Мягкая улыбка страха

      Вода давно остыла, но я продолжал лежать в ванне. Три толстенные восковые свечи в массивном подсвечнике слабо бликовали в воде отсветом. Даже свечи здесь, в этом проклятом доме, словно выставляли напоказ некую роскошь: никакого чада, никакого резкого запаха от них, лишь нежный медовый аромат.       Голова почти перестала кружиться, мысли прояснились. Только кожу так и хотелось долго-долго оттирать мочалкой, пока не исчезнет даже сама память о чужих прикосновениях. Вместо этого я прикрыл глаза: один раз уже вымылся, это вторая ванна — с чистой водой, но все равно не помогает. В душе словно что-то застыло комом — никак не убрать, не вытащить, и только мелькают безумные обрывки мыслей: разорвать бы грудь, чтобы убрать все, что мешает, промыть голову изнутри…       Только не поможет. Я сделал медленный вдох, выдох. Передвинулся чуть ниже, чтобы вода доставала до подбородка. Горячая вода обнимала тело полностью, но мне все равно казалось, что я чувствую каждое чужое прикосновение. В память все произошедшее врезалось с безжалостностью стали. Я мог назвать каждое его касание и что с какой частью тела он делал. Или же делал я сам.       От этой мысли затошнило. Так странно: ел давно и знал, что нечем, но ощущение было, что вот-вот заблюю весь пол вокруг ванны. Вместо этого я втянул носом побольше воздуха, зажмурился и опустился в воду с головой.       Досчитать до ста как можно медленнее, сжимать зубы все сильнее — пока перед глазами не поплывут темные пятна от нехватки воздуха… Пока не кончатся в голове мысли.       Вынырнув, я какое-то время просто дышал и не думал ни о чем. Невероятное облегчение. Жаль только, помогает ненадолго.       Я знал: нельзя думать о том, что я делал и что ощущал при этом. Нельзя допускать сомнения и отвращение к себе — это не поможет вытащить Лиэсса с Миэллой. Не поможет и выжить.       «Тело — ваш инструмент, оружие, которое всегда при вас, — говорил когда-то наставник по фехтованию. — Меч можно выбить, но тогда останется тело, и владеть вы им должны идеально».       Оружие… Единственное, которое мне сейчас доступно, пусть слова наставника были о совсем другом. Просто не всегда есть возможность махать кулаками. Иногда приходится идти на жертвы. Если б еще не было так тошно. Если б еще не кружили в голове острые колкие слова, чужие прикосновения, чужой вкус. Бесконечно повторяясь, вбиваясь в голову снова и снова, вызывая холодные мурашки по всему телу.       Помедлив, я опять нырнул в воду. Так чуть легче — когда можешь сосредоточиться на чем-то простом, понятном. На ощущении нехватки воздуха. На темноте перед глазами.       Надолго облегчения не хватило. Тело, размягченное горячей водой, словно лишь ярче помнило все, что с ним делали. Ломило каждую мышцу, и это можно было бы назвать приятным, если бы не холодная тяжесть в душе.       Вода почти остыла, когда я наконец смирился, что она не помогает. Вылил, наблюдая, как стремительно она исчезает в сливном отверстии.       Как бы я хотел просто закрыть глаза и уснуть. Выпить сонный отвар. Что угодно — лишь бы закрыть глаза и провалиться во тьму без мыслей. Вместо этого я сперва начал отжиматься, а потом просто вспомнил, кажется, все комплексы упражнений, которые когда-либо делал, — только бы довести тело до того состояния, когда можешь просто упасть в сон. Активность тела не могла отвлечь от мыслей поначалу, но через какое-то время я добился чего хотел: усталость окутала полностью. Лег.       Не думать. Не думать. Мне нельзя думать сейчас, я рискую слишком погрузиться в отчаяние. Мне нужно просто раствориться в себе, в бездействии, отдыхе. Как иногда говорил Лиэсс — вечер не время для тяжелых мыслей, подступающая ночь приносит слишком много тьмы…       Чтобы отвлечься, я попытался сосредоточиться на другом. На том, как тепло и хорошо было в Солнцестояние. На всех тех светлых моментах вместе — вдвоем с Лиэссом, втроем, когда приходила Миэлла… На гитарном перезвоне и смехе. На душевном тепле и спокойствии.       Однако даже проваливаясь в сон, я все не мог отделаться от невольного ощущения, что вот-вот прозвенит золочеными листьями тонкая подвеска на спинке кровати. Прозвенит — и сломает хрупкий иллюзорный покой.

***

      Ночь прошла в постоянных пробуждениях. Я забывался коротким сном, а потом вновь ощущал прикосновения или слышал тонкий звон золоченых листьев — и просыпался раз за разом в холодном поту. Один и в полной тишине, с колотящимся сердцем.       Утро выдалось солнечным. Я долго лежал не вставая и просто смотрел на белую лепнину, на мраморные холодные крылья, которые сейчас казались хоть немного живыми. Особенно если сощуриться и глядеть сквозь ресницы.       Внутри было пусто и — странно, но почти спокойно. Я все еще не хотел думать о том, что вчера делал и испытывал. Чувствовал затаившееся в глубине души отвращение к себе. Когда-то давно, после первых ночных кошмаров, в худших из которых мне было скорее хорошо, чем плохо, я списывал это на проделки подсознания. Разве можно получать удовольствие от того, кто ломал? Мне казалось, это невозможно, — но я ошибся. Артанэ любит играть судьбами — и теперь может радоваться: она вынудила меня смириться с моей ошибкой. Аэрон словно знает наверняка, как и что сделать, чтобы заставить испытывать удовольствие, — и это только ломает меня еще больше мучительным контрастом. Потому что как бы ни было хорошо телу, в душе все равно тлеет отторжение и отвращение к себе, к своей слабости. Как бы мне хотелось не чувствовать ничего, когда он меня касается! Но тело живое, Аэрон словно играет на нем, как на хорошо знакомом инструменте, и мои иллюзии — не в первый уже раз — разлетаются осколками.       И все же сейчас я сумел, пусть ненадолго, выбросить из головы эти мысли, очистить сознание от неприязни к себе. Сейчас она лишняя. Мне надо думать, надо выжить и найти способ выбраться. Как ни странно, от этого понимания мне даже спокойнее. Спокойнее, чем буквально месяц назад, чем все это время в человеческом городе. Даже те старые кошмары не снились ни в одну из ночей здесь, частые пробуждения не в счет, это немного другое.       Исчезло постоянное неосознанное ожидание опасности — только сейчас я осознал, насколько сильно оно выматывало меня. День за днем, месяц за месяцем. Постоянное напряжение сводило с ума, и ярость, рожденная страхом, металась в клетке сознания, не находя выхода. Теперь эта клетка рухнула — она сменилась заточением в реальности, да, но в то же время опасность наконец обнажила свое лицо. Все стало выпуклым и отчетливым. Словно сражение: ты или тебя, выживи или умри.       Я жив, в конце концов. Кажется, смог понять, какое поведение не раздражает Аэрона, а вызывает интерес. Прощупал пределы дозволенного: порой мои слова вызывали его недовольство, но в целом его забавляло, когда я дерзил и говорил резко, не подбирая нейтральных слов. Это развеивало его скуку, которая, кажется, была с ним постоянно. И всем этим можно будет воспользоваться, чтобы подобраться к нему поближе. Чтобы найти его уязвимые места. Пусть даже с помощью себя же. Тело — всего лишь инструмент, оружие… Неважно, как его использовать.       Вставая, я случайно задел подвеску. Легкий металлический звук вызвал невольную дрожь. Я глянул на золотистые листья — нет, все же просто задел, связь через нее ощущается иначе. Откуда эта подвеска у него вообще взялась? Мне всегда казалось, что такие вещи — связанные с магией — не продают людям. Впрочем, мой брат мог дать ему что угодно, разве нет? Да и, может, снова сказывается мое незнание? В конце концов, я и представить себе не мог, что эльфы не брезгуют человеческими борделями, но я ведь сам однажды встретил одного из них выходящим оттуда.       Я взял в руки ножны, которые так и лежали на подоконнике, прошелся пальцами по переплетению кожаных полос. Глядя на них, я жалел, что забрали кинжал — первый и самый важный подарок от Лиэсса. Символ того, что я сломан и к прежней жизни нет возврата — но можно построить другую. Недомеч, который даже испил кровь шаен. Может, я его больше и не увижу никогда. Не хочу спрашивать у Аэрона, где он, да и с чего бы ему давать мне в руки оружие. Пусть хотя бы ножны остались. Кусочек моего, моей жизни, — здесь, где даже сам я себе не принадлежу.       Обвел пальцами серебро нитей — тонкие летящие руны: «Сильнее не тот, кто никогда не падал, — но тот, кто всегда поднимался. Сгорев, восстань из пепла». Как удивительно эти слова подходят к моей жизни. Я ошибся и заплатил за ошибку изгнанием — словно сгорел, отдавая огню всю свою былую чистоту, всю свою честь. Теперь я взаперти и словно сгораю снова — отдавая остатки себя добровольно, давая себя растоптать и унизить так, как не могло бы привидеться в кошмарах никому из моего рода. И остается только бескрайняя груда пепла.       Но из него все еще можно подняться, возродиться заново. Неважно, что растоптано, неважно, что случилось и что я сделал. Важнее — ради кого. Я был почти уверен: Лиэсс бы не осудил меня сейчас. Он не относился к Миэлле хуже никогда, несмотря на ее работу. Он бы понял и меня.       Какое-то время я просто стоял возле окна, глядя на улицу. Солнце преображало двор, искрилось в снегах, придавало деревьям менее угрюмый вид. Здесь, в этом непонятном имении, деревьев росло больше, чем в городе. Так и хотелось подойти к ним поближе, прислониться спиной к шершавой коре, прикрыть глаза и ощутить их — живые, пусть и спящие, свободные… Надо выбраться наконец туда, во двор. Пусть даже за деревьями возвышается забор. Это лучше, чем постоянно видеть стены.       Я почти решил идти прямо сейчас, как тихий звук прервал мои мысли. Золотистые листья подвески качнулись словно издевательски, издавая тонкий мелодичный звон.       Я сжал зубы, чувствуя, как не хочу никуда идти. Но… разве у меня есть выбор?       На улице ярко, безудержно слепило солнце. Если б можно было просто уйти туда, уйти как можно дальше… Я сжал ножны покрепче, как будто это могло придать мне решимости, а потом все-таки оставил их здесь. Не хочу потом оставить их в его комнате, забыв или по его прихоти, неважно. Взяв себя в руки, вышел из комнаты — ощущение, будто единственного безопасного места, — хотя я знал, что здесь безопасности нет нигде. Поднимаясь по лестнице, я пытался не думать о том, зачем Аэрон меня позвал. Вариантов немного, а от мыслей только больше хочется развернуться и бежать. Перед дверью остановился — но тут же заставил себя толкнуть ее. Нет смысла тянуть еще больше. Я ведь обещал приходить сразу, когда он зовет? Взамен на то, что он не заходит в мою комнату. Придется выполнять.       — Надо сказать, не больно-то ты торопился, — усмехнулся он из кресла.       В комнате царил привычный уже полумрак. Аэрон всегда держал шторы закрытыми. Пожалуй, так было лучше — в темноте легче спрятать лицо.       Он кивнул на кровать, я прошел к ней. Тяжелая неизбежность давила плечи, и отделаться от мыслей уже не получалось. Что он будет сейчас делать? Что буду делать я?.. Да, тело — просто оружие, и его нужно использовать, да, вчера у меня это получалось. Но при одной мысли, что мне придется делать сегодня то же самое, к горлу подступила тошнота, смешанная с ужасом. Я не смогу. Я просто не смогу! Зачем тогда начал? Что теперь делать?       Аэрон смотрел темным взглядом и словно ждал. Догадывался, о чем я думаю?       Я глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки. Спокойнее. Вчера же получилось, может, смогу как-то… Решение неожиданно пришло само. Вино. Оно так странно кружило голову, словно в нем все-таки было что-то постороннее и дурманящее больше, чем просто алкоголь. Но сейчас не так важно, что это, — важнее, что оно помогает. Аэрон же даст мне вино, наверное? В его интересах, чтобы я смог расслабиться…       Я уже почти собрался с духом, чтобы прямо сказать про вино. Не ожидая, пока он подойдет ко мне, прикоснется. Однако неожиданно раздался стук в дверь.       Аэрон чуть нахмурился, вставая. За дверью оказался кто-то из охраны — я не видел его раньше. Учитывая, что я вообще видел только двоих из охраны — в тот момент, когда они меня связывали для Аэрона, — и хорошо. И дальше не видеть бы никого.       — К вам посетитель, мой лорд… — чуть склонился мужчина средних лет. На меня он не смотрел, но я чувствовал его легкое любопытство в мою сторону.       Аэрон, раздражаясь все больше, вышел в коридор и прикрыл дверь. Услышать, о чем они говорили, не вышло бы — двери здесь были толстые.       Впрочем, обратно он зашел быстро. Глянул на меня задумчиво.       — Ты получил лишнее время для лишних мыслей, юный принц. Можешь идти. Я позову позже.       Спускаясь по лестнице, я чувствовал в ногах едва ли не слабость от облегчения.       Лишнее… Скорее, наоборот. Время для мыслей тоже было нужно. В его присутствии думать становилось безумно сложно. Все силы отнимали его взгляды, его улыбка, они выматывали, как затяжной бой. Но сражение только начиналось.       В комнате я снова взял ножны в руки, так становилось чуть спокойнее. Прикрыл глаза, размышляя.       Артанэ правит случайностями и разрушением, и Аэрон воистину был достоин этой богини. За его безумием и хаотичностью я все равно ощущал расчетливость. По крайней мере, когда мог думать, а не тонуть в липком холодном ощущении — не страхе, но каком-то оцепенении, медленном и тягучем, топком, словно болото. Его улыбки, мягкие и опасные, толкали туда.       «Поиграть с вашими жизнями», — сказал он. Разрушить их? С моей он уже справился. У меня больше нет ни будущего, ничего. Но что он приготовил для остальных? Неужели есть способ добраться до них? До короля или королевы Хрустального Леса? До моих братьев? Ведь нет более защищенного места, чем эльфийские леса, и никакие армии не помогут проникнуть туда, где полно магии. Но с другой стороны, разве история не доказывает, что предательство дает проход в любую крепость?..       Аэрон сказал: «Ты слышал последние слова моего отца» — а ведь это почти никто не мог знать! Это случилось в самом сердце защищенного леса — и там не было лишних глаз. Только лучник, который выполнял приказ моего отца, мог услышать, — но ведь он к тому времени уже ушел… Или мой отец — но я был уверен, что он не слышал тех слов…       Впрочем, я мог что-то упустить. В Бездну прошлое. Возьмем настоящее. Аэрон был у Границы Леса и общался с Эльтаром. Он знает так много, что становится не по себе. Он сказал: мои глаза и руки повсюду…       Он постоянно говорил о вещах, которые никто не мог знать. Об убийстве, которого никто посторонний не видел. О том, как мы с Лиэссом убегали с места преступления. О том, как мы с ним трахались. О встрече с маршалом — это еще ладно, это знали как минимум несколько человек. Но остальное… Не знал никто, кроме меня… и Лиэсса.       От этой мысли я поежился. Нет, не может быть. Лиэсс не мог быть подсадной уткой. Мы с ним вообще не встретились бы, если бы не Миэлла. Миэлла тем более не могла, она ведь попросту не видела многого, что видел Лиэсс, да, мы ей все потом рассказывали, но не так детально…       Не выдержав, я глянул на ножны, испытав мимолетное желание отложить их. Они — тоже ложь? Как и все слова, поступки?..       Нет, не верю, что Лиэсс мог так сделать! Это невозможно. Я же знаю, что он чувствовал в тот или иной момент, это не могло быть наигранно, не могло все быть подстроено! И когда он говорил про насилие в моем прошлом — непохоже, чтобы он знал, кто это сделал, он вообще особо не расспрашивал о нем, а я говорил, что всех убил отряд моего брата.       Но… но откуда Лиэсс брал деньги? Два раза: на то, чтобы забрать Миэллу на все Солнцестояние, ведь перед этим незадолго они обсуждали, что денег лишних нет. И на то, чтобы выкупить ее из борделя…       «Деньги взял вперед, — говорил он, — отработаю за ближайший месяц. Аристократ, уже работал с ним…»       От этих мыслей меня затрясло.       Сцепив зубы, я заставил себя медленно вдохнуть и выдохнуть. Неважно, сейчас неважно. Для начала нужно выбраться, а Лиэсс… Я еще успею получить эту информацию, так или иначе. Аэрон, хоть и тяжело, но поддается моим расспросам. В конце концов, ему от этого прямая выгода: как я и сказал ему, если у меня не будет стимула спрашивать, ему самому станет неинтересно от моего молчания. Чтобы был стимул, придется давать информацию, пусть и по кусочкам. А спешить мне все равно некуда. Я здесь до тех пор, пока не надоест Аэрону.       Хотя эта мысль тоже напрягала. Когда это случится? Точно ли он отпустит всех троих целыми и невредимыми?..       Я снова закрыл глаза и попытался сосредоточиться. Нужно узнать, кто Аэрон такой. К какому роду принадлежит. Вдруг я слышал о нем, о его возможностях. Тогда я смогу попытаться угадать его планы. Если я стал началом — кто станет продолжением? Игра… игра идет в обе стороны, как ни крути.       И для начала нужно попасть в его кабинет. Туда, где сейчас он разговаривает с посетителем. Испытывает свои обычные эмоции: скуку и раздражение. Посетитель — я прислушался — чуть тушуется перед ним. Раболепствует. Может, самую малость побаивается. Но он здесь далеко не в первый раз: я не ощущаю, чтобы он оглядывался или удивлялся чему-то вокруг, он словно пришел в хорошо знакомое место. Должно быть, кто-то из информаторов, или это связано с хозяйственными делами. В любом случае, Аэрон его позвал в кабинет, а значит, точно связано с делами. Как бы только мне тоже попасть туда, если обычно он предпочитает приводить меня в спальню…       Сердце колотилось бешено — но не испуганно. Выжить или умереть — это давало спокойствие и ясность сознания.       

***

      Солнце проникало сквозь цветные витражи, рисуя причудливые сплетения цветов на стене с портретами. Я шел по коридору четвертого этажа медленно, едва не затаив дыхание. Посетитель ушел, но Аэрон не позвал меня. Он остался в кабинете — найду ли я более удачный повод попасть туда? Конечно, идеальнее всего было бы прийти туда в его отсутствие. Но это слишком большая роскошь, чтобы на нее рассчитывать. Кабинет наверняка запирается, да и Аэрон то и дело появляется рядом в самый неподходящий момент.       Сейчас он там, раздражен и занимается чем-то скучным. Возможно, документами… Мои руки чуть дрожали от осознания того, зачем я туда иду. Буквально чтобы бросить себя в лапы хищника — вместо того, чтобы затаиться и не отсвечивать… И в то же время, прятаться после всего вчерашнего — попросту нелепо, а мое тело — единственное доступное мне оружие сейчас. И я им воспользуюсь.       Вот и дверь — темная, гладкая, тяжелая. Ручка в виде изогнутых резных листьев. Я остановился, собираясь с духом. Постучать? Просто зайти, если открыто?..       Дверь распахнулась. От неожиданности я отшатнулся на шаг. Темный насмешливый взгляд прожег насквозь.       Он ведь… только что сидел? Я сцепил зубы: не надо было ориентироваться на эмпатию, в конце концов, его ощущения могли не измениться, даже если он зачем-то решил встать и открыть дверь. Могли ведь? Почему он все время застигает меня врасплох?..       — Какой сюрприз, — усмехнулся Аэрон. — И что же ты здесь забыл? Решил полюбоваться на портрет моей матери?       — Решил продолжить разговор, — я ответил ему максимально прямым взглядом.       Он не должен догадаться, зачем мне сюда, пусть все выглядит так, словно я просто пришел к нему — и что пришел бы хоть на кухню, будь он там.       Аэрон усмехнулся снова. От раздражения словно не осталось и следа: все поглотил острый, голодный интерес. Словно наблюдала за добычей змея. Шагнул ко мне, прикрывая дверь кабинета. Глаза в глаза: отойдешь или выдержишь взгляд? Я остался стоять на месте, глядя прямо в тьму его глаз.       — Раздевайся, — бросил он.       — Что?.. — мне показалось, я ослышался.       Он улыбнулся — медленно, мягко и пугающе.       — Ты прекрасно слышал меня, юный принц.       Глаза в глаза напоминанием: ты будешь делать то, что я скажу, и тогда…       — Прямо в коридоре? Зачем… здесь? Можно зайти куда-нибудь, — непреодолимое желание просто бежать захлестнуло с головой. Но бежать было некуда.       — Почему нет? Полно, неужели тебя что-то смущает! — он рассмеялся. — После всего, что между нами было… — схватил меня за ворот рубашки и договорил уже без капли смеха в голосе: — в пустыне было и вовсе открытое небо, не так ли? Здесь хотя бы помещение.       Отпустил рубашку, продолжая смотреть.       Словно во сне, я медленно поднял руку к пуговицам. Одна, другая, третья. Холодный воздух огладил кожу. Потянул завязки штанов. Он не сказал, полностью ли, но я не спросил. Неважно. Все — неважно.       Важно одно — выжить.       Полностью обнаженный, я стоял и по-прежнему смотрел ему прямо в глаза. Неважно, в каком я положении и состоянии, опускать взгляд или нет — все равно зависит от меня. Это единственное, что остается моим, — словно последний осколок растоптанной гордости.       Он шагнул совсем вплотную. Медленно прошелся пальцами по горлу, по груди. Контраст, вызывающий дрожь, — тепло его кожи и прохлада воздуха вокруг.       — Повернись спиной, обопрись о стену, — низким, давящим голосом.       Я повернулся, уже зная заранее, что будет. Ты будешь делать то, что я скажу, и тогда… Я хочу выжить. Я выживу любой ценой.       — Расставь ноги.       Аэрон обещал, что больно больше не будет. Он все еще не соврал. Холод масла на его пальцах — и боли нет. Есть только его горячая кожа в тех местах, где наши тела соприкасаются, пока он входит в меня. Нарочито медленно, словно чтобы я ощутил все как можно полнее. Стена холодит ладони, а прямо перед лицом расплывается — глаза словно отказываются смотреть — рама портрета.       Он обещал, что больно не будет. Я так боялся именно боли — но ведь я не хотел, чтобы вместо этого было приятно, тогда лучше уж боль. В этом есть что-то отвратительное: получать удовольствие от того, кто ломал. Разве так бывает, думал я когда-то, просыпаясь от самых страшных кошмаров — тех, в которых мне было хорошо. Жизнь в очередной раз показала, что кошмары сбываются.       С первым вырвавшимся у меня стоном — низким, протяжным, — я запрокинул голову. Колени подрагивали. Он входил снова и снова, медленно и плавно, придерживая меня за бедра. А я понимал, что не хочу поддаваться ему навстречу, что мне тошно от себя, — но знал, что буду это делать. Потому что хочу выжить. Потому что… хочу.       Голова кружилась, ноги подгибались от прокатывающихся по телу волн удовольствия, и это казалось невыносимо долгим, и это было до отвращения хорошо.       Перед тем, как излиться прямо на стену, я вскинул голову снова. Рама портрета. Роскошное платье и безобразное пятно на месте лица. Тонкие женские руки, сжимающие кинжал. Кольцо на пальце — тонкий ободок с прозрачным желтым камнем, похожим на мои глаза.       Глухо простонал сзади Аэрон. Перед глазами все померкло. Может, мне все-таки добавляют что-то не только в вино, но и в еду. Может быть… Ноги не держали. Если бы Аэрон не развернул меня и не подхватил на руки, я бы осел на пол.       Где-то в конце коридора мелькнула чья-то фигура. Почти машинально я уловил, что это та немая служанка, что она не испытывает удивления или смущения, как будто видит подобное не в первый раз… Аэрон тоже ее заметил, но не испытал ничего. Неудивительно. Его и в пустыне не волновали чужие взгляды. Впрочем, мне кажется, меня они тоже уже не стали бы беспокоить. Какая разница, если кто только уже меня не видел, что я только ни делал? Все это словно заковывает в непробиваемую броню равнодушия и легкой неприязни к себе — но не более. Словно смотришь на все со стороны. Почти прекрасное ощущение.       Аэрон сделал шаг, неся меня на руках, еще один. Я прикрыл глаза. Сказалась почти бессонная ночь, тяжелые мысли, напряжение и секс — меня упрямо клонило в сон.       Я не попал в его кабинет, но сейчас мне было плевать. Потом… все можно будет решить потом. Сейчас я просто уткнулся лбом в его плечо и дал себе провалиться в дрему.       Только на самом краю угасающего сознания в памяти вновь всплыло кольцо с желтым камнем, похожим цветом на мои глаза.       

***

      Сон отпускал медленно, неохотно. Словно смутная тревога плотно окутывала сознание, предупреждающе уговаривая не просыпаться. Снова я ощутил гладкую ткань простыни, мягкость одеяла. И чужое присутствие.       Первой мыслью было: он же обещал, что не зайдет.       Потом я открыл глаза. Тяжелый винный балдахин навис надо мной, заслоняя давящее пространство комнаты. Не зашел. Просто оттащил меня к себе. Надо же, удобно обошел договоренность… Я ведь не сказал напрямую, что хочу хотя бы во сне оставаться один, я просто подразумевал это. Молчаливые намерения обойти легче всего, а мне стоило думать, что говорю и как именно. И не засыпать где попало.       Засыпать я начал еще в коридоре, пока Аэрон нес меня на руках, но это только в первый раз. Память, словно спохватившись, тут же подбросила россыпь ярких вспышек: я уснул ненадолго, Аэрон почти заставил проснуться, и его руки — снова повсюду, а потом поставил меня у стены — едва зашли в спальню, прямо у двери, и вкус вина в подсунутом бокале…       Поморщившись, я перевернулся на спину, скосил взгляд на Аэрона. Он спал… Так странно, я не думал, что он будет спать в моем присутствии. Насколько же он не боится никаких выходок с моей стороны? Насколько убежден, что меня удержат в рамках жизни близких? Я испытал некую зависть к его самоуверенности. Мне бы так просчитывать, чтоб не опасаться чужих выходок.       Все тело чуть ломило от перенапряжения, а шея словно до сих пор ощущала его укусы — почти болезненные, но вместе с тем яркие, заводящие…       И на кровати мы тоже продолжили. Снова и снова, как будто что-то мешало остановиться, и мир был выпуклым и болезненно-ярким, врывался под веки, врастал в кожу, смешивал мысли в бессвязную кучу… Несколько часов почти сумасшествия — как будто я вообще утратил способность мыслить, как будто меня вовсе нет, осталось только тело и примитивные инстинкты. Я помнил, как он не давал мне кончать, я помнил, как он хотел, чтобы я просил его. Я помнил и как просил. Беззастенчиво, открыто и с жаром. Помнил жадные поцелуи, и я сам целовал его так, как будто не мог остановиться.       От обрывков воспоминаний меня опять почти затошнило. Ощущение, словно… это был не я? Разве мог я так себя вести? Так откровенно и открыто, так плавиться от этих прикосновений? Проклятое вино — или тьма, живущая во мне, собственная грязь?..       Я осторожно сел, стараясь его не разбудить. Больше всего мне хотелось исчезнуть и ни о чем не думать. Или хотя бы дойти до своей комнаты и смыть с себя все следы… можно вместе с кожей.       — Куда собрался?       Я вздрогнул всем телом, даже не успев встать с кровати. Я был уверен, что он спит, он ощущался, словно спящий… Или просто я не вслушался достаточно хорошо?       Его рука коснулась моей обнаженной поясницы, и я вздрогнул снова.       — Я хочу вымыться.       Даже за недолгое время здесь я понял, что ему лучше давать прямые и четкие ответы. Иначе он непременно заинтересуется, зачем ты лжешь ему.       — И заодно, — одно быстрое движение, и его дыхание обожгло спину, — снять с себя кожу?       Опять он словно понимает, что в моей голове, даже если я молчу. Недаром я думал, что, выбирая между ним и маршалом, я предпочел бы вести дела со вторым: Бешеный опасен, умеет продавить, — но он не кажется настолько сумасшедшим, как Аэрон…       — Нет, — ответил ему как можно спокойнее. — Это не поможет.       Он провел пальцем по позвоночнику, от затылка до поясницы, — нарочито медленно, нервирующе. Издал смешок на то, как я напрягся, но не сдвинулся с места.       — Расскажи мне, каково это — чувствовать себя грязным. Наверное, жизнь сразу кажется невыносимой, да только умереть — слишком большая роскошь для эльфа? Ты ведь даже в тюрьме не смог дать себя убить, верно?       — Ты и это знаешь…       Его зубы чуть прихватили ухо, вызвав непроизвольную дрожь во всем теле.       — Я знаю все, — от его шепота хотелось поежиться.       Потом он все же отстранился. Заметил небрежно:       — Твое сознание в чем-то такое же закоснелое, как у всех эльфов.       — Можно подумать, все люди обладают потрясающей гибкостью, — съязвил я почти машинально.       — Нет. Но они почти всегда могут найти себе оправдание. А если совсем плохо, могут выбрать смерть. А ты не можешь ни того, ни другого. Ты будешь до последнего пытаться выжить. Унижаясь и ненавидя себя, но выжить.       — Какое лестное мнение обо мне, я польщен. К чему это?       — Какое дурное настроение спросонок. Пару часов назад ты был куда более страстным и ласковым.       Я чувствовал, как застыло мое лицо. Он усмехнулся.       — Тебя так сильно это заботит? Чувствуешь стыд и отвращение к себе? Зря. — Неожиданно он приобнял за плечи, обжег дыханием ухо: — Все хотят выжить на самом деле, и все пытаются, и в самом желании нет ничего плохого, это воля к жизни. Но и люди, и эльфы одинаково нелепы в том, как легко позволяют управлять собой ради этого желания. Пляшут под чужую дудку, унижаются. И выгрызают себя потом за это изнутри.       От прикосновения его пальцев к голым плечам у меня сводило горло. Память — такая странная штука, такая выборочная, и у меня словно прозвучали в ушах давно сказанные слова целительницы, еще тогда, перед изгнанием: не все осколки жизни надо помнить. О Артанэ, я бы дорого отдал, чтобы забыть. Все безумие, творящееся здесь, все, что я делал и делал он, — вообще все, что связано с Аэроном. Ведь забыл же про пустыню, пока сам же не потребовал исцелить мою память…       — К чему ты это говоришь? — слова застревали в горле, мне хотелось выйти отсюда, немедленно выйти. Прервать прикосновение, которое яркими всполохами будило совсем свежие воспоминания.       Он пожал плечами, чуть отодвинулся. Одну руку оставил расслабленно лежать на моем плече, как будто просто забыв ее опустить.       — Раздражает, что вы все так слабы. И люди. И эльфы. От стыда ты не находишь места, но все равно будешь делать так, как я скажу. Делать и ненавидеть себя за это. А мог бы легко отбросить ненужное.       — Ненужное — это отвращение к себе? — я попытался как бы невзначай отодвинуться от него.       Аэрон не пустил, цепко сжал пальцы, удерживая за плечо. Глянул остро прямо в глаза.       — Ненужное — все, что тянет тебя назад. Вся та тьма, которая в тебе живет и которую ты боишься принимать.       «Открой рот, — всплыло в голове. И холодное: — Аккуратнее с зубами». Невозмутим всегда, даже когда я в какой-то момент сжал челюсти чуть сильнее чем надо, — просто слишком кружилась голова, все клятое вино… Не настолько сильно, чтоб было больно, но уже достаточно, чтоб стало неприятно. Он даже не раздражился. Клятая холодная невозмутимость — и любопытство пополам с насмешкой: что сделает добыча, как будет трепыхаться…       Я вздрогнул всем телом, не удержав спокойствие. Дернул плечом, сбрасывая его руку.       — Я все же пойду, если не возражаешь. Сперва ванна, а потом я хочу прогуляться.       — О, вот как? Юный принц изволит чего-то пожелать?       — Давно не принц, — поправил я. Получилось почти спокойно.       Встал с кровати, оделся, не глядя на него, но ощущая, что он не сводит с меня глаз. Только застегнув последнюю пуговицу на рубашке, повернулся к нему, встречая взгляд.       — Так я пойду? Я все еще не осмотрел двор.       Почему-то я был уверен, что Аэрон отпустит меня. Что у него нет сейчас каких-то конкретных планов, и он скорее даст мне побродить в одиночестве, чем займет собой все мое время. Я оказался прав. Он усмехнулся, но только махнул рукой, отпуская меня.       Зверушка в клетке должна иногда гулять, не так ли?       На собственную злую мысль я только покривился. Очень в духе Лиэсса, когда он зол, надо сказать…       Вода, которую я набирал из большого бака в соседней комнате, сегодня была прохладной. Видимо, печи внизу, в подвале, остыли, а может, сегодня Шеллен недостаточно их протопила.       В какой-то момент я поймал себя на том, что слишком сильно растираю одно и то же место на ноге.       «…и заодно — содрать с себя кожу?» — эхом отозвались слова Аэрона.       Содрать ее вместе с воспоминаниями — о каждом прикосновении, каждом поцелуе, каждом движении. О треклятом удовольствии, которым собственное тело предавало меня… Меня затошнило от отвращения к себе.       «Все хотят выжить, и в этом желании нет ничего плохого», — всплыли другие его слова.       Я снова задержал дыхание, пытаясь успокоиться. Отбросить ненужное, отбросить отвращение — кажется почти невозможным, но… Когда меня изгнали, я был уверен, что невозможно выжить в изгнании. Потом — что никогда не смогу отделаться от страха перед чужими прикосновениями. Но это прошло… Может быть, и отвращение пройдет со временем? Особенно если не погружаться в него с головой.       Я смыл с себя все, но на этот раз тщательно следил за каждым движением, не давая себе тереть мочалкой слишком сильно. Пожалуй, хватит с меня навязчивого желания смыть несмываемое. Оно не сделает лучше ни мне, ни близким.       

***

      Улица встретила холодом и скрипучим от мороза снегом. Изо рта от дыхания сразу пошел пар.       Теплые сапоги и куртку я нашел у самого выхода из дома. Такие же добротные, как и все здесь, из хорошей ткани. Моей одежды не было, но я решил, что эти вещи приготовлены для меня, как до этого чистые штаны и рубашки. Для кого еще, если во всем огромном доме были только я и Аэрон, Шеллен и то не находилась здесь постоянно, как мне удалось отследить.       Деревья оказались еще больше, чем выглядели из окна. Многие из них были выше дома. По меркам человеческого города — просто гиганты. Я прошел по расчищенной от снега широкой дороге к ближайшему дереву, несмело коснулся шершавой холодной коры, наклонился и поднял с сугроба несколько упавших хвоинок. Настоящая, живая сосна. Прекрасная. Я прислонился лбом к ней и закрыл глаза. Как мне не хватает лесов… Как бы я хотел постоянно находиться среди деревьев. Только в лесу есть чувство безопасности — разве может что-то случиться, когда темные кроны нависают со всех сторон, словно прикрывая от внешних угроз? С жизнью среди деревянных и каменных коробок домов — не сравнить…       Мне кажется, я очень долго стоял и ни о чем особо не думал. Просто дышал обжигающим морозным воздухом и ощущал присутствие рядом деревьев. Только когда совсем замерз, все же двинулся дальше. Плевать на холод, я не хочу возвращаться в дом как можно дольше.       Сосны безмолвно возвышались по обе стороны от узкой тропы, ведущей сквозь рощу. Она тоже была расчищена специально — должно быть, куда-то вела. Едва ли к воротам, они в другой стороне и к ним идет широкая дорога. Возможно, где-то посреди рощи устроена беседка.       Тропа петляла кругами, огибая деревья, я шел не торопясь, иногда останавливался и касался ладонью шершавой коры, обводил пальцем редкие застывшие капельки смолы. Здесь дышалось легче, свободнее, чем в доме. Здесь как раз и стоило обдумать все «лишние» мысли.       Мне упорно казалось, что я что-то упустил из виду. Нечто очень важное, спрятавшееся у меня буквально под носом… Вспомнить бы еще — что. В голову ничего не приходило, и пока я отложил эту мысль в сторону — пусть отлежится, может, вспомнить легче будет. Есть и много всего другого. Например, надо продумать ряд вопросов к Аэрону. Думать, когда он рядом, получается отвратительно, а упускать возможность расспросить нельзя. Почему все-таки Эльтар меня сдал? Неужели настолько ненавидел? Или же Аэрон оказался слишком убедительным? Но ведь едва ли он мог чем-то Эльтару угрожать. Сейчас это не имело особого значения, все-таки это уже прошлое. Но мне казалось, что узнать подробнее все же не помешает. Может, это поможет вывести разговор на планы Аэрона… Другой важный вопрос — кто доносил ему о каждом моем шаге. Мне так не хотелось думать, что это Лиэсс… И, пожалуй, я не буду спешить с выводами. По крайней мере, пока не получу убедительные доказательства, а лучше — смогу спросить его самого, когда выберемся. Доказательства от Аэрона принимать не стоит — какой же враг упустит возможность опутать ложью?       Я остановился у дерева, задумчиво погладил кору.       Враг, о котором мне не говорили… Что могло связывать его отца с моим отцом? Это слишком старая история, чтобы узнать ее, и Аэрон едва ли мне расскажет. «Тот, кто предал врага, пришедшего с миром…» — говорил тот человек много лет назад. Почему именно такое слово — предал…       Шагнул было дальше — и на меня нахлынуло странное, невозможное ощущение. Прошлось холодом по затылку, плеснулось надеждой — неужели… Да нет, быть не может!       Я замер на полушаге, оперся ладонью о ближайшую сосну. Сердце колотилось безумно, как будто пыталось вырваться, и дыхание участилось так, что я задыхался. Этого просто не может быть… Пальцы сводило от того, как сильно я вцепился в кору.       Я медленно вздохнул и выдохнул. Попытался сосредоточиться на ощущениях.       Тепло, идущее словно со всех сторон, покалывание, пробегающее мурашками по коже. Нечто сродни магии, схожее с Границей Леса, но другое — несущее покой и умиротворение, наполняющее надеждой и силами. Место силы — именно в таких возводились посвященные богам алтари, и только наделенные высокой восприимчивостью к магии могли различить едва заметные эманации. А дальше алтари, особым образом построенные, помогали и всем остальным ощутить эту силу — как ощущаю сейчас я. Но это невозможно здесь, в человеческом городе! Здесь ведь даже лесов нет, только роща… И кто мог бы здесь такое построить?       Я шагнул вперед, навстречу волне тепла. Ноги подкашивались от напряжения.       Сосны расступились, открывая поляну, незаметную издалека. Небольшая площадка раскинулась посередине — тщательно подметенное от снега темное дерево, по кругу — девять высоких столбов, увитых лианами. И светлый каменный прямоугольник посередине, ровно и с любовью вытесанный из цельного куска скалы, — алтарь. Вблизи самого алтаря площадка заканчивалась, вместо нее рос мох. Безумно мягкий на ощупь, он так и манил скинуть сапоги, погрузить ноги в прохладную зелень. Как дома. Как привык…       Тишина вокруг казалась невероятно чистой и безмятежной.       Как завороженный, я дошел до площадки, ступил на нее, ощущая трепет, которого очень давно не испытывал.       — Вечные сестры Илэйнэ и Артанэ, жизнь и смерть, и Алиедан, брат их, Вечный Охотник, моя душа рада приветствовать вас здесь… — прошептал почти беззвучно, как множество раз раньше. — Под сенью этого леса… — я запнулся, но все же продолжил: — я счастлив ощутить ваш покой…       Без колебаний скинул сапоги и носки. Мох мягко обхватил босые ступни. Земля под ним пробирала холодом, но это казалось незначительным по сравнению с бесконечным покоем, окутавшим со всех сторон.       Все преходяще. Все будет идти так, как должно идти. Вся жизнь — лишь борьба на пути к Вечным Лесам, и только боги решат, пустить туда или нет, и проступки при жизни станут не важны после нее… Главное — сохранить чистоту в душе. Все остальное неважно. Сейчас даже застывшее где-то на дне души отвращение казалось чем-то незначительным. Все пройдет. Отвращение тоже кончится, ведь куда важнее выжить и выбраться. И самое важное — спасти близких. Лиэсс, Миэлла… семья моя. Смысл мой.       Я сел прямо на землю. Прикрыл глаза, коснулся ладонью светлого камня алтаря. Душа словно наполнялась теплом и спокойствием. Полным и абсолютным — только в святилищах могло быть такое. Как бы я хотел привести сюда Лиэсса, показать ему. И Миэлле. Не показать их богам — тем нет дела до жизни смертных, — скорее дать им ощутить божественную силу. Ведь если кто из людей и заслужил прикоснуться к этому, то только они. Семья моя, душа…       — Столько счастья, как будто невесть что нашел.       Небрежный голос Аэрона словно хлестнул плетью.       Я обернулся так резко, что пошатнуло. Откуда он здесь?! Я мог поклясться — только что вокруг не было ни души! Я не мог ошибиться, нет, только если у него какой-то артефакт, неизвестный мне… Но даже Роваса я ощущал как живого человека — всегда!       Аэрон, живой и настоящий — сейчас это ощущалось, — стоял на краю площадки, буквально в паре метров от меня, сложив руки на груди. Прожигал насмешливым темным взглядом. Распахнутый плащ поверх рубашки — словно холод его не беспокоил ни капли. Солнечный луч скользнул сквозь сосновую крону — отразился в багровом камне кольца на его пальце.       В голове словно что-то щелкнуло. Багровый камень! На портрете его матери — прозрачный желтый камень чуть вытянутой формы. Тонкий ободок на изящной руке… Но я видел его не только на портрете — я касался пальцем камня, он вспыхивал искорками в лучах солнца, и это было целую вечность назад, так давно — неудивительно, что не вспомнил сразу. Как хорошо неизвестный художник изобразил его, это кольцо… Голова закружилась от дикой, совершенно безумной мысли. Не может быть…       — Я видел подобное кольцо, — пробормотал я, медленно, словно в трансе, вставая на ноги. — Видел не раз, только очень давно. Моя мать…       Несколько шагов к нему. Насмешливая улыбка на его тонких губах. Тьма в глазах. Возможно ли… Я провел пальцами по его лицу — так, словно вслепую пытался узнать его. Меня потряхивало от напряжения.       — Почему на портрете твоей матери подобное кольцо?! Почему…       Безумная мысль не отпускала, напирала только сильнее. Не может быть. Это нелогично, невозможно, у меня совершенно ни одной причины так думать!       …кроме внутреннего ощущения. Яркого, ослепляющего — словно магия святилища неожиданно указала верную дорогу в абсолютном мраке.       Но это все равно невозможно…       Я снова дотронулся до щеки Аэрона. Коснулся пальцами его волос. Черные, убранные всегда в хвост. Убранные так, что закрывали частично уши. Отогнуть волосы — несложно…       Аэрон не мешал мне. Насмешка застыла на губах, от него исходило торжество. Словно он знал о безумных мыслях в моей голове. Словно он был рад им.       Кончики ушей на ощупь были едва заметно заострены. Даже если бы он не прикрыл их волосами — и то сложно заметить, если не вглядываться.       Форма уха. И то, что я то и дело упускаю его эмоции из виду. Словно их скрывают — так, как могут только владеющие эмпатией…       Отшатнувшись, я выдохнул:       — Так ты полукровка?!