увидимся, эльфийский принц. Можешь ждать.       

***

      Бесконечность, начатая утром, продолжилась дальше. Служанка принесла еду. Я долго косился на поднос. Кто знает, что там подложено? С другой стороны, куда проще добавить что-то в воду, а не пить совсем я не могу. От одной мысли об этом горло сводило.       Можешь ждать, отдавалось похоронным громом в голове. Можешь ждать.       Я ни на чем не мог сосредоточиться.       Долго отжимался, пытаясь взять себя в руки. Когда руки начали ныть от усталости, все же подошел к подносу с едой. Мясо, тушеные овощи… Соус пах так вкусно, что уже одно это внушало подозрения. Поколебавшись, я все же взял яблоко. Его отравить сложнее… наверное.       Лучи солнца тонули в алебастровой белизне статуи, в лепнине по углам потолка. Солнца здесь тоже было больше, чем у Лиэсса. Но эта тишина… Почти сводящая с ума. Никакого тихого перезвона бусин, качающихся под потолком и шепчущих о чем-то своем. Никакого потрескивания от огня и дров на кухне. И уж тем более — ни гитарных переборов, когда Лиэсс, задумавшись, просто трогает струны… Ни теплого смеха Миэллы, суетящейся на кухне.       Ничего. Словно за пределами этой комнаты есть только все те же тишина и пустота, и солнце умирает, едва пытается что-то здесь согреть, тонет в белизне статуй, в чистоте дорогих тканей.       Я бы мог, наверное, привнести сюда звуки. Голос. Тренироваться громче. Выстукивать ритм пальцами, вспоминая какую-нибудь из мелодий Лиэсса… Только все инстинкты призывали к одному: затаиться, скрыться, переждать. Как будто если сидеть тихо, хищник, опасный и смертоносный зверь, не заметит тебя, пройдет мимо, не учует… Не придет за тобой по твоему следу.       И правда — как пришел? И давно ли нашел след?       Догрызая яблоко, я думал о том, что стоит все же воспользоваться подобием разрешения. Он ведь сказал, что я могу ходить по двору?..       Или же стоит просто… подождать? Ведь все равно придет. Придет, чтобы снова, и снова… Оборвать мысли — несложно. Пока. Пока день, а солнце, хоть и тонет в белом камне, но все же пытается согреть комнату.       Подождать, может, и стоит. И расспросить. Хватит молчать, он ведь… никуда от этого не денется. Одеялом не закроешься от страшного сна, когда кошмар уже обернулся реальностью.       И все же из комнаты выходить я пока не стал. Успею еще. Не думаю, что скоро перестану видеть это место. Что-то подсказывает это. Может, улыбается Артанэ? Скалится ехидно, мол, я все же до тебя добралась, не забыла. Может, и улыбается. Неожиданности — это по ее части, чем они неприятнее, тем больше «ее».       Вместо выхода я решил прислушаться. Не как обычно — куда глубже, сильнее. Сейчас понадобится вся моя эмпатия. Больше, чем когда я прислушивался, стоя рядом с борделем, боясь ощутить то, что чувствует Миэлла… Там нужно было услышать ее — и не потерять себя в окружающем потоке. Здесь надо другое: познать весь поток.       Закрыл глаза, сидя на полу под подоконником. Осторожно убрал все привычные барьеры, нужные, чтобы не захлебнуться чужими эмоциями, чужим присутствием. Здесь все равно слишком тихо — едва ли захлебнусь.       В комнатах рядом ощущалась пустота. Совершенно безлюдная, словно там нет никого, даже спящих. Спящих, конечно, можно не заметить, поэтому и хорошо, что я начал прислушиваться днем: меньше вероятности, что кто-то спит.       Я напряженно вслушивался — всем своим существом, всей эмпатией — потихоньку увеличивая границы, пытаясь прочувствовать не только чужие эмоции, чужую жизнь, — но и осознавать при этом расстояние.       Собственное сознание поддавалось с трудом — непривычно. Нечасто я пробовал определять расстояние по ощущениям. Хотя сейчас это кажется даже странным, потому что — почему нет? Ведь это удобно. Этому стоило бы научиться получше.       Может, и научусь. Потом, когда-нибудь. Если выберусь…       Но пока я отбросил и эти мысли. Чтобы ловить чужие эмоции, не нужно давать волю своим.       Мне удалось найти служанку. Женщина находилась в одной из комнат, вроде бы на этом же этаже. Что-то делала — рутинное, привычное, не вызывающее ничего, может, уборку. Чем-то это напомнило мне спокойствие Роваса, только у него причины другие. У нее же просто… усталость? Состояние, когда все эмоции остыли так давно… Старость. Если б я касался ее рукой, мне бы захотелось ее отдернуть. Я постарался отвлечься и искать дальше. Мне нужно понять, нужно найти…       Найти кого-нибудь еще. Стражу — она здесь есть, я видел, но сколько их в доме — интересный вопрос. Найти своих… На самом деле я почти наверняка знал: их держат где-то еще. Слишком просто было бы спрятать их здесь же. Охрана охраной, но отчаяние порой хороший помощник, и терять мне нечего… Было бы нечего, если б Лиэсс и Миэлла находились рядом, если бы мы могли попытаться сбежать все вместе.       Мысль, что я бы не смог так ими рискнуть, я отбросил. В конце концов, их здесь нет.       Была и еще одна мысль. Тайная, опасающаяся. Что я могу найти… да не то, что ищу.       Что найду — его.       Ведь он же где-то здесь? У него есть комната или комнаты? Где-то же он находится, когда не стоит здесь, когда не смотрит на меня, заставляя неметь, Бездна его забери!       Я знал, что найти его обиталище нужно, — и в то же время боялся этого.       В руках я крутил ножны. Скользил пальцами по летящим буквам. «Сгорев, восстань из пепла» — в этих словах я видел надежду, но разве не обернулась сейчас эта надежда иронией, ведь куда подниматься, если взаперти, куда лететь, если нет крыльев…       Когда виски уже ломило от напряжения, я наконец наткнулся на него. Другой этаж, кажется — выше. Четвертый? Но я никак не мог понять, где он, далеко или близко. Голова кружилась от напряжения, под веками мелькали пятна.       Задумчивость и скрытое раздражение — снова. Ничего яркого. Но от прикосновения к его эмоциям по затылку пробирало холодком неприятных предчувствий.       Он ведь никуда не денется. Совсем никуда…       Неожиданно я уловил от него что-то похожее на удовлетворение и поспешно опустил барьеры. Словно отшатнулся резко назад — как будто он мог понять, что я его ощущаю. Виски от спешки заломило еще сильнее.       Я уткнулся лбом в колени и долго сидел, почти не обращая внимания на холод. Мне нужно понять, что делать дальше. Нужно понять… что нужно ему.       

***

      День казался бесконечным, а я никак не мог решиться выйти. Пространство за порогом словно дышало угрозой. В комнате я тоже был чужим, но там… как будто выглянешь — и чужие взгляды, как стрелы, вонзятся, влетят, уничтожат.       Я говорил себе, что это иллюзорное ощущение, обман сознания. Едва ли кто-то здесь не знает о моем присутствии. Прислуга, стража не могут не знать. Что до этого шаен, он и так может зайти в любой момент… От этой мысли становилось еще неуютнее. Алебастровые статуи смотрели бесстрастно, в какой угол комнаты ни уйди. Караулили взглядами каждое мое движение.       Я то ходил по комнате взад-вперед, то садился под подоконник… несколько часов спустя понял, что просто не хочу приближаться к кровати. Там был он… И растекающееся по каждой частичке тела бессилие. Кровать — это где спишь, где… уязвим.       Я гладил ножны и думал, что даже лучше, что нет ножа. Слишком велико было бы искушение напасть. Просто напасть, и все равно, что будет потом.       «…увидишь их нецелыми…»       Я не хочу видеть по частям ни Лиэсса, ни Миэллу. Пусть что угодно, только не это.       Когда дверь открылась, я чуть не подскочил. Но это оказалась та немая женщина. Она зашла, совершенно не удивилась, что я сижу на полу. Поставила на стол поднос с едой, забрала старый, с полными тарелками. Направилась обратно к двери.       От неожиданно пришедшей мысли я все-таки вскочил.       — Подождите!       Догнал, схватил ее за рукав. Чувствуя, улавливая ее недовольство. Она не попыталась вырваться, только обернулась. Уставилась на меня тусклыми карими глазами.       — Подождите, — повторил я, пытаясь подобрать слова. — Один вопрос. Просто кивните или помотайте головой. Мои друзья… мужчина и женщина. Молодые. Их могли привезти со мной. Вы видели их?..       Она молчала. Вокруг хмурых бровей разбегались морщинки.       — У женщины черные волосы, у мужчины рыжие…       Я не надеялся на ответ, но отчаянно хотел его получить. Хотя бы какой-то. Здесь они или это был блеф? Живы они вообще?..       Когда я уже не ждал, что она вообще ответит, она все же кивнула. И шевельнула плечом, пробуя освободить рукав.       — Где?! — вырвалось у меня. — Где они?       Она промычала что-то с явным недовольством. Дернула рукой сильнее.       — Проклятье… Подождите! Они в доме? В этом доме? Просто кивните, если они здесь!       Наверное, если бы она кивнула, я бы побежал их искать немедленно. И нарвался бы на какие-нибудь последствия своей неосторожности. Но она покачала головой. Отчетливо, ясно, не оставляя никакого простора для иной трактовки.       — Тогда где же…       Женщина замычала с явным протестом и возмущением. Дернула рукой, явно требуя отпустить ее.       — Вы умеете писать? — безнадежно спросил я, отпуская рукав и делая шаг назад.       Судя по усилившемуся возмущению, раздражению и ноткам обиды — нет, не умела.       Бросив на меня выразительный испепеляющий взгляд, она вышла.       Я отошел к подоконнику, оглядел двор, снова наткнулся взглядом на кого-то из стражи. Разочарование грызло изнутри. Конечно, если б была возможность ее расспросить, разве он бы приставил ее ко мне, надеяться было бессмысленно. Не думаю также, что стража легко поддастся на расспросы. Он не мог не предусмотреть этого. Что ж… по крайней мере, они живы. Живые, оба. Пока что…       Еда пахла безумно аппетитно.       Я сжал зубы и направился к двери. Пусть. Чем быстрее, тем лучше. Даже если на кого-то натолкнусь. Все равно же рано или поздно это случится.       Дверь — открытая, подтверждая: ты можешь выходить.       Шагнул навстречу коридору — широкому, с неожиданно мягким темным ковром, застилающим весь пол. Множество канделябров по обе стороны коридора полнились свечами — чистыми, восковыми. Деревянные стены — особенные, не как в доме Лиэсса, где доски — обычные, а на кухне и вовсе — бревна. Здесь стены другие: гладкие, словно мягкие на ощупь, с невиданными лентами узоров.       Роскошь буквально колола отвыкшие от этого глаза.       Я невольно вспомнил дом. Ковров у нас не было. Нет лучше украшения, чем вьющиеся по стенам ветви, живые, но чистые, ни единого насекомого в доме. Стены, пол и потолок — сплошь сочетание зеленого и древесного, и древесина их — напоенная солнцем, с капельками застывшей смолы…       Пусто здесь было и тихо. Снова эта убийственная тишина.       Я пошел вперед — прислушивался, тянулся навстречу чужим чувствам. Искал. Кого-нибудь. Вдруг они все же здесь?.. А если и не здесь… Может, я смогу расспросить кого-то еще? Даже если он приказал всем молчать. Ведь ответила же мне эта женщина, как могла, но ответила…       Коридор кончался лестницей — широченной, пятеро уместились бы. Здесь тоже таяли воском свечи, тоже — стелилась ворсистая, дорогая даже на вид мягкость… Ноги словно тонули в ней.       Вверх или вниз?.. Я не ощущал больше ничьего присутствия, как будто в этой части дома никого и не было. Но так не хотел ощутить его.       А он был наверху. Значит, вниз. По ступенькам, осторожно и медленно, чувствуя, как снова пробирает холодом по спине: здесь, в коридоре, холоднее, чем в комнате. Второй этаж — я никого там не чувствую, по крайней мере, поблизости. Пройтись по всему этажу или спускаться дальше, проверяя, насколько далеко распространяется моя «свобода»?       Вниз. На первый этаж. Лестница кончилась выходом на него, вынудила снова шагнуть в длинный, такой же роскошный, как и на третьем, коридор. Вынудила искать двери.       И снова — никого. Неужели во всем доме есть только эта немая? А вся стража — за пределами дома? Может, где-то там еще есть домики, поменьше? В поместьях вроде бы бывают такие. Флигеля для слуг.       Дом действительно походил на поместье. Значит ли это, что мы даже не в Калерне?.. Или это где-то в центре города, в самой богатой и почти закрытой его части?       Чужое присутствие обрушилось на меня так стремительно, что я все же вздрогнул — сильно, заметно.       — Решил пройтись, эльфийский принц?       Я не успел подумать. Я отскочил сразу, едва услышав звук его голоса — тихий, вкрадчивый, проникающий под кожу. Прижался лопатками к стене, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, понимая, что у меня слишком испуганный вид.       Судя по его улыбке — тоже какой-то вкрадчивой, мягкой, отпечатывающейся на изнанке век, — он тоже это понимал.       Я смотрел, как он подходит ко мне — неторопливо, неизбежно, весь в угрожающе черном. В голове бился только один вопрос: как он оказался так близко и незаметно? Ведь я должен был почувствовать его приближение, должен был заметить… Или это тоже какая-то магия, как амулет у Роваса? А я не знаю ничего о существовании подобного? Чушь! Так можно поверить в любые домыслы.       Он остановился в шаге от меня. Если бы я мог, если бы это имело смысл — я бы уже бежал отсюда.       — Ты снова стал неразговорчив?       Это вкрадчивое, полное обещания «снова» прокатилось мурашками по затылку, липким холодом по спине. Ужас нахлынул сильно, резко, горло буквально свело — я замотал головой.       Он протянул руку — и коснулся моей щеки. Я замер, перестав дышать, — и только после этого запоздало понял, что, кажется, мотал головой больше, чем нужно, а он просто остановил затянувшееся движение.       Пустота в голове казалась оглушительной.       — Не нужно бояться, — улыбнулся он. — Пройдемся. Я покажу тебе дом.       Это казалось затянувшейся дурной пародией на вежливый визит. Коридор, бесконечный и длинный, и мы прошли его полностью, и он не спеша рассказывал, какие двери куда ведут, и что-то про отделку комнат, про общий стиль, и какие покои для гостей какой степени важности. Показал и выход на улицу — огромные двустворчатые двери в два человеческих роста, позолоченные узоры тонкой ковки. Он говорил спокойно, расслабленно, и скуку, идущую от него, перекрывал какой-то оживленный интерес, а я шел рядом молча, кивал изредка, чувствовал, что руки и ноги словно неживые, холодные, онемелые, — и хотел только оказаться как можно дальше отсюда. Даже если просто в той комнате на третьем этаже. Остаться там одному, забиться в угол и закрыть глаза, чтобы хоть ненадолго поверить, что я в безопасности.       Вместо этого я шел, смотрел на бесчисленные двери и, кажется, уже ничего не видел.       Потом настал черед второго этажа. Третьего. Четвертого.       — Что же ты останавливаешься? — тут же спросил он, поворачиваясь ко мне.       Я ведь почувствовал его именно на четвертом… Горло по-прежнему сдавливало, и вымолвить хотя бы слово казалось невозможным. Я молча качнул головой.       — Ну же, осталось совсем немного. Всего одна комната. — Он сделал шаг ко мне.       Мои ноги словно парализовало под пристальным черным взглядом. Я смотрел, как его рука словно летит ко мне — черный шелк рукава, обвивающий худощавое запястье, и тонкий серебряный блеск колец. Снова пальцы касаются моей щеки — легко, без давления.       — Я настаиваю, — прохладно, давяще. Не отказаться.       И толкнул ближайшую дверь.       Я переступил порог, почти не чувствуя ног.       Темнота. Плотная, окутывающая все. Тихие шаги — он прошел куда-то вглубь комнаты, тихий звук — зажег свечи в тонком изящном канделябре на пять свечей. Оглянулся на меня. Я по-прежнему стоял почти на пороге, не в силах заставить себя сделать еще хотя бы шаг. Разглядывал комнату — что угодно, только бы не встречаться с ним взглядом. Он же зачем-то меня привел сюда, неужели снова. Неужели…       Огромная комната, роскошные шторы тяжелого винного цвета, ковер, в котором тонут ноги… Огромная кровать под винным же балдахином. Отсвет свечей в зеркале. Картины в позолоченных рамах — в полумраке не рассмотреть, что на них.       — Проходи, — сказал он небрежно, устраиваясь полулежа в изголовье кровати. — И можешь разуться. Здесь достаточно тепло.       — Зачем?.. — я не смог закончить вопрос, я даже не знал, что пытался спросить. Голос прорезался на миг и тут же растаял в этой огромной давящей комнате, где — я уверен — на белоснежных роскошных простынях тоже черный ворон сжимает погасшую мертвую свечу.       — Поговорить, — спокойно ответил он. — Конечно, если ты не против заняться разговором.       Намек, проскользнувший в его голосе, не понял бы только глухой.       Я глянул вниз, на свои сапоги. Снять? Кажется, в комнате действительно тепло. Только почему руки дрожат так заметно, что я вижу это даже здесь, у двери, где темнота сгущается, потому что до свеч далеко?       Помедлив, я разулся. Ноги тут же буквально утонули в ковре — настолько мягком, что на него хотелось лечь.       Настолько обманчиво-топком, что хотелось развернуться и бежать.       Вместо этого я, видя поощряющий холодный кивок, подошел чуть ближе. И еще. Ощущая себя так, словно вместо роскошной кровати — грубо сколоченная наспех плаха, с которой мне улыбался всепонимающе палач.       — Присядь.       На прикроватном лакированном столике стояли два бокала и бутылка вина.       Вместо того, чтобы сесть, я все же взглянул ему в глаза. Спрашивая — одним взглядом — что тебе нужно?       Получая во встречном взгляде: я сказал. Поговорить.       Скуки от него почти не ощущалось сейчас. Только интерес. Затаившийся, словно зверь перед прыжком. Выжидающий.       Как скоро «поговорить» сменится на что-то еще? Наверное, когда вернется скука: ведь нужно же ее как-то развеять.       Когда я сел на кровать — осторожно, словно рискую провалиться, — он протянул мне бокал.       — Не стоит, спасибо, — попытался я отказаться.       Ответом была опасная топкая улыбка на тонких губах. И давящее:       — Я настаиваю. Мы все еще не познакомились толком. Или, вернее, ты.       Почти черная в полумраке жидкость, с чуть красноватым отливом, бликовала от неясного света. Запах закружил голову десятком трав сразу. Терпкое тепло бархатисто раскатилось по гортани, обдало жаром и шоколадом — какой знакомый вкус, у Лиэсса мы пили такое же, в ту ночь, когда… Я прогнал это воспоминание — не здесь, только не здесь, я не буду об этом думать, оно не для этих стен.       Лучше вспомнить другое. Чуть раньше. Кровь на белом снегу, и нож в руке, и ощущение безумия и свободы одновременно.*       Все равно ведь в этой комнате достаточно безумия, если вспомнить, кто передо мной.       Вино на пустой желудок неожиданно быстро ударило в голову. И помогло наконец-то убрать комок страха в горле.       — Ты хотел представиться, — бросил ему не глядя. — И кто же ты?       — Много кто, — улыбнулся он шире, — и много где. Титулы — ненужная шелуха. У тебя тоже был титул, и где он теперь?       Я отпил из бокала еще, почти не ощутив вкуса.       — В Бездне Артанэ, полагаю, — ответ слетел с губ почти бездумно.       — Аэрон.       — Что?..       Еще одна улыбка — почти любезная, светская, сколько же у него этих улыбок на любой случай?       — Ты можешь звать меня Аэрон.       — Мне ни о чем не говорит это имя…       Я нахмурился, пытаясь вспомнить. Что-нибудь! О маршале Ганарры я слышал, слышал о короле. Как вышло, что я не слышал об этом чудовище, опасном, страшном, кто хуже — он или маршал, — ответ простой…       Пока я думал — сквозь дурман темно-красной жидкости — он вдруг оказался совсем рядом. Я не удержался от судорожного вздоха сквозь сжавшиеся зубы.       — Ты не слышал обо мне, эльфийский принц, — сказал он — Аэрон — холодно, проводя пальцем по моей щеке, опять, снова. — Такому юному возрасту у вас не говорят о врагах. Особенно о тайных. Какая нелепая ошибка! О врагах нужно говорить с детства. Еще раньше, чем даешь в руки меч. Теперь же поздно; тебя некому просветить.       Резкое движение — он дотянулся до бутылки. Подлил мне в бокал.       — Пей.       — Не хочу!       — Немедленно.       И снова два взгляда — как утром, как недавно — столкнулись, схлестнулись, застыли. «Что ты сделаешь, если нет?» — «Ты не хочешь этого знать, но ты ведь уже знаешь, знаешь, юный принц».       Я выпил вино так поспешно, что едва не подавился. Закашлялся, чувствуя, как сжимается в горле ком — снова этот безотчетный слепой страх, от которого немеют руки и ноги.       Аэрон вдруг улыбнулся снова. Мягко, с предвкушением.       — Расслабься, юный принц, я настроен на разговор. Пока что.       Он встал, прошелся по комнате. Отпил вино прямо из горла. По его виду непохоже было, что ему хоть немного кружит голову, по ощущениям… я уже не мог понять. Кровь бешено неслась по телу, несмотря на то, что руки и ноги немели, мне казалось, что здесь слишком жарко — может быть, так и было.       Слишком много вина на давно пустой желудок.       — Ну же, ты так и будешь молчать?       Я закусил губу, пытаясь собрать разбредающиеся мысли во что-то цельное. Говорить можно о чем угодно, но что будет интересным для него? Что будет полезным для меня? Однако мысли не желали укладываться, и из всей мешанины выплыл только один вопрос.       — Как ты меня нашел?       Аэрон налил вина себе, отпил. Насмешливо скривил губы:       — Я не терял. Наивно с твоей стороны было полагать, что ты выжил бы без покровительства.       Догадка уколола что-то внутри. Ну конечно… Этого следовало ожидать, и я ведь ожидал, правда, просто прошло так много месяцев, и я думал, что меня давно оставили в покое…       — И что ты предложил маршалу за меня? Однажды поздним вечером в захудалой таверне.**       В догадке я даже не сомневался.       Он насмешливо отсалютовал мне бокалом.       — Браво, маленький эльф, наконец-то верный вывод.       — Он не назвал мне имя, — устало выдохнул я. — Сказал, что предложили более интересное, чем я… И что же это?       — Так сильно хочешь знать свою цену?       В голове шумело. Я чуть наклонился в его сторону, не сводя с него глаз.       — Хочу знать силу аргументов, действующих на целого маршала. Которого даже соратники за глаза зовут Бешеным.       — Прости, мой прекрасный гость, — насмешливо протянул Аэрон, — у тебя этих аргументов не будет никогда. А что предложил — того уж нет.       Кажется, я всего лишь медленно моргнул, но он снова оказался близко. Забрал пустой бокал, небрежно откинул его прямо на ковер. Наклонился, коснулся губами моих волос. От него пахло чем-то терпким, похожим на сигареты: жгучая трава и нотка шоколада. Я прошептал беззвучно что-то протестующее — но настолько бессвязное, что сам не понял что.       Но Аэрон ничего не сделал. Почти. Лишь забрался на кровать сзади и осторожно потянул ленту, держащую мои волосы, уже немного отросшие после изгнания. Когда гребень мягко коснулся их, мне захотелось прикрыть глаза. К чему это… Зачем?       Гребень аккуратно заскользил по волосам, по коже головы, и это было так непривычно — когда расчесывает кто-то другой.       Едва слышно потрескивали свечи. Так странно сидеть здесь, в комнате человека, который изменил всю мою жизнь. Так странно знать, что может произойти все, что угодно. И… ничего не делать. Не возражать. Потому что невозможно. Потому что имена близких куда прочнее любых цепей и угроз. Потому что возражения вообще бессмысленны, если не можешь на самом деле противостоять.       Аэрон зашевелился и чуть надавил мне на плечи, вынуждая лечь. Сжимая губы и чувствуя, как колотится сердце, я подчинился, лег — оказалось, что затылком ему на колени. Он неторопливо расправил мои распущенные волосы, чтобы продолжить их расчесывать. Я столкнулся взглядом с ним — и прикрыл глаза.       — Ты снова молчишь.       — Я думаю, что сказать, — поспешил ответить я. — Ты… следил за мной постоянно?       Он провел гребнем медленно, по всей голове, вызывая мурашки.       — Нет. Я часто был в разъездах. Но мои глаза были всегда рядом с тобой. Ты же не думал, что я оставлю тебя совсем без присмотра?       Я нахмурился.       — И… кто? Как? И Ровас пришел тоже поэтому, или…       Аэрон наклонился ко мне так резко, что я чуть не дернулся. Придержал за плечи, не давая вскочить. Коснулся губами виска.       — Чш-ш, не все сразу. — Насмешливостью от него так и веяло. — Узнаешь в свое время. Не люблю давать прямые ответы, это слишком просто. И потом, неужели примитивно прямые вопросы — все, на что ты способен?       Голова ощутимо плыла от вина. Нужно было все-таки поесть… Какая разница, подмешают отраву или нет? В вино что-то подложить можно так же легко, как в еду или воду.       Примитивно прямые вопросы… что он хочет? Чего ждет? Внутри дрожало ощущение, что я балансирую на краю пропасти. Шатнуться в одну сторону или другую…       — Хорошо. Не будет вопросов, — согласился я. С досадой понял, что говорю не слишком связно. Задумчиво куснул губу, пытаясь собраться с мыслями. Уловил хищный интерес от Аэрона — и снова испытал острое желание вскочить, сбежать, оказаться подальше отсюда. Только какой смысл об этом думать, если это все равно неосуществимо. — Расскажи сам, что такого ты видел. Чтоб мне не пришлось спрашивать.       Он усмехнулся. Дотянулся до бокала с вином, неторопливо отпил.       — Например, кровь на снегу.*       Я не удержался от невольного вздрагивания. Он провел гребнем снова, словно подчеркивая, что заметил.       — Кровь на снегу, — повторил с явным удовольствием. — Темно-красное на белом. Человек, который больше никого не тронет. Гнев. Успокоение. И страх беглеца, которого вот-вот поймают. И дома мелькают перед глазами, но не остаются в памяти. Все верно?       Я облизал враз пересохшие губы.       — Ве… верно, — шепот вытолкнулся не сразу — словно озвучить вслух казалось чем-то непозволительным.       Я помнил ту ночь. Помнил и чуть раньше. Помнил, как ярость затапливала все изнутри, раскаленным железом ворочалась повсюду. Помнил крики над ухом: Хелл кинулся на меня, пытаясь оттащить от ученика, которого я неожиданно словно решил убить. Помнил бешеный, животный ужас в глазах Рихаса, застывшего на земле: мне остался буквально один удар до его смерти.       Помнил, как шел куда-то по ночным улицам, не разбирая дороги. И к чему это привело. К неприметному дому, к вкрадчивому голосу «Кажется, ты в беде, юноша? Я могу предложить тебе очень хорошую работу!» Страх в вытаращенных темных глазах — животный ужас. Удар, и еще, и еще… И покой в душе, пока я стоял и смотрел, как падает снег в еще чуть дымящуюся кровь, и так много крови…       И удовольствие. Тогда — и сейчас, но уже не мое. Запоздало я понял, что пальцы Аэрона неторопливо гладят мою шею. Распахнул глаза от этого осознания. Попытался сесть.       Рука, на вид такая худощавая, с силой надавила мне на гортань, останавливая. И еще больше пригвоздил к месту шепот:       — Не спеши, юный принц. Я не позволял тебе идти.       Я снова закрыл глаза, беря себя в руки и усилием воли заставляя не дергаться, а лежать спокойно. Это всего лишь воспоминание. Подстегнутое вином и напряжением. Про того шаен можно не думать больше. Он умер, туда ему и дорога. Едва ли Аэрон побежит сдавать меня в тюрьму за это. Впрочем, тюрьма в сравнении с ним была бы неплохим вариантом…       Пальцы на горле мешали думать.       — Что-нибудь еще интересное? — я слышал, что голос у меня предательски напряжен. Но хотя бы удалось произнести это ровно.       — М-м. Общение с маршалом. Первое лицо Ганарры!** — с явным удовольствием произнес Аэрон. — Он вел свою игру, которую ему обломали, а ведь все складывалось так удачно: изгнанник, которого эльфы сами отправили ему в руки, спасибо их нелепым традициям и законам…       — Ты хотел сказать, которую ты обломал?       Он рассмеялся тихо, почти шелестяще.       — Ну не мог же я допустить, чтоб ты нашел себе другого покровителя, маленький эльф?       — Почему то маленький, то юный? Ты не выглядишь… сильно старше меня.       Не то чтобы меня это сильно волновало. Не то чтобы мне вообще было дело до любых прозвищ. Как говорили у людей: хоть горшком назови, только в печь не сажай.       Но говорить я был готов на любые темы. Чем дальше, тем больше мне хотелось просто расслабиться, лежать и ни о чем не думать. Не ждать, что разговор перейдет куда-то еще. Лучше просто — разговор. Я слишком устал от постоянного напряжения, это выматывало куда больше, чем когда что-то действительно происходило.       — По уровню знаний. Потому что ты ничего не знаешь. Не знаешь, кто я, не знаешь, почему ты здесь. Не знаешь ничего. Родители не дали тебе ровным счетом ничего, чтобы считаться взрослым. Оберегали от лишних знаний. И при этом беспощадно выкинули из дома, не сделав ничего, чтобы уберечь и от этого.       — И ты, как я понимаю, не желаешь это исправить. — Я хмыкнул. — Тоже оберегаешь, да неужели?       Аэрон медленно улыбнулся.       Как хорошо все-таки пить на пустой желудок. Я смотрел ему прямо в глаза, лежа головой на его коленях, и не испытывал ни напряжения, ни выжигающего все мысли ужаса. Вино выбило страх. Лежать было почти спокойно. Если б еще не знать, что его улыбка просто смягчает оскал хищника.       — Скорее не считаю нужным развеивать твои иллюзии, юный принц, — мягко поправил Аэрон.       — У меня есть имя.       — Данное тебе родителями, не так ли?       — Не хуже, чем данное тобой прозвище, — спокойно заметил я. И по какому-то наитию добавил: — Тебе не нравятся мои родители или вообще все эльфы?       Его губы изогнулись в настолько острой улыбке, что захотелось поежиться.       — Какая проницательность, браво. Я даже отвечу. И то, и другое.       От неожиданной мысли, пришедшей в голову, я сел так резко, что он не успел меня остановить. Развернулся на кровати, успев уклониться от его рук.       — Хочешь сказать… все поэтому?       — Что — все?       — Пустыня. Сейчас. Вся эта слежка.       Его улыбка стала острее.       — Не кричи, юный принц, ты меня раздражаешь.       — Что они тебе сделали? Кто именно?       От вина кружилась голова — или от охватившей меня злости и ощущения, что я вот-вот пойму что-то важное. Что-то жизненно необходимое. Причину…       Аэрон молчал.       Неожиданно для себя я подался вперед, схватил его за ворот рубашки.       — Ответь!       Он иронически изогнул одну бровь.       — Ты серьезно думаешь, что можешь задавать вопросы?       Во взгляде пугающе-черных глаз чувствовалась угроза, угроза исходила от него, но сейчас я уже не мог остановиться. В Бездну. От угрозы я все равно не сбегу.       — Моя семья что-то тебе сделала? Или какие-то действия эльфов среди людей? Или…       Не сбегу. Но я оказался не готов, что он резко рванется вперед, опрокидывая меня на кровать. Сдавит мне горло так цепко, что не оторвать. Дыхание перехватило, то ли от руки на горле, то ли от неожиданности.       Его черные глаза в полумраке, так близко, вызывали желание зажмуриться, только бы не видеть. Но это не спасет. Я все равно чувствую… его злобу, такую черную, такую давящую. Настолько яркую, какая может быть только у людей, но… не у всех, не у всех…       Я все-таки зажмурился.       — Я же сказал: не кричи. Раздражаешь, — тихо, но давяще сказал он совсем близко. Мне кажется, я мог ощутить его дыхание. — Ты гость в моем доме. Неосмотрительно раздражать хозяина.       Пальцами он прошелся по моей щеке — я невольно отвернул голову. Это не спасло, конечно: пальцы прошлись по шее до его второй руки, по-прежнему лежащей на горле. Коснулись ключиц. Скользнули по пуговицам рубашки, расстегнули верхнюю…       Я не выдержал. Схватился за его руку, поймав ее вслепую — открыть глаза казалось слишком невыносимым.       — Поговорить! — выпалил торопливо. — Ты хотел поговорить… Аэрон.       Он чуть дернул рукой, явно намекая отпустить ее. Помедлив, я отпустил. Положил руку на живот, испытывая томительное, тягостное ощущение: я не знал, куда деть руки, не знал, куда деть всего себя. Больше всего мне хотелось исчезнуть, просто исчезнуть.       Я чувствовал, что он раздумывает. Фоновое раздражение осталось по-прежнему, злоба убавилась. Но я был уверен, что результат раздумий мне не понравится.       Что-то укололо ключицы — я резко распахнул глаза.       Нож. Длинный, тонкий кинжал, зажатый в руке Аэрона. Он улыбнулся, поймав мой взгляд, и медленно повел нож от ключиц вниз. Прямо между частями рубашки, чтобы пуговицы срезались по пути. Не причиняя вреда коже… но обнажая ее.       Я невольно дернулся, чтобы перехватить его. Взгляд уколол — черный, злой: не смей. Меня бросило в холодный пот, руки снова начали словно бы неметь. И все же я схватился за рукоять ножа — и за его руку. Вздрогнул, понимая это — и ловя еще один острый удар его взгляда.       Я отдернул руку, как если бы обжегся.       — Поговорить… Давай поговорим! — я выпалил это не раздумывая. Страх сдавливал горло.       Страх смотрел на меня его глазами, таился в его улыбке. Ждал.       Вместо ответа Аэрон рывком дернул нож вниз. Я невольно содрогнулся, сжимая зубы. Нож остановился на моем животе. Кажется — несколько пуговиц отлетели.       Он наклонился медленно, неизбежно. Губы к губам — я закрыл глаза, чувствуя, как окаменело все тело, как застыла шея… И понимая, что не могу шевельнуться — словно парализован страхом.       Аэрон неожиданно отстранился. Провел пальцем там, где только что касался губами. Я чувствовал это место — свои губы — словно замороженным. Вернее… не своим. Как будто мое тело больше не принадлежало мне, как будто его отбирали, отвоевывали, словно земли гибнущего королевства — часть за частью, город за городом.       — Ты боишься меня, — неожиданно мягко сказал он. От этой мягкости по коже пробрало холодом. — Почему?       Какой-то полуистерический смешок вырвался сам собой. Как и язвительность в ответе:       — И правда, у меня же совершенно нет причин.       Он провел кончиком ножа по моей щеке. Я никогда раньше не боялся остроты металла, и даже отблеск холодной луны на лезвии в последнее время не беспокоил мои сны. Но от этого касания все равно замирало сердце. Замирало неприятным, леденящим ощущением собственной беспомощности.       — Боишься повторения?       «Какая разница! — хотелось закричать мне. — Делай уже, что собираешься сделать, хватит тянуть!» Но стремление выжить — то, что держало меня все эти месяцы, — все еще не сдавалось. Заставляло отвечать. Вынуждало разговаривать. Подталкивало сделать что угодно, только бы выжить.       — Да.       Мне казалось, в разговоре близится какая-то поворотная точка. Что-то, после чего можно будет избавиться хотя бы от части этого напряженного, безумно выматывающего ожидания. Какой-то ответ. Развязка.       От Аэрона по-прежнему ощущалось скрытое, привычное раздражение, нотки интереса, щепотка насмешки. И — задумчивость. Может, из-за последней мне и казалось, что вот-вот что-то решится? Пусть даже хотя бы мелочь.       Он встал и отошел. Кажется, выпил еще вина. Я ждал. Не может же он просто промолчать… Или может? Когда я уже обреченно решил, что ответа не будет, что я так и буду лежать здесь, пока он не определится, чем хочет заняться дальше, — он неожиданно сказал:       — Можешь не бояться. Как в пустыне — так больше не будет.       — Почему?       — А ты что, хочешь повторения? — я и с закрытыми глазами мог легко представить, как он приподнял насмешливо левую бровь. Настолько легко, будто видел это сотни раз.       — Не хочу, — торопливо ответил я. — Я хочу знать причины. Что случилось однажды, всегда может повториться снова, разве не так?       — Именно так, — как-то задумчиво сказал Аэрон. — Все делают одно и то же, снова и снова, как замкнутый круг… Но не беспокойся. Это не входит в мои планы. И, предвосхищая твой очередной надоедливый вопрос… Мы будем общаться. Мы будем трахаться. Ты будешь делать то, что я захочу. Когда я захочу. Как я захочу. Пока я не решу, чем это закончить.       Дыхание перехватило. Любые слова протеста, которые я мог бы сказать, застряли в горле. Рассыпались — грохочущим шумом в ушах, биением крови во всем теле. Я услышал — или почувствовал кожей, — как Аэрон подошел ближе. Знал: сейчас что-то будет. И все же не удержался, вздрогнул, когда его пальцы обхватили мой подбородок. Уверенно, цепко.       Но я по-прежнему не мог, не мог, просто не мог открыть глаза. Мог только не шевелиться. Не дышать.       — Не перечь мне… — почти давяще сказал он, склоняясь надо мной ниже — ближе, — и все будет не так плохо, как могло бы быть. Возможно… — он замолчал.       А потом тепло дыхания на моих губах — и поцелуй, ожидаемый и неожиданный. Неторопливый. Подавляющий. Отбирающий меня у меня же. Ставящий печать договора, закрепленную моим ужасом и невольной надеждой от этого «возможно». Я не шевелился… но и не сжимал губ. Словно подтверждая этот договор. Подписывая свою капитуляцию.       Аэрон отстранился. Я судорожно хватанул воздух ртом, понимая, что не дышал, кажется, все это время. С самых слов «ты будешь делать то, что я захочу».       Я чувствовал его бесстрастный, равнодушный взгляд, которым он словно проверял, слышу ли я его. Ловлю ли каждое слово.       О да. Я ловил. Бессмысленно сопротивляться после поражения.       — Возможно, — повторил он, — однажды я даже отпущу тебя. И… — он снова замолчал, и, не выдержав, я все-таки открыл глаза. Аэрон поймал мой взгляд и только тогда договорил: — Возможно, я отпущу всех троих.