Мягкая улыбка страха

      Снова эта комната. Тяжелая дубовая дверь — и темнота, окутывающая сразу, стоит переступить порог. Ковер, в котором ноги вязнут, словно в болоте. Отсвет свечей в зеркале и на рамах картин, на которые я так и не добрался взглянуть. Скинув сапоги, я на мгновение замер. Страх пробежался холодком по затылку, но у меня не было выбора.       Илэйнэ, помоги мне. Я упрямо поджал губы и шагнул в сторону кровати, заставляя себя сделать шаг, а за ним еще один, и еще, и еще.       Аэрон зашел первым, пока я замешкался на пороге, полулег на кровать и теперь наблюдал за моим приближением — палач, ожидающий на плахе, — а на прикроватном столике снова стояли бутылка вина и два бокала. Опять вино, а впрочем, тем лучше. Не могу представить, как добровольно касаюсь его руками, как он трогает меня везде… В горле пересохло даже от этих сдержанных мыслей. Так что пусть будет вино. Пусть алкоголь ударит в голову, изгонит лишние мысли и этот страх, что ворочается тяжелым комом в горле.       Я сел на кровать почти спиной к нему и постарался сдержать дрожь от мысли, что он совсем близко, рядом, что может в любой момент протянуть руку. Может. И сделает это. И да поможет мне Илэйнэ. Я должен справиться с этим, я должен вынести что угодно. Ради нас…       Когда я брал бокал — молча — моя рука не дрожала. Шоколад и примесь трав прокатились по горлу жаром, но я почти не обратил внимание на вкус в этот раз. Допил до дна не отрываясь.       Аэрон улыбался, и в улыбке я ощущал понимание. Я словно был у него на ладони. Приколотая бабочка, добыча, которой некуда бежать… И чем скорее меня перестанет это сковывать, тем лучше.       Второй бокал я налил сам, все в той же гробовой тишине, и опустошил так же быстро.       А потом его рука мягко легла мне на затылок, ласкающе скользнула пальцами по шее. Я с трудом подавил желание отшатнуться. Его предвкушение сковывало похлеще его же всепонимающего взгляда.       Вино на почти пустой желудок дало в голову быстрее, чем я ожидал. Пальцы Аэрона казались холодными и в то же время обжигали каждым касанием. Прошлись по шее, скользнули на горло, чуть сдавили. Очертили скулы, прорисовали линию рта. Словно изучали мое лицо на ощупь, как делают слепые, только иначе, двусмысленно, такими неторопливыми мягкими движениями, что едва удавалось не вздрогнуть. И уж точно слепые не коснулись бы моего рта поцелуем, не прикусили чуть изучающе нижнюю губу, оглаживая ее языком. Я в каком-то оцепенении давал себя целовать, не отвечая, но и не сжимая губ плотно.       Голова кружилась, и комната медленно плыла, рассыпаясь в мешанину пятен перед глазами. Как же быстро это вино ударило в голову… Наверное, я совсем не умею пить.       Он снова отсел мне за спину. Потянул мою рубашку вверх, буквально мгновение — и его рука легла мне на поясницу. Прошлась все теми же обжигающе-холодными касаниями. Скользнула на живот, чуть оттянула пояс штанов.       Артанэ, почему нельзя просто сделать это побыстрее!..       Я сжал зубы до боли в челюстях, чувствуя, как меня начинает бить дрожь. От этих мягких касаний, от легких процарапываний ногтями по спине и бокам.       А впрочем, Лиэсс тоже никогда не спешил, и когда я наконец понял, почему, когда успокоился, это перестало быть непонятной пыткой. Это стало будоражить, волновать… Нужно успокоиться и сейчас.       Аэрон провел ладонью по моему бедру, задел пах, и я, все же не выдержав, схватил его за руку. Теплое запястье, тонкое, как и у меня, и такое же сильное — не остановить…       — Что такое?       Как близко его голос за моей спиной, буквально над затылком, — кажется, я почти могу ощутить его дыхание. Я не мог перестать дрожать — не то от холода, не то от обреченности, льдом сковавшей все внутри. Его ладонь почти угрожающе накрыла мой пах, чуть сжалась в кулак. Тугой ком жути поднялся откуда-то изнутри, перекрыл мне дыхание, морозом осел на затылке. И я почти выдохнул:       — Мне страшно…       Замер, боясь шевельнуться, чувствуя себя пригвожденной бабочкой, снова бабочкой, — и чужой взгляд рассматривает пестрые мертвые крылья — без всякой жалости, как и положено, и не надо было садиться спиной, мне даже не видно, что он делает, что он думает, куда смотрит, где коснется…       От прикосновения его губ к шее я вздрогнул всем телом.       Аэрон прошелся цепочкой поцелуев по затылку, по волосам. Его ладонь по-прежнему чуть сжимала мой пах, и я не смог бы даже попытаться встать. От шепота над ухом по коже пробежали мурашки.       — Что тебя пугает?       Я не мог ответить на этот вопрос. «Все! — хотелось выпалить. — Ты, меня пугаешь ты». От ощущения собственной беспомощности к горлу подкатывала фантомная тошнота. Если бы я мог проблеваться по-настоящему… Впрочем, тогда, в пустыне, его не смущала ни кровь, ни грязь вокруг. Ни использованное не раз тело, испачканное чужим семенем. Едва ли смутит рвота — ее так легко смыть, просто окатить водой, так он тоже делал тогда…       Его руки сжались на моих плечах. Только после этого я осознал, что не просто дрожу — что все мое тело крупно трясет, неостановимо и некотролируемо.       — Успокойся.       Его голос ощущался как нечто чужеродное и бесконечно далекое на фоне мелькающих перед глазами цветных пятен.       — Ну же, юный принц, ты знаешь, что у тебя нет выбора.       Неизбежность словно застревала в горле костью.       — Хватит меня так называть, — неожиданно для себя выкрикнул я. — У меня есть имя!       — Чего стоит имя без рода?       — Того же, чего и твоё, Аэрон, — я почти задыхался. — Ты не назвал свой род, я не знаю твоих родителей. У вас же это ценится, так почему ты скрываешь своих предков?       — Не все одинаковы, верно? И среди эльфов. И среди людей тоже, — мягко оскалился он, убирая руку.       Его поведение выматывало своей непредсказуемостью и в то же время неизбежностью. Я словно вернулся на несколько месяцев назад. В то начало зимы, когда Лиэсс приучал меня к своим рукам. Медленно, постепенно и неизбежно. Делал массажи, гладил моё тело — и это было приятно, но ожидание прикосновений, связанных с сексом, бросало меня на грань злобы. Лиэсс всегда останавливался вовремя, насколько это было возможно, но не прекращал попыток. И однажды я просто ощутил, что все же привык, что куда чаще его касания приносят удовольствие, чем напряжение.       Но Аэрона это не касалось. Он тоже касался постепенно, словно приручая, — но каждое движение дышало угрозой, каждое прикосновение пробуждало неприятные, болезненные воспоминания. И я знал ясно одно: даже если его руки будут нести удовольствие, сделано это будет не ради меня. Не как сделал бы Лиэсс. Нет, каждая грань и страха, и удовольствия появится только ради треклятой игры Аэрона, ради его развлечения…       — Не все, — согласился я почти безразлично и с готовностью. Только бы его руки были подальше, только бы...       Аэрон схватил меня за плечи так неожиданно и быстро, что я не успел отшатнуться. Проклятый алкоголь туманил сознание, не давал контролировать движения. Его лицо оказалось совсем рядом с моим. Надо было оттолкнуть, ударить... Но все, что я мог, — застыть и смотреть ему в глаза. Чёрные, словно Бездна. Тело как будто парализовало под его взглядом, словно он был опасной змеей. Змеей, настигшей добычу.       — Как тогда, больше не будет, — тихо, давяще напомнил он. — Я не просто так это сказал.       Я не мог ни отвернуться, ни зажмуриться. А он давил взглядом, но больше ничего не говорил и не делал, лишь держал за плечи. Как будто сперва ждал реакции, ответного хода…       Время словно остановилось, давая подумать.       Ведь Лиэсс так долго приручал меня к рукам. Столько терпения вложил, чтобы я наконец перестал испытывать этот выматывающий страх. Чтобы тело перестало напрягаться и готовиться ответить агрессией на любое прикосновение. Но разве эти усилия должны были идти только с одной стороны? Нет, и я ведь тоже боролся со страхом. Лиэсс помог мне справиться, он дал мне опереться на себя, — но и я не вис бесполезным грузом на его шее, я тоже пытался выбраться из этого болота. Потому что Миэлла правильно сказала: нельзя вечно бегать от сложностей… Никогда и нигде. Это придется пережить, и я знаю, ради кого это делаю.       Я сглотнул и кивнул — не знаю, то ли своим мыслям, то ли каким-то из слов Аэрона. А потом сам потянулся, чтобы его поцеловать. Прикрыв глаза — заставить себя смотреть на него в такой момент я все-таки не мог, — медленно, осторожно. Изучал его губы, пробуя их на мягкость, касаясь языком его языка. Так, как поцеловал бы не его. Так, словно передо мной был Лиэсс. Неторопливо, вдумчиво, сосредотачиваясь на своих действиях и почти… с удовольствием.       Не знаю, что сказал бы Лиэсс, если бы увидел меня сейчас. Я верил, что он бы понял, зачем я это делаю.       Даже целуясь, Аэрон словно выжидал. Наверное, он хотел знать, что добыча понимает, что и зачем. И что сейчас будет.       Но я это понял давно, просто требовалось время, чтобы принять окончательно. Чтобы не просто давать делать с собой что угодно — а делать самому. По своей воле. Осознанно. Потому что только так я смогу потом продолжить жить, а не задыхаться, сходя с ума от всего, что со мной делали.       Отстранившись, я протянул руку за бутылкой вина, зная — чувствуя, — что Аэрон не помешает мне. Глотнул. Странный привкус кружил голову, ядом растекался по телу, вызывая будоражащие ощущения.       Вино поможет. Алкоголь расслабляет, хочешь ты того или нет. Поможет немного отбросить страх — не тот, от которого меня избавил Лиэсс. Другой страх. От того, что именно я собираюсь сделать, с кем именно. И как. Ради спасения семьи можно и нужно сделать все, что угодно, как бы ни было отвратительно, — не этому ли меня учили в детстве?       Поставил бутылку обратно — глухой стук стекла едва не заставил вздрогнуть. Напряжение заполняло каждую часть тела, холодной дрожью скопилось где-то в животе. Сводило пальцы. Чувствуя свои руки словно одеревенелыми, чужими, я медленно поднял их, коснулся его рубашки. Начал расстегивать пуговицы.       Его веселое ироничное удивление сбивало меня с толку и вызывало желание прекратить. Но здесь все просто. Или я делаю это добровольно, или… недобровольно. Второе мне не нужно. Второе я уже знаю.       Я по-прежнему сидел, прикрыв глаза, спрятавшись от его взгляда за ресницами, но все равно чувствовал, как он смотрит на меня. Так неотступно. Никуда не деться. Невыносимо. И невозможно прервать. Если только…       Не давая себе додумать и засомневаться, я резко придвинулся к нему и снова поцеловал. Уже напористее, едва ли не жадно — мне просто нужно было как-то сбить его насмешку, прекратить этот поток чужих эмоций, выбивающий меня из колеи. Мне просто нужно было… успокоиться.       Если бы это был Лиэсс. Илэйнэ, если бы Лиэсс… От острой тоски по нему я едва не задохнулся, но не прервал поцелуй. Губы — теплые, живые, мягкие. Как и любые. Если бы Лиэсс…       Но пахло не мятой. Пахло вином, пахло чем-то непонятным и непривычным, незнакомый странный запах — я только сейчас обратил на это внимание. Приятный по-своему, но в то же время тревожащий.       — Какой напор, — прошептал Аэрон мне в губы. — С чего бы вдруг?       — Какой смысл оттягивать неизбежное?       Я успел только выдохнуть сквозь зубы, когда когда он неожиданно толкнул меня за горло, вынуждая почти упасть на лопатки. Дернулся было встать, но Аэрон не убрал руку, по-прежнему держа — несильно, но цепко. Смотрел с насмешливым любопытством, как будто ждал, что я буду вырываться. Я заставил себя расслабиться и ждать его действий. Он что-то хочет — а значит, я об этом узнаю, молчать-то он не станет точно.       Он чуть наклонил голову набок.       — Неизбежное, значит. Ты так в себе уверен? Ведь проще… — он погладил мое горло, — быть безропотной жертвой, которая не решает сама.       — С меня хватило, — выдохнул я. Взялся за его запястье, заработав еще один насмешливый взгляд, но удерживать или отталкивать не стал. Пальцы на горле вызывали мурашки, а решить я уже и так решил. Вместо этого потянул его за руку. — Может, хватит пока разговоров?       Он хмыкнул и убрал руку сам. Потянулся за бокалом, плеснул себе вина до половины. Снова уколол насмешливым взглядом.       — Что ж, хватит так хватит. Тогда раздевайся. Не вставай, это можно сделать и лежа.       И все же трудно делать что-то под его взглядом. Я расстегивал пуговицы одну за другой, чувствуя, как немеют кончики пальцев, и старался не думать о том, что произойдет дальше. Он обещал, что, как в пустыне, больше не будет. Не будет боли. Выгодно ли ему сдержать свое обещание?.. Может быть, нет, а может, и да. Он ведь хотел, чтобы я делал все добровольно. Мне же не показалось? Но если я буду бояться, я не смогу действовать так, чтобы ему понравилось, а значит, все же выгодно?       Сумятица вопросов в голове помогала не сосредотачиваться на том, что я расстегнул рубашку, что стянул ее, чуть приподнимаясь, но не вставая, — все, как он сказал. И все — под его пристальным взглядом, который я ощущал каждой частичкой обнажающейся кожи; под его эмоциями, от которых я даже закрыться не мог — для этого пришлось бы сосредоточиться отдельно, у меня просто нет столько концентрации. Я чувствовал, как его постепенно возбуждает это медленное раздевание, этот жар, словно повисший в комнате, — и сам чувствовал то же самое следом за ним. Потянул завязки на штанах, заколебавшись только на мгновение перед тем, как приподнять бедра и стянуть штаны полностью вместе с бельем. У меня ведь нет выбора?..       Он прошелся взглядом по всему моему телу. Усмехнулся снова — предвкушающе.       — А теперь отсоси мне. Для начала.       Я был уверен, что знал, на что шел, а отсутствие выбора отлично помогает действовать. Но эти его слова заставили меня замереть. Руки и ноги мгновенно словно онемели, во рту пересохло.       — Что, с Лиэссом ты это не делал?       От его усмешки мне хотелось закрыть глаза от неловкости, пусть даже я не видел его лица. Но заданный вопрос требует ответа.       — Нет.       Аэрон неожиданно чуть отстранил меня за шею. Заглянул в глаза. От змеино-тонкой улыбки я все же зажмурился, и он тут же чуть сдавил мое горло.       — Смотри на меня, — сталь в голосе, требовательная жестокость, и я ведь знаю, что мне придётся это сделать, так ведь?       Глаза открыть получилось только после еще одного нажатия на горло. Гирэн под его пальцами ощущался так странно. Словно настоящий ошейник, словно он становился немного материальнее.       Глаза в глаза. И трудно дышать, а комната словно стала маленькой и жаркой.       Его пальцы скользнули по моей шее, груди, члену, прошлись между ягодиц.       — Он не принуждал тебя ни к чему, — бархатисто шепнул Аэрон у меня над ухом. — Совсем-совсем не принуждал, верно? Ждал, пока ты дойдешь до всего сам, подталкивал, но мягко, и терпел, терпел, терпел... Какая забота. Какая глупость.       Он сдавил горло сильнее, я невольно открыл рот, хватая воздух.       — Верно, открой рот, юный принц, это не так сложно. В тот раз, конечно, это было против твоей воли, но ты справился. Тогда, в пустыне. Ты ведь не забыл? Теперь настало время сделать это добровольно. И, пожалуй, я тебе помогу немного.       От его слов по позвоночнику скользнул холодок. Что он собирается... Старое-старое воспоминание вспыхивает осколками в сознании — но блеклое, очень блеклое, полустертое и, кажется, даже усилиями целительницы не возвращенное до конца, со всеми ощущениями и болью. Один сзади, один спереди, холодный песок под коленями и ладонями. И Аэрон — но уже здесь и сейчас, — он приподнимается сначала на колени возле моей шеи, потом перекидывает одну ногу через мое горло…       Я сделал одновременно то, что он требовал, — открыл рот, — и закрыл глаза. Ощутил, как он ткнулся головкой члена мне в губы, как трудно держать рот раскрытым… Закашлялся, едва не подавившись и пытаясь держать рот широко открытым.       — Открой глаза.       От безжалостности в его холодном голосе хочется взвыть, но рот занят. Что тебе надо?! Ты фактически трахаешь меня в рот, я в полной твоей власти, я даже пошевелиться особо не могу, что, Бездна задери, тебе еще надо?!       Он ничего не сказал больше, но я все равно открыл глаза.       Его член еще даже до середины не вошёл, я не понимал, как можно было бы взять его ртом еще глубже. Только смутные воспоминания тревожили: Лиэсс, я помню, у него получалось лучше, наверняка лучше. От этих смешанных осколков памяти меня слегка затрясло.       Аэрор не двигался все это время, пока я пытался привыкнуть к ощущению широко раскрытого рта и просто к происходящему. Он просто стоял на коленях, вставив член мне в рот, и смотрел на меня сверху вниз.       — Ласкай себя руками, — на удивление спокойно сказал чуть погодя, — держи рот открытым. И работай им.       В голове шумело от вина, отчаяния и неловкости, но я снова сделал, как он сказал.       Он трахал меня в рот неглубоко, не давая закашляться больше, я пытался посасывать иногда, иногда проходиться языком по бокам члена, пытался не сбиться и двигать рукой. Его движения были мерными, ритмичными, и через какое-то время я почувствовал, что это заводит. Что я возбуждаюсь тоже, что тело понемногу расслабилось, что мне приятна собственная рука, что я пытаюсь понять, как шевельнуть ртом, чтоб не просто ждать раскрыв его, а «работать» им.       От неожиданности этого понимания я растерялся и пропустил момент, когда он кончил. Прямо мне в горло, я снова закашлялся, «глотай», сказанное хрипло сверху… И проглотил, машинально зажмуриваясь снова, но команды открыть глаза не последовало. А потом ощутил его руку на своем члене, несколько быстрых уверенных движений — и по телу прошла волна удовольствия, дезориентируя меня еще больше.       — Неумело, — задумчиво протянул он, — но попытку работать ртом я оценил.       Судя по голосу, он встал и отошел куда-то. Я зашевелился, чувствуя, что затекла шея, сел, прислонился к спинке кровати спиной. Вытер губы тыльной стороной ладони, ощущая себя на редкость странно.       Наверное, у Лиэсса это получалось более умело, чем у меня, но сделать ему то же самое мне не пришло в голову, а он ни разу не говорил об этом… В постели он всегда казался мне таким открытым и расслабленным. Искренне наслаждался каждым прикосновением, не спешил и не торопил, не ждал ничего конкретного, — просто получал удовольствие, просто дарил удовольствие в ответ. И получается, что мне ни разу не пришло в голову ласкать его ртом, хотя наглядный пример от Лиэсса у меня был, он вообще показал мне… многое. А теперь я с другим человеком и делаю то, до чего не додумался с Лиэссом…       От этих мыслей внутри тлело отчаяние. Я попытался выкинуть их из головы и открыл глаза. Аэрон стоял, держа бокал в руке, и задумчиво смотрел на меня. Собственная нагота его явно не смущала.       — Воспоминания? — поинтересовался спокойно.       — Да.       — О чем?       Мне хочется промолчать, но я же знаю, что он не отстанет?..       — О пустыне. И о том, как…       А вот выговорить вслух это мне не удалось. Ушам стало жарко. Я внезапно словно глянул на себя со стороны: полностью обнаженный, на черных простынях, с раздвинутыми ногами, со спермой на животе, и, может, где-то на лице тоже осталось…       — Говори, — надавил он голосом.       — О том, как мы трахались с Лиэссом, — выпалил я зло. — Доволен?       — Вполне, — усмехнулся он. — Тебя только что трахнули в рот, тебе не кажется, что нелепо смущаться от всего лишь разговоров? Или боишься, что они начнут тебя возбуждать?       — Иди ты в Бездну, — не удержался я. Все-таки провел рукой по лицу, пытаясь понять, чистое ли оно.       Аэрон подошел ближе. Наклонился надо мной, пальцем подцепил за подбородок, вынуждая поднять голову и взглянуть ему в глаза. Я ощущал, как его это невероятно веселит. Сейчас даже привычной раздраженной скуки от него не ощущалось вообще.       — На волосах слева капелька осталась, — почти мурлыкающе сказал он. — Слижи ее.       Я не краснел даже все то время, пока он трахал меня в рот, но сейчас почувствовал, как горячо стало не только ушам, но и шее, щекам… Его темный взгляд гипнотизировал похлеще змеиного.       Я медленно поднял руку, не ощущая кончиков пальцев, подцепил прядь волос и засунул ее в рот, даже не поглядев, есть там что-то или нет. Сомкнул губы, вытащив волосы изо рта. Надеясь, что не промахнулся. Видя, как его все это забавляет.       Он тихо усмехнулся и отошел куда-то за кровать — скрывшись ненадолго за краем балдахина и на время выпуская меня из-под прицела взгляда. Я вздохнул чуть свободнее. Прополоскать бы рот, но я не хотел слышать никаких комментариев по этому поводу. Подумав, просто плеснул себе еще вина, смывая непривычный привкус в рту шоколадно-травяным. Голова по-прежнему плыла от количества выпитого, но в то же время это помогало ощущать почти… спокойствие? Я наконец-то чувствовал себя расслабленным, а все мысли улеглись, пусть даже только на время. Когда все уже случилось, не бояться проще.       Прохладное неживое прикосновение к плечу заставило меня замереть. И снова нахлынуло от него выжидающее предвкушение, азарт.       И правда, с чего я решил, что на этом все? Он же не сказал, что я могу идти. И все еще не трахнул. По затылку пробежали мурашки — не то от этой мысли, не то от прикосновения неизвестным предметом, который теперь скользил по спине. Это вроде и было приятно, но вместе с тем — странно и непонятно.       Помедлив, я обернулся через плечо. Тонкий длинный гибкий прут чуть меньше метра — черная кожаная оплетка, на конце небольшой плоский прямоугольник. Несколько мгновений я тупо разглядывал его, пытаясь понять, что это, потом до меня запоздало дошло и тут же напрягло.       — Зачем это здесь? — спросил, старательно изображая безразличие, которого не испытывал.       Аэрон широко улыбнулся.       — А ты как думаешь, что это?       — Хлыст для лошадей, — хмуро ответил я. — Еще для собак, кажется, но у нас их нет, и я точно не знаю… Но здесь-то это зачем? Тут нет собак и лошадей…       Он шагнул ближе, оперся коленом на кровать. Медленно провел концом хлыста по моему плечу, потом перешел на грудь, скользнул им ниже. Я застыл не двигаясь и, кажется, уже и без него знал ответ.       — Я бы сказал, спроси у Миэллы, но у тебя нет этой возможности прямо сейчас.       От его взгляда лицу опять стало горячо. Не выдержав, я отвел взгляд. Хлыст в постели! Звучит так дико… Но прикосновения тонкой полоски кожи на конце вызывали щекочущие будоражащие мурашки, мышцы живота напрягались от касаний, а Аэрон все скользил хлыстом по коже, рисуя непонятные узоры.       Потом отошел, сел в кресло. Сказал спокойно:       — Иди сюда.       Я поднялся с кровати. Комната шатнулась, меня повело — едва успел ухватиться за спинку кровати. Перед глазами все слегка расплывалось, словно картинка доходила до сознания с запозданием.       Несколько шагов до кресла дались сложно. Я снова шатнулся и едва не упал к нему на колени. Его улыбку я не видел, но чувствовал.       — На колени, юный принц, но не на мои.       Я хмыкнул, чувствуя его азарт и острый интерес, который словно ответной дрожью проходит по мне. И не мог не съязвить, зная, что каждое мое дерзкое слово для него — словно острая приправа.       — А тебе нравится, как это звучит, да? Челове… ческих принцев нагнуть не можешь, так хоть эльфийского?       Язык заплетался, а стоять прямо было тяжело. Помедлив, я опустился перед ним на колени. Он же этого ждет?.. Так странно — где-то внутри мне хочется в ужасе закрыть глаза от того, что я делаю, что я делаю это добровольно, но вместе с тем я продолжаю, и тело охвачено дрожью возбуждения — яркого, нереально-выпуклого. Мысли тоже двигались тяжело, неповоротливо — и хорошо, мне нельзя сейчас думать лишнее, мне нужно сосредоточиться, нужно… выжить.       Пальцами Аэрон очертил мою скулу, прошелся по волосам. Заметил небрежно:       — Ты знаешь, что делать.       — Не понимаю, о чем ты, — отозвался я, прикрыв глаза и прислушиваясь к своим ощущениям от того, как он гладит мне голову. Было… неожиданно приятно. Более чем. Вообще так странно сегодня — как будто все мое тело стало отзывчивее обычного…       Додумать эту мысль я не успел. Легкий шлепок хлыстом по ягодице — я дернулся от неожиданности. Он усмехнулся, тут же проскользив по тому же месту самым кончиком кожаной полоски, потом провел выше, почти по пояснице. От этих касаний пробирало волной мурашек. Второй рукой потянул меня за волосы, наклоняя к паху. Ладно, он прав: я знал, что делать, я все прекрасно понимал, более того — я хотел это сделать. Возбуждение нарастало неестественно быстро, любое, даже незначительное действие Аэрона его только подстегивало.       Я медленно обхватил губами его член. Глаза закрыл — так было легче сосредоточиться на ощущениях. На своих даже больше, чем на его. Аэрон все вырисовывал хлыстом узоры на моей спине и ягодицах, мягко проминал пальцами мой затылок, и все мое тело отзывалось на каждое движение — его, мое, — нарастающим удовольствием.       — В пустыне тебе это не нравилось, верно? — От вкрадчивости в его голосе по коже пробежала новая волна мурашек. — Тебе было больно и страшно. Но стоило просто убрать боль и дать немного времени… Добавить удовольствие…       Кончик хлыста скользнул между моих ягодиц, прошелся медленно вверх-вниз будоражащей прохладой. Я машинально опустил руку к члену. Легкий удар — прутовой частью, а не кожаной нашлепкой — обжег ягодицу.       — Не трогай, — от требовательности в его голосе хочется одновременно и немедленно нарушить запрет — и наоборот, послушаться, принять это своеобразное правило.       Он чуть надавил на мой затылок, побуждая взять в рот глубже, но почти сразу убрал руку. Так странно, что это ощущается по-разному: когда он трахал меня в рот сам, а я не мог двинуть головой, и сейчас, когда он не двигался, а я сам мог действовать, как мне удобнее.       Что-то капнуло мне на поясницу, мягкой прохладой потекло между ягодиц. Масло! Он все же собирается… Он снова скользнул хлыстом между ягодиц, проскользил им же по маслу. Я вздрогнул всем телом от ярких ощущений, простонал что-то невнятное. Ощутил, как от моего стона ему приятнее. И застонал еще раз, уже намеренно, заставляя горло чуть вибрировать.       — Ты помнишь, как Лиэсс трахнул тебя, когда ты коленями стоял на полу, а опирался на кровать?       Он видел и это… Но именно сейчас, в этот момент, это не напрягало. Невольно под веками вспыхнуло памятью: я полулежу на кровати, пальцы Лиэсса медленно меня растягивают, а потом он медленно входит, и…       От слов Аэрона хотелось уже прекратить это выматывающее возбуждение. Я забыл про запрет и таки скользнул рукой по члену. Снова получив хлыстом по ягодице.       — Не там трогаешь, — вкрадчиво выдохнул Аэрон. И приказал: интонации неуловимо сменились, вызывая желание слепо подчиниться. — Трахни себя пальцами.       Дотягиваться рукой было неудобно, даже когда я немного согнулся, пытаясь не выпустить изо рта его член и вставить пальцы себе в задницу нормально. Пальцы скользнули легко, вызывая во всем теле новую волну дрожи.       От того, что я чувствую, как все происходящее нравится Аэрону, мне странным образом спокойнее. Как будто цель — только его удовольствие, а мое не имеет значения, хоть оно и есть; как будто это все делаю не я или это сон…       Аэрон погрузил пальцы мне в волосы, заставляя подчиняться давлению его руки.       — Представь, что это пальцы Лиэсса растягивают тебя, — прошептал тихо. — Представь, что он вот-вот войдёт в тебя. Прямо сейчас, пока ты отсасываешь мне. Насаживая тебя на мой член чуть ли не до горла каждый раз, когда он вставляет глубже…       Я толком уже не понимал, удовольствие кружит голову или вино, — неважно, я почти задыхался от его слов. Кончил от того, что кончил он, или от того, что мне хватило собственных пальцев, или от чуть обжигающей легкой боли на ягодицах — я не знал. Я просто обессиленно осел, не в силах стоять на коленях. Уткнулся лбом в край кресла, сознавая, что ощущаю с Аэроном в унисон, одно и то же… и чувствуя, как по коже пробегает холодок от этого осознания.       Выжить. Мне ведь просто нужно выжить. Я должен… Мысли путаются и разбегаются, я не в силах сосредоточиться. Тело почти ломит — то ли от прошедшего удовольствия, то ли попросту трясет.       Какое-то время я просто сидел на полу, прислонившись к креслу и выдыхая. Даже не знаю, сколько прошло времени, прежде чем его пальцы коснулись моих волос, пропустили пряди между пальцев.       — О чем думаешь сейчас?       Здесь так остро пахло — сексом, вином, удовольствием — что хотелось закрыть глаза и провалиться куда угодно, хотя бы в сон. Что он делает, зачем это все… Неужели это правда развеивает скуку? Играть с кем-то — это так веселит?       — О том, что мысли путаются… — прошептал я, не поднимая головы.       — А еще?       Он слегка потянул мои волосы — требовательно, безжалостно. Словно намекая, что может сделать что-то похуже. Или это я уже вижу намеки вообще во всем?       — О том, зачем тебе это все. Зачем тебе я.       Его интерес казался таким ярким сейчас, что почти обжигал. Мне хотелось отстраниться от его эмоций, но я продолжал ловить их. Жадно, болезненно — мне нужно, нужно понимать, что он чувствует, что он думает, мне нужно понять его.       Мне нужно выжить… Нужно найти способ выбраться. Но любого врага сначала надо узнать, прежде чем бороться.       Я снова приподнялся на колени, прошелся поцелуями по его бедру по направлению к паху. Он говорил: оценил попытку работать ртом. Значит, надо…       Мысли скользили слишком неторопливо, не складывались во что-то отчетливое, и я перешел к действиям прежде, чем обдумал, что именно собираюсь делать. Поцелуями прошелся по члену от основания до головки, медленно, неторопливо. Скользнул языком. Внимательно следя за его ощущениями, уже телесными, следя за ними еще более жадно, чем за тем, что он чувствует.       Он завелся быстро, но продолжал полулежать без движения. Я буквально кожей ощущал, как он пристально смотрит — но держал глаза закрытыми. Так было легче. Так можно думать, что он не смотрит, можно думать что угодно, хоть представить себе Лиэсса…       Но на самом деле это был бы самообман и не больше. Я отлично знал, что делаю и кому. Невозможно было ошибиться, Лиэсс совсем другой. Он чувствовал иначе, он ощущался иначе. Снова уколола острая тоска.       Зажмурившись плотнее, я втянул губами член Аэрона. Работать ртом. Придержать у основания рукой — так удобнее, так можно не брать слишком глубоко. И не думать. Ни за что не думать. Если только о своих вопросах, на которые мне позарез нужно получить ответы.       Чувствуя, что он завелся не на шутку, я чуть отстранился. Глянул на него снизу вверх, медленно облизнулся, старательно ловя, что он при этом ощущает.       — Так зачем тебе я все-таки? Я ведь был совсем ребенком, когда убили твоего отца. Почему именно я?       Среди возбуждения остро мелькнуло удивление и что-то похожее на смех.       — Интересный момент для разговора. Специально? — от хрипотцы в его голосе по спине ползли мурашки.       Я шевельнул рукой по его члену: вверх-вниз. И снова замер.       — У тебя учусь, видимо. Так ответишь?       — Зачем бы мне это делать? — лениво ответил он, но за ленцой чувствовался интерес пополам с возбуждением.       — Почему нет? Тебе же интересно говорить со мной. Спрашивать… Но у меня должен быть интерес отвечать, или однажды я просто устану и замолчу. И тогда уже тебе станет неинтересно.       Его глаза в отблесках свечей казались двумя черными провалами на бледном лице. За его ощущениями, несмотря на возбуждение, скрывался холодный расчет — так мне казалось. Я словно шел по краю пропасти. Ответит или нет — решалось сейчас, и едва ли я могу как-то влиять на это. Если только немного — своими действиями.       Я медленно обхватил губами его член. На этот раз не закрывая глаз, отзеркаливая его пристальный взгляд — своим.       — Это что, единственное, что тебя интересует? Может, озвучишь все вопросы сразу, а я решу, на что из них ответить?       Он не хочет отвечать на именно этот вопрос? Или же просто тянет время? Я не могу настаивать. Я могу только спрашивать — и пытаться влиять, осторожно и ненавязчиво. Поведением. Словами. Страстью.       Я снова отстранился от него. Стараясь не обращать внимания ни на запах его тела — слишком близко, слишком пряно, слишком жарко. Ни на собственное тело, предательски реагирующее ответным возбуждением. Ни на странно плывущее от вина сознание.       — Эльтар, — медленно сказал я, прикрыв глаза и сосредоточившись. — Как ты с ним связался? Лес защищен Границей, он на ней даже не бывал почти никогда… да и как бы вы общались через нее, там же стража везде.       — Стража не помешала тебе сбежать.       — То есть он все же бывал возле Границы? — не выдержав, я открыл глаза, вперился в него взглядом, как будто мог по глазам прочитать правду. — Но как? Ладно, допустим. У него тоже есть Право, он мог ее отомкнуть для себя… о Илэйнэ… — на миг меня обдало холодом от этих мыслей. — Он ведь мог даже пропустить тебя в Лес… далеко бы ты не прошел, неразрешенного чужака бы почувствовали все, кто имеет доступ к Границе, но все-таки…       Аэрон улыбнулся, глядя на меня. А в голосе, когда он ответил, едва уловимо сочился яд:       — Ты так наивен, юный принц, а главное, так упорно судишь по себе. Это ты почти не бывал возле границы, ведь вам там нечего было делать, а это означает негласный запрет. Эльтар же там бывал довольно часто. Учебные походы, так это называется, верно? Одиночные походы в глубины леса на несколько дней. И ты всегда ходил в них честно, тебе нравилось в лесу… Но это неважно. Важно то, что если сесть на лошадь, то добраться до границы несложно. Если у тебя есть возможность улизнуть из похода в другую сторону и добыть лошадь… Но договариваться твой брат умеет.       — Допустим, — я нахмурился. — Хорошо, он бывал на границе. Но как-то же вы должны были найти друг друга… В самый первый раз.       Аэрон все улыбался.       — У меня есть глаза повсюду, юный принц. Ты ведь уже должен был это понять, верно? Даже в том месте, что кажется тебе таким нерушимым. Что говорить про Калерну, — его голос упал до опасного шепота, от которого продирало морозом, — где мои глаза и руки повсюду?       А потом он неожиданно наклонился вперед и схватил меня за горло. Прошептал почти в губы:       — Что еще ты хочешь знать? Задавай свои вопросы быстрее, я устал ждать.       От его руки на горле я, казалось, забыл, как дышать. И едва смог выговорить:       — Я хочу знать, как… как вы встретились… и почему имен…       Аэрон сжал пальцы сильнее, явно не желая дослушивать. Я задохнулся и замолчал. Он смотрел своими полными мрака глазами — словно в самую душу, словно вскрывая все мои мысли, все ощущения, все, что я бы хотел от него спрятать. Под этим взглядом ужас потихоньку закрадывался в сознание, растекался тонким слоем по всему телу. Ужас, который лишал меня малейшего желания сопротивляться. Ужас липкий, тонкий и вроде бы небольшой — но в то же время опутывающий меня, словно паутина.       Я знал, что сейчас произойдет, еще до того, как он шевельнулся. Словно снова столкновение взглядами, безмолвный диалог: «Что дальше?» — «Ты уже знаешь, юный принц».       Он толкнул меня за горло, почти вынуждая лечь на ковер, вклинился коленом между моих ног. В каждом движении — нетерпение, а интерес сейчас окрасился возбуждением и чем-то темным, голодным, мрачным.       Я бы хотел зажмуриться, чтобы хотя бы не видеть, но не мог отвести взгляд от его черных глаз. Они преследовали меня, прожигали насквозь, лишали меня — меня же. Как и его руки. Как запах масла, смешанного с травами. Он лил его щедро. Боли не будет, он так и обещал…       Я не мог сопротивляться. Огнем в сознании горело все, что он говорил: отпустит троих, так, как в пустыне, больше не будет. Я не мог и расслабиться — только смотрел на него, чувствуя, как холодею и цепенею. И в то же время — даже несмотря на тонкий липкий страх тело реагировало на его прикосновения необычайно живо. В этом была какая-то неправильность. Так не бывает от вина. Так не бывало…       Боли, кажется, и не было — сперва палец, потом другой и третий, скользкие от масла, они прошли легко. Тело словно колебалось между оцепенением и удовольствием, но потом он скользнул пальцами глубже, чуть надавил, — и меня словно выгнуло навстречу его рукам.       — Расставь ноги шире, — хрипло выдохнул он над ухом.       Я сделал это не задумываясь. Не хотел думать. Или уже просто не мог. Пальцы сменились членом быстро. Он подождал совсем недолго, давая привыкнуть, а потом задвигался — сперва медленно, потом все быстрее. Я вцепился ему в плечи и запрокинул голову. Реальность плыла; я понимал только, что он меня трахает, что телу это нравится до умопомрачения.       Я понимал и что ужас, рожденный до этого под его взглядом, почти исчез. Словно его прикосновения, такие жаркие, такие уверенные и умелые, изгоняли страх. Или же просто были более понятными, чем злой черный взгляд, глубокий, словно сама Бездна.       Он вдруг остановился, когда я уже почти не соображал. Куснул мое ухо, обдав его горячим дыханием.       — Так как думаешь, почему же именно ты, маленький эльф, который был тогда совсем ребенком?       Артанэ тебя дери… Вот сейчас мне было уже не до вопросов. Я почти машинально двинул бедрами, пытаясь наконец дойти до пика. Или довести до него нас обоих.       — Не знаю… — выдохнул, когда он рукой прижал меня за бедро, не давая больше двинуться. — Не знаю… ты мне скажи.       Он двинулся еще раз. Так издевательски медленно, что мне хотелось как-то уже ускорить. В Бездну эти словесные игры. Просто пусть это кончится, пусть мир перестанет быть выпуклым и болезненно-ярким.       — Потому что…       Еще толчок — и, кажется, на его плечах останутся следы от моих пальцев.       — Ты…       Мир поплыл окончательно, я попытался сосредоточиться на его словах, но только невольно поддал бедрами ему навстречу.       — …слышал последние слова моего отца.       Полумрак комнаты словно вспыхнул, мое тело пробило крупной дрожью. Я не мог соображать. Только искры под закрытыми веками. Горячо. Влажно. Безумно.       Аэрон кончил следом — дошло почти запоздало. Дышал отрывисто сейчас над ухом, приходя в себя. Тело окутывало истомой. Телу хотелось разнеженно забыться. Уснуть.       Но до сознания постепенно доходили его слова.       Липкий холодок снова прошелся по телу. Последние слова его отца… Да он же сумасшедший. О Артанэ, Аэрон просто сумасшедший. Впрочем, я мог сомневаться в этом?.. Еще бы понять, что с того, что я слышал их? Он хочет их знать? Для него в этом моя вина? Или что, Артанэ забери, он вообще хотел этим сказать?!       — Ты сумасшедший, — прошептал я, не выдержав. — Хочешь сказать, все только поэтому? Поэтому я? Или ты хочешь знать эти слова? Или…       Он положил руку мне на горло, и я замолчал так резко, словно получил приказ. Замер, осознавая, где и с кем нахожусь. И что он может сделать все, что угодно.       Против ожидания, Аэрон ничего не сделал, просто встал с пола, прошелся по комнате. Я слышал его шаги, ощущал его задумчивость, но продолжал молча лежать, не решаясь даже глянуть в его сторону. Возбуждение уже прошло, исчезло, и больше всего на свете сейчас мне хотелось остаться в одиночестве и вымыться.       — Лет семь назад я бы отдал все за то, чтобы узнать его слова, — задумчиво сказал он, остановившись. — Но теперь… Нет. Меня не слишком интересует, что когда-то давно говорил мертвец. Конечно, ты можешь мне их сказать, если вдруг помнишь. Но это ничего не изменит.       Поколебавшись, я все же сел. Кожу чуть холодило и хотелось накинуть на себя что-нибудь. Но не хотелось делать никаких лишних движений — словно это могло привлечь его внимание, заставить хищника напасть.       Хищник стоял у окна. Через слегка отодвинутую тяжелую штору в комнату проникал свет. Тусклый, почти вечерне-сумеречный.       — Почему именно я? Твоего отца я не убивал. Как ты сам сказал, я был просто ребенком. Почему ты решил мстить именно мне?       Он рассмеялся негромко — отзвуки его смеха, недоброго и саркастичного, вызвали холодные мурашки.       — Ты решил, что это месть, маленький эльф? Что ж. Можно назвать и так, конечно.       — Что это, если не месть? — Я все же пересел на кровать и накинул на себя одеяло. Аэрон все равно по-прежнему стоял спиной ко мне.       Он обернулся так неожиданно, что я не удержался — вздрогнул. Снова безмолвный обмен взглядами, которые понимались без слов, врезались напрямую в сознание, пробирались под кожу. Он вобрал во взгляд все — и одеяло, которым я прикрылся, словно защищаясь, и застрявший в горле комок, и мои широко раскрытые глаза. Улыбнулся. Подошел ко мне вплотную — медленно, расслабленно, но за расслабленностью все равно ощущалась опасность. Его не смущала собственная нагота — его, кажется, вообще невозможно чем-то смутить, даже обнаженным он ощущал себя куда свободнее, чем я, — и против воли я почти завидовал этому.       Остановившись рядом, он смерил меня еще одним долгим изучающим взглядом сверху вниз. Я не отвел глаз. Хотя бы это я все-таки могу.       — Дело не в тебе, юный наивный принц. Ты — просто случайный выбор… — он провел пальцем по моей щеке; мне захотелось зажмуриться и отвернуться, и только усилием воли я заставил себя продолжать смотреть ему в глаза. — Просто оказался не в том месте и не в то время, просто был удобной мишенью, просто мешал своему брату.       Он замолчал, водя пальцем по моей щеке, горлу, ключицам. Подождав, я все же сказал:       — Это не объясняет того, почему я. И что это, если не месть.       Аэрон склонился к моему лицу. Глаза в глаза; черная Бездна снова оказалась совсем близко.       — Это не месть, а скорее игра. Я просто хочу поиграть с вашей семьей. Поиграть с вашими жизнями и судьбами. Во славу Артанэ, так сказать. А ты… — он безмятежно улыбнулся; от этой улыбки меня пробрало морозом, — просто стал началом.