Мягкая улыбка страха

      Вместо покоя святилища — злое торжество. Аэрон скривил губы в едкой улыбке. От его обычных раздражения и скуки не осталось ни капли, все вытеснило жгучее веселье.       Вот почему он каждый раз подходил так, что я не замечал его до последнего… Только те, кто ловит чужие эмоции, может скрывать свои, пусть и ненадолго.       Вот почему он так легко понимает, что я чувствую, — все-таки не только опыт помогает ему, но и зачатки эмпатии.       Никогда бы не подумал, что полукровки способны так хорошо освоить эмпатию, — а впрочем, их слишком мало, чтобы я о них знал достаточно. Любой эльф, встретив полукровку, убил бы его или сообщил своим, чтобы это сделали они. Разбавленной крови — лишь смерть. Так было всегда, жестокие, но необходимые правила. Я думал, нет ли в Лиэссе капель эльфийской крови, хотя даже это сложно предположить. Но полукровка знатного человеческого рода? Как такое вообще возможно? Не плод случайной связи, который не успели вытравить вовремя? Любой эльф позаботился бы о том, чтобы прибрать за собой… Или не любой?       Или не любая?.. «Шаен», говорил про его отца мой. Мог ли он быть изгнанником? Мог ли я ошибиться, запомнить его внешность неверно? Мне было слишком мало лет… Но нет, он и на портрете здесь, в этом доме, выглядел человеком.       Вместе с тем сложно представить, что какая-нибудь эльфийка могла вынашивать от человека. В Лесу? Невозможно, целители бы поняли, кто отец. Здесь?.. Но даже если кто-то из эльфиек выбирался с посольством, сородичи заметили бы беременность…       — Долго же до тебя доходило, — насмешливо хмыкнул Аэрон. Шагнул ко мне почти вплотную.       Вечернее солнце окрасило верхушки сосен; сюда, вниз, свет почти не попадал.       — Я ведь не трогал твои уши… — неловко сказал я, невольно отступив на пару шагов. — Ты… Я не понимаю. За это ты ненавидишь эльфов? Кем была твоя мать? И… как?       Он вскинул руку и прижал палец к моим губам. Я вздрогнул.       — Слишком много вопросов. Слишком мало сообразительности. Юный эльф… С чего мне запоминать твое имя, если ты до сих пор не догадался, кто изображен на портрете?       Я сглотнул и отступил еще на шаг, ноги мягко погрузились в мох. Но спокойнее от этого не стало.       — Откуда мне знать… — выдохнул, отчаянно пытаясь взять себя в руки. — Мало ли у кого могло быть такое кольцо?       — Эльфийские мастера редко делают кольца одинаковыми, не так ли?       Меня затрясло от его вкрадчивого голоса.       — Этого не может быть!       Аэрон ухмыльнулся.       — Снова наивность и иллюзии… Ведь так страшно признаться самому себе, что догадываешься, чье это кольцо, верно? И светлые струящиеся волосы…       Он подцепил пальцами прядь моих волос. Я дернулся, пытаясь вырваться, — он сжал руку и не пустил. Ядовито улыбнулся. Шагнул ближе, уже почти вплотную, — я отступил. Под колени мне ткнулось что-то холодное, каменное — он оттеснил меня к алтарю. Ноги цепенели от холода.       — Прекрати… — губы не слушались.       Аэрон, не выпуская волосы, провел пальцами по моей щеке, коснулся губ. Оскалился в полуулыбке:       — Интересно, если б волосами я пошел в мать, а не в отца, — ты бы узнал родную кровь в моем лице?       Меня передернуло.       — Ты бредишь! Ты не похож на нее, ты все…       Он встряхнул меня за ворот куртки так сильно, что я осекся. И не смог продолжить: ужас, неверие, страх — все разом словно сдавило горло, лишило слов.       — Посмотри мне в глаза, эльфийское отродье, — оскалился Аэрон, — и попробуй еще раз сказать, что я лгу.       Его раздражение хлестнуло волной. Я не знал, что ответить, я мог только молча смотреть ему в глаза — безнадежно, словно он заворожил, приковал мой взгляд к себе злой магией. Глаза, полные тьмы. Глаза полукровки, который утверждал, что приходится мне… Братом.       — Как это могло произойти? — вырвался вопрос. — Она всегда была в Лесу…       Аэрон скривил губы, отпустил мою куртку.       — Я на несколько лет старше, не забыл? Ты не знаешь, что было до тебя, никогда не смел спросить, как жили твои родители до рождения детей. Пребывал в иллюзиях всю жизнь. Ты бы не догадался, даже если бы тебя ткнули в догадку носом. Впрочем, ты и не догадался. Не смог увязать даже те факты, которые я буквально разложил перед тобой.       Я машинально присел, только потом осознав, что сел прямо на алтарь, но не шевельнулся. Ноги казались слабыми и ненадежными.       «Ты врешь», — хотелось сказать, выкрикнуть ему в лицо. Отбросить эту дикую историю, отрицать все. Но я не ощущал от него лжи. Вот что хуже всего — никакой лжи… Только лишь отголоски его злобы, и мне становилось не по себе от этого ощущения. Он мог злиться… болезненно. Перейти границу, за которой он выйдет из себя окончательно, очень легко. Я чувствовал это буквально кожей. Ни на какое слово до того он так резко не реагировал. Его настолько выводят из себя подозрения во лжи?..       — Как… они познакомились? — кое-как сформулировал я. — Твой отец и… моя мать.       — Наша мать, — поправил Аэрон с усмешкой. — Наша.       Он прошелся по деревянной площадке, рассеянно скользнул ладонью по одному из окружающих ее столбов. Я следил за ним взглядом и никак не мог сосредоточиться на чем-то конкретном. Обрывки мыслей хаотично крутились в голове.       — Она приезжала в этот дом, — негромко сказал Аэрон. — Так часто, как только могла. Алтарь сделали для нее, она сама определила место и привезла с собой тех, кто его построил. Мой отец любил ее безумно, всегда жил здесь, когда она приезжала… Она не любила наши фамильные земли, да и это далековато отсюда. Здесь я и родился. До моих пяти лет она бывала у нас часто. Я хорошо ее запомнил… Потом она сказала, что больше не приедет никогда. Сделала свой выбор, — он оскалился.       Мне казалось, я слушаю какой-то бредовый сон. Я не мог представить, как моя мать могла найти возможность чуть ли не жить среди людей подолгу — да что там, я вообще не слышал, чтобы она выезжала из Леса. Но теперь понятно, откуда здесь взялся алтарь: когда-то она говорила, что целых два раза в своей жизни нашла места силы, хоть не особо хорошо их видела.       — До этого отец нейтрально относился к эльфам. Потом — возненавидел. Впрочем, — Аэрон скривился, — полагаю, в могилу его свело именно желание все же увидеть ее еще хоть раз. Твой отец обещал ему эту возможность — я узнал это, когда стал чуть старше и вступил в права наследства. Обещал и не сдержал слово.       Я по-прежнему не ощущал от Аэрона ни капли лжи, и это словно сдвигало мир вокруг, делало его нереальным, неестественным.       — Ты проглотил язык или хочешь заняться чем-то другим, а не разговором? — ядовито подколол Аэрон.       Я вздрогнул.       — Нет! Я задумался… над вопросами. Все же… как они познакомились?       — Не говори, что тебя интересует такая банальщина, — хмыкнул Аэрон. Прошелся по площадке снова. — Посольство при дворе, встреча взглядами, взаимное помешательство и куча уловок, чтобы остаться наедине… Ничего интересного.       — Тогда расскажи, что считаешь интересным ты, — почти машинально предложил я, пытаясь понять, как вообще можно приехать с посольством — и незамеченным куда-то уйти? Они же все друг друга чувствуют.       — Дружбу наших отцов, — лениво сказал Аэрон.       А мир в очередной раз стронулся с места.       — Как? — почти нелепо выдавил я. — Они же…       И замолчал. Услышанное казалось таким диким, что не помещалось в голове.       — Да, да, — усмехнулся Аэрон. — Они дружили. Эльф и человек. Небывалая вещь, не правда ли? Впрочем, кажется, ты успешно продолжил семейную традицию. Даже с лихвой.       От его намека я напрягся, но промолчал.       — Они дружили, — он прошелся по поляне. И продолжил беспощадно: — А наша общая мать спала с моим отцом тайком от своего супруга.       — Да не может такого быть! Он бы почувствовал…       — Хватит спорить, — сухо одернул Аэрон. — Твой отец приезжал в гости к моему. И брал с собой свою невесту, а потом и супругу. Днем они отлично проводили время втроем, не хуже, чем вы с Лиэссом и Миэллой. А ночью… Она отлично скрывалась. И прекрасно знала, на каком расстоянии нельзя будет понять, чем она занята. У каждого свой предел эмпатии, не так ли? И твой отец не отличается высокой восприимчивостью.       — Дом не настолько большой…       — Я разве сказал что-то про дом? — криво усмехнулся он. — Нет. Она каждый вечер подсыпала немного снотворного твоему отцу. И сбегала в маленький садовый домик. Ты можешь даже прогуляться туда, там оставалось что-то из ее вещей. Это в доме отец все убрал с глаз долой.       Аэрон помолчал, потом вдруг сказал:       — Мне пора идти. С тобой забавно временами, но я и так непростительно забросил дела. А ты посиди пока, попереваривай… Братец.       Он выдал очередную кривую усмешку и ушел.       Пока он не скрылся за деревьями, я смотрел ему вслед. На темный плащ, на хвост черных волос поверх плаща. И никак не мог собрать мысли во что-то цельное. Я не знал, что чувствовать, не знал, что думать, и даже по-прежнему умиротворяющая теплая сила алтаря больше не помогала. Запоздало спохватившись, я встал с камня, виновато провел по нему ладонью. Не то чтобы напрямую запрещалось сидеть на алтарях, просто это что-то непривычное, неправильное… Как вся моя жизнь теперь.       Солнце почти закатилось, небо окутал вечерний сумрак. Я с трудом заставил себя сосредоточиться. Садовый домик. Если я хочу взглянуть на него, стоит поспешить. Не хочу оставлять на завтра.       Нужное строение нашлось быстро. Еще немного дальше, за алтарь и в сторону, вдоль забора. Почти заброшенный на вид, но довольно крепкий небольшой дом. Дорожку к нему, видимо, регулярно расчищали — среди сугробов еще виднелись ее очертания, — однако явно задолго до последнего снегопада. Запоздало я вспомнил, что у меня нет ключей, но все-таки дошел до дверей. Ключи оказались не нужны — замок был небрежно накинут на петли, но открыт. Впрочем, действительно, кого постороннего здесь опасаться?..       Помедлив на пороге, я зашел внутрь, раскрыл шторы, чтобы видеть хоть что-то. Холод стоял почти как на улице — зимой здесь явно никто не жил. Пахло затхлостью. Небольшая комната сразу после входа, кажется, служила одновременно прихожей и кухней. Тяжелая литая вешалка, голова медведя напротив входа, огромный камин, стол и шкаф. Мебель на вид была сильно проще, чем в доме, хотя и лучше, чем у Лиэсса. На мгновение я подумал, что лучше бы жил здесь, чем среди роскоши в основном доме. Только Аэрон едва ли согласится дать мне так много свободы, пусть и мнимой.       Кроме этой комнаты была и еще одна. И большую часть ее занимала огромная кровать. С балдахином из легкой воздушной ткани и золочеными узорами по краям. Узорами в виде ангалинов и лессаров… Золоченые листья смешивались с огромными цветами — ни эти цветы, ни эти деревья не растут за пределами эльфийских лесов. Конечно, поделки в виде них могли продать людям. Конечно, могли просто снять копии с красивых безделушек…       Вот только кровать эта в точности походила на ту, что была в комнате матери. Цветом балдахина. Каждым листочком и каждым цветком. Их расположением. Словно кто-то попросту снял идеально точный слепок… Слепок откуда? Которая из двух кроватей была оригиналом? Которую сделали, быть может, в память об изначальной?       Бред. Этого не могло быть, она не могла приезжать сюда, да еще и в обществе будущего супруга, не могла умудриться обмануть всех так надолго, чтобы родить сына-полукровку, не могла трахаться с человеком так, чтобы никто не узнал…       Я пропустил между пальцев тонкую и словно воздушную ткань.       Или могла?.. Отец и правда в эмпатии был менее восприимчив, чем мать. Я вообще узнал об этом случайно, кажется, от своего наставника, который обучал нас с братьями эмпатии, и он строго-настрого потом внушал мне молчать, а еще лучше — и вовсе забыть об услышанном. Мол, мудро править это качество королю не мешает, даже наоборот… Наверное, наставник до жути боялся, что его не поблагодарят за случайно сказанное в задумчивости. А я был совсем мальчишкой, и молчать ради всегда хорошо относившегося ко мне наставника казалось несложным и правильным.       Что до «надолго» — до того, как стать правителем, мой отец достаточно много ездил по разным странам. Со всей возможной осторожностью, под надежной охраной, останавливаясь только у надежных людей, но ездил. Если отец Аэрона был одним из таких «надежных людей» — вполне возможно.       Но родить… Это вам не сбежать на полночи в садовый домик…       Нет, я не могу блуждать в догадках. У меня слишком много вопросов. Как бы я ни хотел держаться от Аэрона подальше большую часть времени — не удержусь. Да и нет в этом смысла.       Я по-прежнему не знал, что чувствовать. Брат-полукровка. Брат ли? Я был почти уверен, что да. Я не ощущал лжи ни в едином его слове. И даже если он сумел обойти в эмпатии меня, чистокровного эльфа, унаследовавшего восприимчивость от матери, а не отца, — все равно, слишком много косвенных доказательств.       Не знал я и что испытывать по поводу того, что он со мной делал и делает. Впрочем, общая кровь волновала меня меньше всего. Кровосмешение осуждалось и у людей, и у эльфов, но от нас все равно не будет детей, так о чем беспокоиться? Мы даже вместе не росли, чтобы я мог воспринимать его действительно родственником. Чужой человек, шаен, несмотря на весомую долю эльфийской — и моей родной — крови…       Зато это многое объясняло. И особенно его же слова: «Я хочу поиграть с вашей семьей. Вашими жизнями и судьбами. Во славу Артанэ». О, Аэрону есть за что мстить… Предательски убитый отец. Мать, выбравшая другую семью. Могло ли это ожесточить брошенного ребенка? Наверное, да.       Но он ведь сам говорил, что делает это не ради мести… Впрочем, я бы не поверил, если бы не эта оговорка — «во славу Артанэ». Она звучала слишком… безумно. И вместе с тем — угрожающе-расчетливо. Великая богиня смерти и рока, повелительница хаоса и мрака. Поиграть с королевской семьей во имя нее? Звучит так, словно последствия потом разгребать придется всему народу сразу, а то и не одному…       Я вышел из домика, почти не глядя, куда наступаю, ноги сами несли к дому. Мысли хаотично метались. Ровас ведь упоминал, что на границах неспокойно. И Аэрона, кажется, долго не было в городе, он сам это сказал. А маршал еще давно, при нашей встрече, говорил о возможной войне. Может ли Аэрон планировать развязать ее? Есть ли у него такие возможности? Или я преувеличиваю?..       Только он сам ответит мне на этот вопрос. Если захочет. Если я заставлю его хотеть говорить со мной.       Голова кружилась — я снова давно не ел. Кажется, с самого утра. Впрочем, это и к лучшему. У меня слишком много вопросов… И на этот раз я хочу задать их без непонятной наркоты, что сбивает меня с толку. Что бы ни пришлось сделать, я получу ответы.

***

      Он снова был в кабинете. Я не стал колебаться. Что он мне сделает? Снова трахнет перед портретом нашей матери? Ничего страшного, переживу…       На самом деле где-то глубоко внутри мне до жути не хотелось его прикосновений. Не хотелось снова потом испытывать отвращение к себе. Не хотелось вообще трахаться с ним.       Да, его прикосновения приятны до умопомрачения, от одних воспоминаний даже сейчас, на незамутненную голову, у меня слабеют ноги, и, наверное, в каком-то смысле это просто чистое концентрированное удовольствие… Но потом оно оставляет опустошение в душе.       В отличие от прикосновений Лиэсса. С Лиэссом все всегда было иначе… Он никогда не торопил меня, не принуждал, просто был рядом и осторожно, с заботой и беспокойством, приручал — и к близости с ним я привык сам, без всякой наркоты. Без принуждения. Без ощущения, что за несогласие на секс последствия будут катастрофическими. Не сразу его прикосновения стали пробуждать во мне волнение, и поцелуи не сразу стали яркими, но… Но это было куда более настоящее. И важное.       И потом, а почему — не сразу? Ведь «спасибо» за это можно сказать только Аэрону.       Долгое время после пустыни все было не так. Прикосновения других, даже случайные, рождали страх и агрессию. Я до сих пор помню, как шарахался от Миэллы, хотя она не казалась мне чем-то угрожающим. Прикосновения Лиэсса поначалу тоже напрягали и вызывали злость, но со временем от них стало спокойно, а после в спокойствии мало-помалу родилось и удовольствие. Словно топкая нежность его прикосновений, бережная ласка дали раскрыться. Дали прочувствовать, что постель — для удовольствия, а не для страха. Излечили. Исцелили лучше любого целителя.       А теперь пришел Аэрон. На готовое… Я усмехнулся, идя по коридору к кабинету, — и усмешка вышла ядовитой. Что, если бы Аэрон забрал меня из пустыни сразу же? Смог бы он меня расслабить после того, что делал там? Смог бы убрать мой страх? Исправить то, что сам же сломал? Я этого уже не узнаю. Но он этого не сделал. Оставил другому эту задачу…       Аэрон — эмпат, как и я. Легко сводить с ума в постели, когда ощущаешь чужую реакцию, когда подстраиваешь под нее свои действия. Куда сложнее — исцелить всплепую. Как сделал это Лиэсс. Именно Лиэсс мне помог — Аэрон просто не стал возиться. Наверное, это слишком неинтересно для него. Ломать — не строить, не так ли?       Стук в дверь кабинета получился громким. Но ждать ответа я не стал — просто толкнул дверь и зашел. Прямо туда, куда мне, кажется, негласно было запрещено заходить.       Аэрон только едва заметно изогнул бровь. Он словно не удивился — впрочем, пока я шел по коридору четвертого этажа, у него было несколько минут, чтобы придумать, как реагировать.       — Как она родила? Где был мой отец в это время?       В его черных глазах плескалось любопытство. Я чувствовал его — кажется, мне в очередной раз удалось развеять его извечную скуку.       — Присядь, — вместо ответа кивнул он на кресло напротив себя.       Помедлив, я сел.       — Поужинаешь со мной, — он не спрашивал, он снова указывал.       — За безумно интересной беседой, полагаю? — оскалился я. — Не вижу смысла ужинать совместно в тишине, поесть так я могу и у себя.       Он усмехнулся.       — Разумеется.       Дверь открылась почти неожиданно для меня — я слишком сосредоточился на том, чтобы ловить его ощущения. Шеллен зашла с подносом — и ни капли не удивилась моему присутствию здесь. Полно, эта женщина вообще еще помнит, что такое удивление или какие-то яркие эмоции?.. А впрочем, с ними она в этом доме едва ли задержалась бы надолго.       Оставив поднос, она вышла. Две тарелки — тонкие пластины мяса, свежевыпеченный хлеб. Запахи вынуждали вспомнить, что ел я давно. Но мне нужно сохранить трезвый рассудок. Если в еду что-то подмешивают… Но ведь Аэрон не знал заранее, что я приду? Его еда «чистая» или нет?       — Сомнения одолели?       Подняв взгляд, я в очередной раз наткнулся на его улыбку.       — Что ты добавляешь мне в еду? И в вино.       Улыбка стала шире.       — Приятного аппетита, — сказал он мягко. — Поешь. Я настаиваю.       — Ты не ответил…       — Ты ведь хочешь разговор?       Снова загоняет в угол. Что за отвратительная привычка!       Я подцепил вилкой кусочек мяса и прожевал его. Внутри все чуть ли не дрожало от напряжения. Какие будут ощущения сейчас? Снова этот клятая непонятная отрава, лишающая возможности думать нормально, или нет?       Вроде бы пока нормально… Надолго ли? Я украдкой наблюдал, как ест Аэрон. Вот уж у кого никаких сомнений. Впрочем, ему ли бояться собственной отравы? Он вполне может сам хоть постоянно сидеть на этом наркотике, почему нет.       — Зелья бывают разные, — безмятежно сказал Аэрон. Я вздрогнул от его голоса, поднял взгляд. Он снова смотрел на меня в упор. — Помогают ослабить чужую волю, помогают расслабиться или и вовсе умереть… Хоть что-то ты понял верно. Тебе действительно подмешивают их. С самого начала. Впрочем, — он улыбнулся, — без них ты тоже успел попробовать. Из своего глупого упрямства. И как, понравилось больше?       — Нет, — коротко ответил я. Первый раз в этом доме, когда Аэрон пришел «поприветствовать» меня, вспоминать не хотелось вообще. На языке упорно вертелось: «Боишься, что без зелий я буду только отбиваться от тебя?» Но, пожалуй, говорить это будет лишним.       — У тебя все мысли на лице написаны, — подколол он. — Думаешь, без зелий ты был бы менее податливым? Нет. Ты же любишь своих друзей, не так ли? И конечно, заботишься об их благополучии. Но ты был бы менее раскрепощен, что верно, то верно. А это слишком скучно уже для меня.       — Я понял. Так что там насчет… нашей матери?       — О. Она, как ты уже мог догадаться, умеет сделать по-своему. И заставить всех плясать под свою дудку. Что она и сделала. Все вскрылось, когда она забеременела. У эльфиек это происходит не так часто и чуть что, как у людей, разумеется, но где-то через год им с моим отцом все-таки не повезло. Несмотря на то, что они друг от друга буквально не отлипали. Твой отец часто пропадал при королевском дворе, но невесту оставлял у друга. Доверие и все такое… — он усмехнулся, откинулся на спинку кресла. — Но, разумеется, не настолько надолго пропадал, чтобы не заметить всю беременность. Вернее, он бы заметил сам. Если бы мать не вызвала его к себе срочно, буквально оторвав от дипломатических дел. Что она ему сказала, отец так и не узнал. Говорили они наедине, так она потребовала. Но вышел эльф растерянным и смирившимся. И уехал обратно ко двору. — Аэрон помолчал, потом добавил: — Их дружба завершилась на этом. Твой отец смирился, но не простил. Не простил именно другу, хотя идея молчать тоже изначально принадлежала матери.       — То есть… он ничего не сделал?       Это не укладывалось в голове. Не то чтобы отец был мстительным, но все же… Такой почти плевок в лицо? Удар по репутации, если бы кто-то узнал. Тайны всегда несут в себе риск, особенно тайны такие…       — Более того: он женился на ней. И она даже какое-то время просидела в лесу, как и положено. Родила твоего старшего брата. А потом снова начала выезжать из леса, но уже тайно. Одна и без охраны — снаружи уже ждал мой отец, а чем больше народу знает тайну, тем больше риск ее распространения. Эльфийский король знал об этом. И отпускал ее молча.       Аэрон усмехнулся, встал. Налил вина в бокалы. Отпил из своего, второй подтолкнул ко мне.       Я машинально взял и тоже сделал пару глотков. Все это просто не укладывалось в голове. Такое наплевательство на любой риск. Неужели он так опасался огласки? Но почему? Он мог не жениться на ней. Если бы стало известно, что она спуталась с человеком, помолвку бы легко расторгли.       — Не понимаю причин, — все-таки сказал вслух. — Мой отец… он же мог расторгнуть помолвку. Ее семья не была настолько влиятельна, чтобы помешать ему потом править. Вместо этого он, по сути, сам же покрывал ее измену?       — Чувства лишают разума, — мягко ответил Аэрон. — Чувства рождают слабость и выбивают почву из-под ног. Ты ведь и сам понял это на себе, не так ли?       — О чем ты?       Он поднялся из кресла, плавно и угрожающе одновременно. Обошел стол и мое кресло. Хотелось бежать отсюда сломя голову — но я не шевелился и просто ждал, ощущая свое тело застывшим от напряжения. И даже не вздрогнул, когда его руки чуть давяще легли мне на плечи. Только внутри что-то екнуло от понимания, что сейчас будет. Я поспешно опустошил бокал, чтобы отвлечься от его рук.       — О твоих чувствах, разумеется. О твоем слепом доверии и привязанности. О том, что не разглядел змею под самым своим носом. О том, что связало тебя по рукам и ногам — и без всякого моего вмешательства, заметь.       — Говори яснее.       Руки мягко помассировали мои плечи, вызывая волну мурашек.       — О твоих так называемых друзьях. Или мне сказать любовниках? Впрочем, нет, с ней ты не спал. Не успел. Но какая разница, ведь это все равно было в планах, а значит, всего лишь вопрос времени.       — С чего ты взял? — растерялся я.       Мягкий смех за моей спиной.       — Змея под носом, о брат мой. Нашептала, вернее, нашипела.       — У тебя новое прозвище для меня? Еще скажи, что тебя это заводит, — огрызнулся я.       Он снова рассмеялся, чуть сжал кожу на затылке, заставив вздрогнуть от приятного ощущения.       — Итак, мы говорили о чувствах. И о слабостях. Твоя слабость, твои чувства сковали тебя и оставили в Калерне. Хотя стоило бежать отсюда как можно дальше и давно. Но даже когда маршал добрался до тебя, ты не мог этого сделать. А ведь окно можно было выбить, не так ли? Просто ты боялся за своих. Просто не мог убежать и бросить их.       — А также не могу сбежать отсюда. И делаю то, что ты скажешь, — прервал я. — Я понял, о чем ты. Но не понимаю, зачем об этом говорить.       Мягкий смех, от которого пробрало холодком.       — Все ты понимаешь на самом деле, юный принц. Просто не хочешь об этом думать.       Я прикрыл глаза, зная, что мне не уйти от этих рук. Голова кружилась не то от вина — в нем опять что-то было, я был уверен в этом, — не то от напряжения, не то от голода: поесть нормально я так и не успел, отвлекся на разговор.       Все я понимал. Аэрон знал столько, сколько невозможно знать, просто наблюдая издалека. Словно бы знал каждый шаг. Словно бы кто-то рассказывал ему о каждом шаге. Кто-то, кто находился совсем рядом… Аэрон хотел, чтобы я задал вопрос, буквально вынуждал меня его задать. Только вот я не хотел ничего спрашивать. Если кто-то предал меня ему с самого начала, если я так ошибся в близких — то какая сейчас уже разница, кто из них это сделал?       Приятная и вместе с тем обреченная, неизбежная нега медленно растекалась по телу. Его руки прикосновениями — к шее, к горлу, к плечам, — не давали думать, отвлекали от вопросов. Но я все же попытался.       — Мы говорили… о моих родителях. Почему отец женился на матери?       — Потому что она была его слабостью, — откликнулся Аэрон. — О, она по-своему уникальная женщина. Сразу двое вроде бы неглупых мужчин выбрали ее своей слабостью. Это и сгубило моего отца.       — Но он ведь не простил ей ухода, даже с портрета ее лицо стереть пытался…       — Злость, — я слышал по интонациям, что он скривил губы. — Нелепая, глупая, короткая злость того, кого бросили. Не более. Стоило ей только позвать, как он пошел прямо в Лес. Бросив все свои планы и дела. В слепой надежде, что ничего страшного не случится, ведь там она и старый друг, ставший врагом, но обещавший безопасность в своем доме. И просчитался. Однако довольно разговоров.       Его ладонь мягко и давяще легла мне на горло, потянула вверх, чтобы я поднялся, а потом на затылок — заставляя лечь на стол. Холодная столешница коснулась щеки.       — Сам догадаешься, что делать, или тебе подсказать? — насмешка и любопытство смешивались в его голосе в причудливую смесь.       «Не надо», хотелось сказать мне. Вместо этого я сцепил зубы и дернул завязки штанов. Он не дождется моих просьб.       — Подай флакон, — небрежно улыбнулся он. — Ты же не хочешь лишней боли.       Я поднял голову, отыскивая взглядом флакон. Дотянулся до него.       Легкий травяной аромат, и вот уже холодная влажность касается ягодиц и между ними. Аэрон не спешил, растягивал медленно и расслабленно. Сейчас это не вызвало ни смущения, ни отвращения — ничего. Как в тумане. Как не со мной. Нужно просто расслабиться и переждать. Больно не будет, будет даже хорошо, но потом — наконец-то — это кончится, это всегда кончается…       Я снова лег щекой на стол, расслабляя ноги, чтобы удобнее было стоять, чувствуя, как возбуждение медленно охватывает все тело.       И уже собирался прикрыть глаза, как вдруг взгляд зацепился за знакомый знак на одном из листов бумаги. Печать с вороном и ниже — размашистые строки; лист наполовину спрятан стопкой чистых, как будто их набросили наспех… Какой-то документ или письмо…       Я не успел подумать, не успел ничего понять. Просто повиновался какому-то смутному порыву — и когда Аэрон вошел в меня, как бы случайно приподнялся, выгибаясь всем телом. Приподнялся так, чтобы увидеть несколько размашистых небрежных строк письма, лежащего вверх ногами.       «Мой лорд, докладываю: принятые меры принесли свой результат. Конфликт на границе разгорается все ярче. Эльфы начали высылать патрули за пределы своей защиты. А значит, люди теперь…»