Мягкая улыбка страха

      Аэрон мог сделать что угодно. Вместо этого он вдруг выпрямился, отошел в угол комнаты, к секретеру с зеркалом, бросил небрежно:       — Можешь идти.       Приподнявшись, я какое-то время наблюдал за ним. Он сел ко мне спиной, рассматривая какие-то бумаги. Издалека в полумраке не разглядеть, что на них.       Он меня отпускает? Вот так просто?       Не обольщайся, тут же напомнил я себе. Это лишь передышка.       Комната по-прежнему плыла перед глазами. Ноги казались ватными и чуть ли не подгибались, пока я медленно шел к двери. Но с каждым шагом хотелось идти все быстрее. Бежать отсюда, пока есть возможность.       Его голос поймал на пороге, когда я уже надел сапоги и толкнул дверь.       — Совсем забыл. Ты так и не осмотрел весь дом.       В горле мгновенно пересохло. Я обернулся. Аэрон смотрел на меня в упор. Огоньки свеч, стоявших за его спиной, на секретере, окутывали черную фигуру едва заметным сиянием, придавая ему еще более угрожающий вид.       — Четвертый этаж, — добавил он. — Прогуляйся по нему, осмотрись.       Так и не найдя, что сказать, я молча вышел из комнаты. Замер, глядя в сторону лестницы. Спуститься вниз, в отведенную мне комнату?..       «Ты будешь делать то, что я захочу. Когда я захочу. Как я захочу. Пока я не решу, чем это закончить».       Что ж… Я сжал зубы. Так хотелось уйти. Но мне очень нужно выжить. Любыми путями.       Шагнул в коридор. Ноги утонули в очередном ковре. Комнаты на этом этаже находились только с одной стороны. И длинные витражные окна — с другой. Местами — абстрактные узоры, местами — листья. Дневной свет преломлялся в цветном стекле, и коридор заливало неярким пестрым светом. Подсвечников здесь не было, в отличие от других этажей. Вместо них на стенах — картины. Я медленно пошел по коридору, разглядывая их. Портреты, изображавшие мужчин и женщин в одеждах знати. На лицах застыли надменность и холодная отстраненность. Это выглядело так странно для меня. Впрочем, я знал, что у аристократии шаен принято развешивать в доме портреты предков, и чем их больше, тем дальше род уходит корнями в прошлое.       У нас, впрочем, тоже смотрели на род, но вот в заслуги это ставилось редко. Так или иначе, почти все могли назвать с десяток поколений предков, и смотреть, у кого больше, было бессмысленно. Куда больший вес имела должность ныне живущих. У нас в принципе все происходило несколько иначе. И кто-то, кого среди людей назвали бы, например, графом, спокойно обходился без прислуги, делая все по хозяйству своими руками. Другое дело, если по должности не до домашнего хозяйства — тогда этим занимались другие, у кого не было определенной должности.       Тяжелые платья и мужские костюмы чуть менялись от картины к картине — по ним можно было определить примерно дату, а по роскоши убранства — составить представление о богатстве рода. Жаль, подписей не попадалось нигде. Может, я бы наконец узнал, кто же он, что это за род.       Ближе к концу коридора мужчины на портретах приобрели знакомый облик — судя по всему, это были более поздние по времени картины. Темные глаза, черные волосы, узнаваемые очертания носа, скул, губ и подбородка — все складывалось в надменное лицо Аэрона… И у всех у них был одинаково холодный и пронзительный взгляд. Словно смотрел в самую душу. Женщины отличались большим разнообразием, вероятно, приходя в род невестами, однако прохлада сквозила и в их взглядах. Глядя на один из портретов, где застыла на долгие годы очень хрупкая девушка в тяжелом платье и с неожиданно тяжелым, почти давящим взглядом, я задумался: специально их делали такими писавшие их художники или же все они держались примерно схоже на самом деле? Может быть, женщины, приходившие в род со стороны, просто перенимали эту манеру поведения?       Под этими взглядами становилось не по себе, слишком живыми казались их глаза. Впрочем, до конца коридора оставалось уже немного. Заглядывать внутрь комнат я не стал, пользуясь тем, что шел здесь один. Ни к чему это бесполезное созерцание мебели и роскошного убранства.       Очередной портрет заставил меня замереть в недоумении, когда я уже осмотрел почти все и собирался повернуть обратно и уйти наконец с этого этажа. Он висел возле двери, расположенной в конце коридора. Очередное тяжелое платье, драгоценности — и пустота на месте головы. Подтеки лака на тонкой шее, сильно поплывшие краски… Лицо словно уничтожили целенаправленно — сняв картину и покрыв его чем-то разъедающим. Может быть, какой-то из кислот, я не слишком разбирался в них. Не различить ни черт лица, ни глаз — только большое размытое пятно, так контрастирующее с остальными, целыми, участками картины. Волосы, ниспадавшие на плечи, частично сохранились — светлые, легкие, как струящаяся вода. С трудом оторвав взгляд от уничтоженного «лица», я засмотрелся на руки изображенной женщины. В тонких пальцах она сжимала небольшой кинжал. Четкость и проработанность деталей выдавали высокое мастерство художника.       — Моя мать, — голос Аэрона, раздавшийся позади неожиданно для меня, заставил вздрогнуть и резко развернуться.       Он стоял в двух шагах — черная фигура, подсвеченная багровым из-за темно-красной фрески в ближайшем окне. Смотрел на портрет.       — Отец испортил картину, когда мне было пять лет. Злился на нее, — спокойно пояснил Аэрон, словно не заметив моего вздрагивания.       Помолчав недолго, я все же нашелся что спросить:       — И не стали писать новый портрет?       Присутствие его рядом заставляло напрячься. Кто знает, что ему нужно. Может быть, моя передышка уже закончена. Может быть, надо было поспешить с осмотром коридора, хотя я и так разглядывал картины недолго. Может, стоило сразу спуститься вниз по лестнице. Только едва ли это помогло бы избежать знакомства с картинами — он мог бы спросить что-нибудь о них, а поняв, что я нарушил его желание, притащить меня сюда сам.       Почему он вообще захотел, чтобы я поглядел на его предков? Есть в этом что-то важное — или просто мимолетная прихоть, не имеющая значения?       — Не с кого было писать новый, — прежде чем ответить, он долго молчал. — Она никогда не жила с нами постоянно. Лишь приезжала. Потом перестала.       — Мне казалось, это редкость среди людей?       — Правильно.       Но добавлять он ничего не стал. Перевел взгляд на другую картину. В самом темном углу. Невольно и я глянул туда же.       Черные волосы ниже плеч, жесткий взгляд, хорошо знакомые черты лица — я не сомневался, что вижу его отца. Слишком велико сходство.       И эти глаза…       «О врагах нужно говорить с детства», — эхом прозвучали в голове недавние слова Аэрона.       — Твой отец, — почти без тени вопроса выдохнул я. — Он бывал в лесу? Он был знаком с эльфами? В Хрустальном лесу, имею в виду. Он… — я запнулся, волнение не давало договорить.       — Верно, — он повернул голову и взглянул на меня в упор. Пронзил взглядом, и я снова ощутил себя приколотой к доске бабочкой. — Он был знаком с эльфами. Он умер среди эльфов.       …Человек с усилием поворачивает голову и смотрит на меня. Его лицо пересекают морщины. Я понимаю, что он уже немолод. Люди стареют быстро… В его широко раскрытых бездонно-черных глазах я вижу свое отражение: маленький хрупкий мальчик с пепельно-светлыми волосами до плеч…       Неужели так и было? Тогда это многое объясняет. У Аэрона есть причины ненавидеть мой народ. А если тот человек, казненный у меня на глазах много лет назад, действительно был его отцом — значит, есть причины ненавидеть конкретно мою семью.       Непонятно лишь одно: как он договорился с Эльтаром. Или это Эльтар договорился с ним? Оставлю пока вопросы, как они вообще связались друг с другом. Куда больше тянет спросить другое: почему именно я?! Я ведь был совсем ребенком. Не я убил его отца. И даже если ему все равно, кто на самом деле виноват, — почему он оставил в покое всех остальных? В том числе и того, кто отдал приказ об убийстве, — моего отца…       Взгляд Аэрона, казалось, прожигал меня насквозь. Темный, сумрачный. Он словно сковывал тело, под ним казалось невозможным шевельнуться. Я бы закрылся от него чем угодно, если бы мог. Как мелкий зверек под взглядом змеи… О чем он думал, глядя на меня так долго и так тяжело? Хотел бы я знать… Но оставалось только теряться в бесполезных догадках.       Я не хотел — и, кажется, почти не мог — ничего сказать под этим взглядом. Но стоять молча было невыносимо, и я все же выговорил с трудом:       — Почему именно я?..       Аэрон продолжал молча смотреть.       Илэйнэ, я никогда не получу от него ответов! Захотелось затрясти его, вынуждая ответить, только кто бы мне дал это сделать. Но отчаянное нетерпение помогло сбросить оцепенение.       — Что ж, — я отвернулся, с нарочитым интересом оглядел еще раз портрет его матери. — У тебя интересное семейство, кажется. Было? Или мать еще жива?       Мне даже удалось сделать несколько на вид расслабленных шагов — чуть дальше, по направлению к портрету его отца и той двери, чтобы обойти Аэрона и двинуться уже в сторону лестницы.       Тихий смешок за спиной заставил снова напрячься.       — Неплохо делаешь вид, — небрежно бросил Аэрон. — Но твой страх слишком бросается в глаза.       — Неплохо пугаешь, — в тон ему ляпнул я. — Но вот поддерживаешь разговор так себе. Прямо-таки посредственно.       Не знаю, что меня дернуло вывалить эту дерзость. Мне захотелось зажмуриться еще на середине фразы, но я все же договорил — спокойно, даже голос не дрогнул.       Аэрон рассмеялся. От этого смеха пробрало холодом.       — Ты дерзок, юный принц. Тем интереснее.       Судя по голосу, он был совсем близко. За моей спиной. Не знаю, как удержался от того, чтобы не обернуться.       — Что за этой дверью?       Темная гладкая поверхность, тщательно вырезанная из древесины ручка — в виде изогнутых листьев, таких аккуратных, что куда там тому скромному листочку, что подарил мне Хелл на Солнцестояние. Еще одна деталь к роскоши убранства.       Мне вдруг до тоскливости остро захотелось закрыть глаза — и оказаться дома. У Лиэсса дома — и чтоб тихо звенели бусины, чтоб покой на душе и он рядом…       — Мой кабинет. И, пожалуй, дом мы осмотрели, так что можешь идти. Отдыхать. Пока есть возможность.       От обыденности, с которой он это сказал, я все-таки вздрогнул. Но когда обернулся — увидел лишь его спину. Он все же наконец оставил меня в покое. На время…       

***

      Ветер бушевал с такой силой, что верхушки сосен сгибались во все стороны. Я смотрел на них, стоя у окна в своей комнате.       Вспомнив вчерашний вечер, я задумчиво коснулся пальцами губ. Все так непонятно. Этот долгий обход дома. Вино и разговоры, обрывающиеся из-за того, что он не отвечает толком на вопросы. И то, что он так и не сделал почти ничего, если не считать разрезанной рубашки и пары поцелуев… К чему это все? Может быть, ему просто скучно и нечем заняться. А может — я склонялся больше к этому варианту — просто интересно наблюдать, как я замираю в его присутствии.       Страх, сказал он. Бросается в глаза…       Наверное, это можно назвать страхом. Я совершенно запутался и, пожалуй, уже не мог определить, что чувствую. Что-то выматывающее безумно, заставляющее вздрагивать от слов или движений, словно выворачивающее меня наизнанку.       Добравшись вчера до комнаты, я долгое время просто сидел на полу под подоконником. Ждал. Ждал, сам не зная — чего. Может, что это просто нелепая шутка, еще одна игра. Что он вот-вот распахнет дверь и улыбнется прохладно, и все начнется снова…       Кажется, я даже заснул здесь же, на полу. Только ночью, проснувшись от холода, забрался на кровать. Укрылся нормально, одеялом, а не накинул простынь.       И вот снова наступило утро, но Аэрона по-прежнему нет, и я даже не могу ощутить, где он. Почему такой долгий период покоя? Когда что-то произойдет? Постоянное ожидание выматывало. Я отвернулся от окна, в который раз обвел взглядом комнату, задержавшись на каменных крыльях. Сегодня, без солнца, они казались невероятно тяжелыми, словно крылатая вот-вот рухнет. Девять хвостов зверя тоже выглядели тусклыми. Солнце красит куда больше, особенно камень…       На улице бушевал ветер, а мне хотелось выйти и пройтись там. Чувствуя эти порывы, словно желающие содрать кожу. Еще лучше было бы сесть на коня и ехать, далеко, долго, и чтоб ветер в лицо или бок.       Виски надсадно щемило болью. Наверное, из-за вина. Или уже от голода.       Я прикрыл глаза. Ожидание выматывало, но мне нужны силы. Будет тяжело. Теперь, когда я знал, что ему нужно. Не то чтобы это было неясно до вчерашнего разговора — скорее я не знал, что же дальше. Теперь все прояснилось. Осталось только найти в себе силы, чтобы выжить.       Никаких иллюзий у меня не было. Аэрон ясно сказал: он отпустит всех троих, если, конечно, захочет. Значит, у меня нет никаких возможностей сопротивляться…       Я мрачно усмехнулся, опускаясь на пол и начиная отжиматься. Можно подумать, возможности были до этого. Не тогда ли, когда двое его людей выкручивали мне руки? Конечно, я мог бы списать все на непонятное нечто, из-за которого кружилась голова. Конечно. Но не думаю, что он держит возле себя бесполезных людей — скорее всего, они бы и так могли со мной справиться.       Кроме того, он мог бы вообще распустить всю стражу — я не сбегу и не сделаю ничего против него. Ведь я по-прежнему не знаю, где Лиэсс и Миэлла.       От отжиманий голова, кажется, разболелась еще сильнее. Еще и закружилась. Нахмурившись, я встал, присел на кровать, чтобы унять головокружение.       Все-таки что-то было в вине?.. Вчера я пил только его. Впрочем, сегодня пил воду. Добавляют мне что-то или нет?       Попробовать пить из умывальника? Но без еды я тоже долго не протяну. А мне нужно выжить. Ради всех нас.       Я покосился на прикрытый салфеткой небольшой поднос, стоявший здесь с вечера. А есть ли смысл отказываться от еды только из-за того, что в нее могут подмешать какие-то вещества… Я ведь все равно согласился на что угодно.       При мысли об этом «что угодно» хотелось зажмуриться и просто пропустить часть жизни. Я старался просто не думать. Не стоит заранее: так будет только тяжелее. В конце концов, я уже пережил насилие. Чего еще мне бояться? Может ли быть хуже?       Здравый смысл подсказывал, что всегда может быть хуже.       Так, как в пустыне, больше не будет.       Мне хотелось зацепиться за эти слова, как пожизненно заключенный цепляется за последнюю надежду на помилование, на амнистию по какому-нибудь важному поводу. Больше не будет… Почему? Такая игра? Сперва сломать, потом — приручить. Или просто считает, что неинтересно доломать полностью.       Столько вопросов — и никаких ответов.       Желудок почти сводило от голода. Доотжимавшись, я подошел к столику, приподнял салфетку. Тонкие пластины запеченного мяса, умопомрачительный аромат, крапинки специй, а большинство из них стоят дорого и недоступны простонародью… Голод выжить не поможет…       Я подцепил тонкий ломтик, поколебался — и съел. Чувствуя, как тает на языке нежное мясо. Да уж. Еда здесь была на порядок выше, чем я привык за последние месяцы. Как и ванная. Как вообще все. Но я бы что угодно отдал, лишь бы оказаться сейчас в доме Лиэсса, услышать едва уловимый перезвон бусин и шелест лент, перебор гитарных струн. Коснуться его руки и увидеть лукавую улыбку. Просто обнять. Вдохнуть запах кожи. Коснуться губ…       Сейчас его отсутствие вызывало такую острую тоску, какой не было, когда он просто не ночевал дома, только под утро приходя из таверен, где играл. Наверное, потому что я знал: больше не придет. Не разбудит еле заметным прикосновением к волосам, поцелуем. Не обнимет крепко, прежде чем уснуть рядом. Сейчас он неизвестно где, как и Миэлла, и остается только надеяться, что им не больно и не страшно.       Невыносимо сидеть здесь и ничего не знать.       Но прежде чем я решил все же выйти на улицу и осмотреть территорию, дверь открылась. Тяжелый взгляд черных глаз словно пригвоздил к месту.       — Что я вижу. Ты решил все-таки не морить себя голодом? И даже не пришлось настаивать.       Голос, в отличие от взгляда, придавил мягкой вкрадчивостью.       — Не с голоду же умирать, — хмуро ответил я, подавив желание отойти подальше.       Аэрон аккуратно прикрыл за собой дверь. Несколько его шагов в мою сторону — словно шаги неизбежности. Остановился он совсем близко, по-прежнему не сводя с меня глаз.       — Но до этого ты не ел, — заметил он с едва заметной иронией. — Что же мешало?       Собравшись с духом, я сказал спокойно:       — Опасения, что в еду что-то подмешано.       Он насмешливо приподнял брови.       — А сейчас ты уверился в обратном?       — Нет, я просто выжить хочу. — Не дожидаясь его ответа, я перешел к встречным вопросам: — Ты просто так зашел или по делу? Может, эта комната будет все же моей территорией, пока я у тебя в гостях? Пусть и недобровольно.       Улыбка переросла в оскал.       — Хочешь сказать, я не должен сюда заходить?       Глаза в глаза: ты перечишь мне? Я не отвел взгляд, безмолвно пытаясь дать ответ: берегу остатки своих границ. А вслух сказал, старательно выдерживая нейтральные интонации:       — Хочу сказать, что я могу выйти при необходимости, когда… ты скажешь. Но в этой комнате я предпочту находиться один.       Он усмехнулся. Прошелся по комнате, разглядывая лепнину под потолком, кровать, закуток с ванной. Пользуясь тем, что он наконец-то перестал сверлить меня взглядом, я чуть сместился от стола к подоконнику, прислонился к нему: оставлять Аэрона за своей спиной не хотелось.       — Что ж, — безмятежно сказал он. — В этом есть смысл.       От его слов я только больше напрягся. Что-то крылось за ними — выжидающее предвкушение непонятно чего, азарт, насмешка. Где-то определенно скрывался подвох.       Аэрон тем временем подошел к кровати. Задумчиво провел пальцами по кованой спинке. Поднял вторую руку — что-то звякнуло, соскользнув с его ладони. Только сейчас я запоздало понял, что он все это время сжимал это что-то в руке.       — Я тут подумал, — продолжил он безмятежно, — что не хочу постоянно спускаться, чтобы позвать тебя к себе в спальню. А старая Шеллен, вот незадача, давно осталась без языка… Поэтому, — он оскалился, протянул непонятную вещь к спинке кровати, закрепил ее там, — я буду звать тебя на расстоянии. Полагаю, не эльфу объяснять, как эта штука работает.       С тем же запоздалым пониманием я ощутил, что от вещицы едва уловимо веет магией. Такое забытое ощущение… Я шагнул вперед, желая посмотреть на нее. Словно весточка из дома…       Тонкая позолоченная или золотая цепочка, пара искусно вырезанных листьев. Может даже, это изначально были живые листья, просто облаченные в золото. Я тут же вспомнил множество похожих вещей: подвески и статуэтки, золоченые листья, едва заметный звон от них, когда срабатывала магия. Одна вещица в одной комнате, другая — в другой, и стоит коснуться первой, как вторая позванивает, давая понять, что тебя зовут…       — Вижу, тебе понравилось. Ностальгия по дому? — почти мурлыкающий от удовольствия голос Аэрона вырвал меня из воспоминаний.       Я вздрогнул, понимая, что стою совсем рядом с ним. И не сдержался, отступил на шаг.       И тут же пожалел об этом, когда он шагнул ко мне, сокращая расстояние обратно до невыносимо близкого. Он оскалился в очередной улыбке.       — Ну что же ты. Это просто для удобства. Ты же хотел, чтобы я не заходил сюда больше? Я и не зайду. Но только если не придется ждать тебя слишком долго.       Он шагнул еще ближе, подцепил пальцами мой подбородок.       — Идем.       — Куда? — с трудом выдохнул я. Отвести взгляд казалось чем-то невозможным: вновь это треклятое ощущение, словно я приколотая к доске бабочка.       Азарт и насмешка усилились. Вот где был подвох.       — Ко мне. А зачем, ты думал, я пришел?