Мягкая улыбка страха

      Аэрон даже не выставил меня за дверь — небрежно дернул за рубашку в сторону кресла, подтолкнул — мол, садись. Сам вытерся наспех платком, бросил в меня еще один такой же. Натянул штаны, сел за стол на свое прежнее место — так невозмутимо и спокойно, словно не трахались только что. Подвинул к себе чернильницу, обмакнул перо…       Мне кажется — или он положил перед собой лист бумаги, на котором я прочитал те несколько фраз?       Помедлив, я тоже оделся, забрался в кресло с ногами, закутался в лежащий там же плед. Прикрыл глаза, уткнувшись в мягкую ткань. Все равно прочитать письмо он вряд ли даст. И так странно, что пишет прямо при мне. Если подумать, за делами я его еще не видел ни разу. Впрочем, уходить я пока не собирался. Разговор еще не закончен.       Какое-то время просто наблюдал за ним, приоткрыв один глаз. Потом все-таки спросил:       — Важное письмо?       — Обычные дела, — откликнулся Аэрон.       Сейчас он казался довольно спокойным. Едва ли не умиротворенным. Пожалуй, стоит не думать над конкретным вопросом, а просто спрашивать все подряд — глядишь, на что-то да ответит.       — Почему ты не в фамильных землях? И... Ты же, получается, незаконнорожденный, мне казалось, у людей это имеет значение...       — Не будь таким наивным, — он усмехнулся. — Разумеется, у отца была жена. Брак по расчету, не более. С ролью матери для света она справлялась прекрасно, как и подобает ее положению. Пока не умерла родами лет десять назад.       — Но здесь нет ее портрета… потому что ненастоящая мать?       — Потому что этот дом был посвящен настоящей. Не более, не менее. — Он не смотрел на меня, продолжая что-то быстро писать. Разговор, кажется, совсем его не отвлекал.       — И где ты чаще бываешь?       — Здесь, пожалуй. Здесь спокойнее и нет толп болтливой прислуги. И ко двору ближе, хотя я не любитель там появляться. Благо мой статус позволяет быть экстравагантным.       — И что это за статус? Ты скажешь мне наконец?       Он слегка улыбнулся, продолжая писать. Даже эта улыбка сейчас казалась не такой зловещей, как обычно.       — Нет. Мне нравится держать тебя в неведении.       Какое-то время я просто молчал, думая, что еще спросить. Сейчас здесь было спокойно, даже дремотно. В целом, пожалуй, кабинет мне нравился куда больше спальни Аэрона, его огромной кровати, походящей на ловушку, красных тонов в интерьере, давящих неизбежностью. Здесь светлые оттенки дерева золотило пламя свечей и масляных ламп и было намного спокойнее. И никаких лепнин под потолком.       «Конфликт на границе разгорается все ярче. Эльфы начали высылать патрули за пределы своей защиты. А значит, люди теперь…»       Что все-таки было там, в этом письме?       Патрули за пределами Защиты Леса… Это казалось чем-то невозможным, но я уже понимал, что если чего-то не знал — это не значит, что этого не было. В конце концов, я был всего лишь ненаследным принцем. И делал то, что велено. И не совался, как Эльтар, куда нельзя… Что все-таки с того, что патрули выходят за пределы Защиты Леса? Едва ли они отходят совсем далеко от границ. Как это можно использовать? Убить их? Но это слишком просто, что это вообще может дать Аэрону… или людям в целом.       Я попытался представить, что это уже произошло. Убили нескольких эльфов, допустим, даже десяток. Что произойдет потом? Посол эльфов при дворе Калерны изложит королю людей претензию. Будет разбирательство, но недолгое: эльфы никогда не ждали, пока люди найдут виновных, они всегда требовали немедленных действий — считалось, что, если с разбирательством тянут долго, — это попытка как-нибудь замять дело. И… все? Пожалуй, многое зависит от того, как именно их убили. За убийство нескольких вряд ли послы вернутся в Лес, хотя отношения сторон точно станут холоднее… Но войны это не даст, да и мой отец, скорее всего, проведет собственное расследование. Может даже, найдет виновника… Хотя, уверен, Аэрон тщательно подчистил следы. Но все же, все же…       В глубине души мне бы хотелось, чтобы его нашли. Чтобы узнали, что я здесь, но что важнее — узнали почему, узнали про договор Эльтара с Аэроном. Но это невозможно, и едва ли мне стоит надеяться на пустые мечты. Слишком много в этом от слепой детской веры в хорошее.       Чуть тряхнув головой, я поднял голову, задумчиво глянул на Аэрона. Его профиль в мягком слабом свечении казался еще чеканнее. Сейчас он распустил обычный хвост волос, дав им рассыпаться по плечам, заправил прядь за ухо — отчетливо заостренное, нечеловеческой формы ухо, — возможно даже, сделал это специально, чтобы я видел, ведь до этого он так не делал ни в один из дней.       — Аэрон. Ты сказал, что хочешь поиграть с моей семьей. Что это значит?       Он поднял на меня насмешливый взгляд. Глаза в глаза: догадаешься, юный принц, или ты не настолько умен? Вслух он просто спросил:       — А ты как думаешь?       — Думаю, что ничего хорошего. Война?       — Ты догадлив, — усмехнулся он. Бросил короткий цепкий взгляд на стол, пробежался по стопкам бумаг, снова взглянул мне в глаза: — Прочитал?       Я кивнул, смысла отрицать точно не было.       — Как ты собираешься это сделать? Эльфийские леса хорошо укреплены... Люди не смогут туда проникнуть.       — Любые ворота, даже самые прочные, пробиваются тараном. С магией почти то же самое.       — Хочешь завалить мясом? Люди не пойдут на такое самоубийство.       — Люди, — оскалился он, — пойдут на все, если будут верить, что успех возможен. Люди, знаешь ли, не настолько рациональны, как эльфы. Вам никогда не хватало веры, не так ли? Но вера двигает горы… разумеется, для пользы того, кто умеет использовать чужую веру себе во благо.       — Защита Леса выдержит бесконечно долго, — упрямо продолжил я. Давай же, у тебя ведь есть какой-то план, я должен заставить тебя сказать мне хоть что-то. — Как бы люди ни верили, у них не хватит терпения ломиться годами. А эльфы могут не выходить сколько угодно времени.       Аэрон встал, прошел неторопливо до окна. Черные волосы змеились по черному шелку рубашки до середины спины. Остановился, глядя в окно в вечерний сумрак. Молча. Слишком долго молча.       — Территория внутри границ велика, — начал я, — на ней хватает еды и воды, хватает всего необходимого, и они правда могут не выходить хоть годами. Да и не сможет Ганарра окружить их полностью со всех сторон, Лес примыкает к ней только частично… План бесполезен, они не выйдут сами.       Я почувствовал, как он усмехнулся.       — Это ты так думаешь.       — Что, про выход? Они правда не выйдут. Отец умен и осторожен, он умеет выжидать момент и не пойдет на такой риск…       — И он уже не имеет того влияния, что прежде, — прервал Аэрон.       Я резко выпрямился.       — Что это значит?       — Увидишь.       — Но…       — Ворота открываются не только снаружи, знаешь ли. А сейчас тебе пора, юный принц. Иди. Отдохни, завтра ты свободен. А вот послезавтра… У меня будут гости. И ты будешь присутствовать.       — Решил показать друзьям диковинку?       Огрызнулся я скорее машинально, не испытывая раздражения. Куда больше меня беспокоили его слова. Конечно, еще маршал говорил о нездоровье отца. Неужели Эльтар… Да нет, быть не может. Даже если теперь правит он — или будет править совсем скоро — не совсем он безмозглый, чтоб рубить сук, на котором сидит. А вот что куда вероятнее — что я недостаточно знаю, чтобы сделать выводы. И Аэрон этим пользуется, разумеется.       — Можно и так сказать, — усмехнулся Аэрон. — Впрочем, в твоих интересах присутствовать. Ты ведь хочешь узнать побольше, верно?       Он подошел ко мне, остановился совсем близко, глядя сверху вниз. Под его пристальным взглядом становилось не по себе. Не выдержав, я уставился в окно.       — Допустим, — сказал резче, чем собирался. — И что с того? Неужели ты рискнешь выдать мне столько информации? Или чем-нибудь еще рискнешь? Твои друзья могут мне не понравиться, знаешь ли. Будешь потом разгребать последствия моих выходок?       Он подцепил пальцами мой подбородок, заставил взглянуть себе в лицо. Сказал безмятежно — а за безмятежностью таилась угроза:       — Я уверен в твоем благоразумии, Рэй. Видишь ли, одна из тех, кто будет послезавтра, так хочет повидать Миэллу… Ей есть что предъявить твоей маленькой подружке из трущоб. И только я мешаю ей сделать это.       — Ты говоришь о жрице? — почти прошептал я. Проклятая жрица Единого! Почему она никак не отстанет от Миэллы? Почему нас всех просто не оставят в покое?..       — Именно о ней. Калис не из тех, кто прощает, а Миэлла от нее отказалась, можно сказать. Ну так что, Рэй, договоримся? — Аэрон чуть улыбался, и мне казалось, что он знает все, что я думаю.       Что я испытываю, он знал тем более.       — Ты только угрожаешь, — тихо сказал я, старательно не обращая внимания на поглаживающие меня пальцы. — Почему бы тебе не предложить мне что-то взамен? Обычно чередуют кнут и пряник, не так ли? Это более выгодная стратегия…       Аэрон усмехнулся снова.       — Торговаться эльфу не к лицу, впрочем, из тебя вышел хреновый эльф. Потому и этот знак на тебе.       Его пальцы коснулись гирэн. Погладили его. В том месте, где черная полоса скрывала кожу, прикосновения ощущались странно — словно сквозь что-то, но одновременно очень отчетливо, как будто ничего и не было.       Я не мог отвести взгляд — его черные глаза как будто вынуждали оставаться на месте, не давали шевелиться, только смотреть и подчиняться.       До поры до времени, мелькнула мысль — и тут же растаяла…       Я приоткрыл губы, не сдерживая вздох от его прикосновений. Это приятно, к чему скрывать? Тело — мое единственное оружие сейчас, и откровенность — удар этим оружием. Которое — рано или поздно — принесет свои плоды.       Он провел большим пальцем по моей губе, задел зубы.       — Я смотрю, ты наконец прекратил отрицать тьму в себе?       Вместо ответа я коснулся языком его пальца, обвел вокруг, наблюдая за тем, как едва заметно дрогнули крылья его точеного носа, как чуть расширились темные зрачки.       — Тебе так нравится тема тьмы и грехов? Что скажешь о своих? — и чуть подался вперед, захватывая губами его палец.       Не сводя с него взгляда. Глаза в глаза, упрямо и пристально: ты можешь подавлять меня одним взглядом, но кто сказал, что ничего не испытаешь в ответ, когда я прогнусь и подчинюсь тебе? Подчинившись, тоже можно… если не подчинить, то, во всяком случае, многого добиться. Кто знает, когда. Рано или поздно…       Он чуть склонился, опираясь свободной рукой о спинку кресла. Улыбнулся.       — Хочешь поговорить о моих грехах? Почему?       — Все полны тьмы, как ты и сказал, — я снова чуть втянул его палец в рот, прошелся по нему языком и снова ослабил хватку, чтобы говорить: — Тьма имеет множество обличий, полагаю. Что делал ты? Убивал и насиловал? — Что-то внутри толкало меня на дерзость, даже если последствия мне потом не понравятся. — Или, может, ты делал то же, что и я сейчас? Соблазнял кого-то собой? Завлекал и подчинялся? — Он испытывал интерес, а не злость, и я бросил еще грубее: — Отсасывал кому-то? Кто-то тебя трахал?       Он рассмеялся и резко вставил палец мне в рот целиком, имитируя толчки. Наблюдая за этим с неприкрытым удовольствием.       — Как ты разговорился, надо сказать. Хотя бы слушать стало интереснее. Ты был бы рад узнать, что? Или, может, самолично увидеть?       Неожиданно сжал мою челюсть почти болезненно.       — Не выйдет, юный принц. В настоящем нет места прошлому, да и что было — тебе не узнать. Но, полагаю, тебя интересует также, убивал ли я эльфов.       Он отошел к столу, сложил бумаги ровной стопкой. Как неожиданно сменилось настроение… Я вытер рот рукой, поморщившись. Не хочу больше себе врать — с одной стороны это все приятно. С другой — я бы просто убил его, если б только появилась возможность. Потому что я не хочу так жить — с тенью его в моих снах и, тем более, в жизни… Так было, так есть, но это должно прекратиться. Однако в Бездну к Артанэ сейчас эти мысли.       — Значит, ты убивал эльфов? А… кого и как ты до них добрался?       Он налил себе вина в бокал и отпил. Прислонился к столу бедром, бросил еще один пристальный взгляд на меня.       — Отец учил меня охотиться на них лет с двенадцати. Надо сказать, это близко к вашим традициям, вы ведь тоже учитесь охотиться с юного возраста… В одной из запертых комнат здесь до сих пор хранится целая коллекция высушенных ушей. Из всех четырех эльфийских лесов.       Он говорил об этом так обыденно — и вместе с тем в его эмоциях мелькнул слабый отголосок чего-то приятного. Даже думать не хочу, как именно он их убивал. Насилие, пытки — в этом я не сомневался.       Аэрон в очередной раз как будто догадался, о чем я думаю. Медленно улыбнулся — от его улыбки в очередной раз пробрало дрожью.       — Ты бы не хотел видеть, как медленно они умирали, поверь. Отец был тем еще затейником. Но я его превзошел еще в свои двенадцать.       — Где вы их находили? — тихо спросил я. — Эльфов нелегко найти… так, чтобы потом никто не узнал. Мало кто выходит к людям.       — Но у себя дома эльфы тоже умирают, верно? — вкрадчиво сказал он. — Только откуда тебе знать, умерли они где-то в лесу… или где-то подальше, за пределами Защиты, куда их отвезли? Разумеется, против их воли, но кто же спрашивает добычу или врага?       — Хочешь сказать, вам кто-то вывозил эльфов, а вы их потом убивали? А как же похороны?       — Закрытые чаще всего, не так ли? Под традиционными погребальными одеждами не видно ни кожи, ни ушей. По сути, видны лишь очертания тела. Не всегда это были те же самые тела. Или не всегда целые… по-разному.       Раздробленные кости и вывернутые суставы, искаженные в последнем крике лица… я встряхнул головой, пытаясь отделаться от этого представления.       — Все, что ты рассказываешь, выглядит какой-то невозможной дикостью… Я не говорю, что ты лжешь, — поспешил добавить, чувствуя проступающие в нем нотки раздражения. — Но во все это сложно поверить.       Аэрон закатил глаза. А потом достал из ящика стола какой-то ключ на цепочке — и бросил его мне.       — Угловая комната на этом этаже. Можешь сам посмотреть и убедиться. А теперь иди наконец, мне надо закончить письмо.       Я не заставил себя уговаривать. Поспешно скинул плед, хотел было выйти… В спину мне донеслось:       — Тебе ведь понравилась ее кровать? Правда, очень похожа на ту, что в Лесу? Рассказывала ли она тебе в детстве сказки, сидя на этой самой кровати? Как мне.       Дернувшись, как от удара, я оглянулся. Аэрон смотрел прямо на меня и улыбался своей клятой пугающей улыбкой. Пока я лихорадочно пытался сообразить, какого ответа он ждет, он махнул рукой, мол, иди, и снова склонился над бумагами.       Я сбежал по лестнице торопливо, чувствуя, как тяжело колотится сердце, и на этот раз комната с запертой в камне крылатой статуей казалась мне желанным убежищем, местом покоя… если не считать тонкие золотые листья подвески, через которую Аэрон может позвать меня в любой момент. Обдумать. Мне нужно было все обдумать. Разобраться, действительно ли все, что он говорил мне сегодня и до этого, — правда… И, Сестры, как бы я хотел, чтобы хоть что-то оказалось ложью.       Засыпая, я держал в пальцах ключ, чувствуя его нагретые от моих пальцев выступы и стекающую по ладони тонкую цепочку. Я не хотел идти в ту комнату, это я знал точно. Как и то, что должен буду хотя бы заглянуть в нее.       Утро заглянуло в окно солнечными лучами, далеким щебетанием птиц и свежим воздухом, стоило открыть створки, — чувствовалось дыхание близкой весны. Совсем скоро — равноденствие… Время, когда где-то далеко, за пределами понимания смертных, дрожат в небесах невидимые чаши весов, каждый раз взвешивая смертный мир, решая, чему наступить, решая, что мир заслужил больше — жизнь или смерть, весна или осень… Старая сказка, в которой только сейчас я видел нечто большее, чем просто выдумку, — некое иносказание, глубокую потаенную мысль. Конечно, весна и осень наступают своим чередом, без всякого взвешивания, — год за годом и неизменно. Но в сказке говорилось не о смене времен года. О чем-то большем.       Я скинул грязную одежду, с невольной дрожью чувствуя засохшую липкость после вчерашнего. Нужно смыть с себя все лишнее. Впереди день свободы. Нужно решить, как вести себя завтра, нужно приготовиться.       Только я все никак не мог отделаться от одной мысли: куда склонится в итоге чаша моих весов, к весне или осени?..       День летел пущенной стрелой, словно понимание, что я сегодня предоставлен самому себе, заставляло время идти быстрее — вопреки желанию остановить мгновение и погрузиться в него, желанию как можно дольше не видеть Аэрона, не думать о нем. Все было каким-то смазанным. Позавтракал наспех, почти не ощутив вкуса, поднялся по лестнице, почти не понимая, зачем.       Вот и угловая комната на четвертом этаже — совсем близко от его спальни. За массивной дверью — подтверждение или опровержение его слов, и ключ — в моей руке. Может ли быть такое, что Аэрон искусно лгал все это время? Ведь и Ровас умудрялся прятать эмоции под защитой амулета. Что, если я не знаю чего-то еще? Если Аэрон не просто прячет эмоции — но подделывает? И развешивает вокруг искусные сплетения лжи. Про то, что он мне брат по матери, про пригретую на груди змею, про все, про все — а я слушаю и запутываюсь только больше в попытках понять, где правда, а где ложь, — словно барахтаюсь в паутине…       Не выдержав, я уже вскинул было руку с ключом — и тут ощутил, что Аэрон проснулся. Совсем близко, за дверью, оставшейся за моей спиной. Ощутил легкий налет привычного раздражения и сразу следом — укол любопытства в мою сторону: он почувствовал, что я близко.       Я побежал по лестнице вниз, прежде чем он дошел до двери. Сердце колотилось. Я не хочу его видеть. Не хочу. Как будто если он успеет меня увидеть — то это конец… Почему — я не мог бы объяснить сейчас внятно. Я просто бежал.       Пролет за пролетом, первый этаж, куртка, сменить сапоги…       Улица встретила солнцем, теплом и подтаивающими сугробами. Я пошел среди них к алтарю, чувствуя, как постепенно успокаивается сердце, выравнивается дыхание. Еще недавно зима обжигала морозным дыханием, а сейчас весна стремительно наступает и побеждает.       Около алтаря я запрокинул голову и долго-долго стоял, глядя в пронзительно-голубое небо, дыша полной грудью и чувствуя какое-то неясное волнение, предвкушение, опасение и надежду одновременно…       Равноденствие дышало в лицо, обещая перемены.       

***

      Только поздним вечером, когда сумерки уже затянули небо, я вернулся в дом. Поднявшись по лестнице до «своего» этажа, замедлил шаг. Идти в ту комнату или же… просто нет? Да, это могло бы что-то подтвердить. Косвенно. Но на деле — кто мешал ему устроить фальшивку, подлог? Кто подтвердит, что кровать в садовом домике — и правда копия или прообраз той, что у матери в Лесу? Я не могу спросить у нее самой. Кто знает, может, это все искусная ложь, густо замешанная на правде. Наши отцы могли дружить, а потом — враждовать. О вражде говорил отец Аэрона перед смертью, и я помню это. Но лишь со слов Аэрона я знаю про мать, про то, что мы братья. Может, это все ложь, и его мать — какая-то неизвестная эльфийка. Может, моя мать просто гостила здесь с супругом, но ничего больше. Портрет — слабое доказательство. Это всего лишь портрет, на котором даже не видно лица, а кольцо могло быть просто совпадением или искусной подделкой. Как и кровать.       И комната с якобы коллекцией эльфийских останков может тоже быть подлогом. Фальшивкой. Декорацией, устроенной просто чтоб запутать. Казалось бы, это на редкость бессмысленно — ну кто я такой, чтоб все это устраивать ради меня? Но стоит вспомнить его раздражение и скуку — и эта версия уже не удивляет. Он, кажется, мог бы ради интересной игры сровнять с землей хоть целый город. Или наоборот — выстроить его и заселить фальшивыми жителями.       Лес он тоже хотел бы сровнять с землей, если вспомнить письмо. Если б я не был изгнанником, пожалуй, заподозрил бы, что он хочет использовать меня в этих целях. Но с гирэн у него нет шанса. С гирэн на шее для развязывания войны я бесполезен чуть больше чем полностью…       Вздохнув, я развернулся. Незачем смотреть на коллекцию эльфийских ушей, хоть настоящих, хоть нет. Полезнее будет посмотреть завтра, что там у него за друзья такие.       Я смутно вспомнил, что даже не спросил, когда они приедут, утром или вечером. Наверное, он сам скажет все, что мне нужно знать. Спрашивать сейчас я точно не пошел бы, да и в сон клонило неимоверно…       Прикосновение к щеке заставило меня резко шарахнуться в сторону. В темноте над кроватью стоял Аэрон — мне казалось, я даже улыбку вот-вот смогу разглядеть.       Я вскочил с кровати торопливо и в другую сторону, чтобы оставить ее между нами. Бесполезная попытка сохранить расстояние. Расслышал его усмешку. Но с места он пока не двинулся.       — Что тебе нужно? — не удержался от вопроса. И уже взяв себя в руки, более спокойно продолжил: — Вроде бы договаривались, что ты не врываешься ко мне.       — Дело срочное, — небрежно отмахнулся Аэрон.       Прошелся по комнате. Я следил за ним взглядом. Хорошо, что нет привычки спать без одежды. Весело бы сейчас было.       — Праздник уже завтра после обеда, и я решил прояснить пару мелочей, — в его голосе отчетливо ощущалась улыбка. — Например, предупредить тебя, что ты наконец узнаешь, почему я так много знаю о тебе. Увидишь мои глаза и уши, которые были рядом с тобой все время. Ты ведь не раз спрашивал, откуда я столько знаю.       Мне стало не по себе. Который раз он уже намекает на это! Но я не хочу никого видеть, не хочу узнавать, кто же выдавал ему информацию обо мне. Я… боюсь даже подумать, кто бы это мог быть. Гоню любые мысли прочь еще на подлете. Но мне следовало предполагать, что он обязательно заставит меня узнать — ведь так веселее, не правда ли?       — Почему бы тебе просто не назвать имя, раз уж так приспичило, чтоб я узнал? — сказал я устало, не рассчитывая на ответ.       — Потому что я хочу, чтобы ты увидел своими глазами. И еще одно…       Задержавшись у стола, он поджег фитиль масляной лампы. Тени отсветами задрожали на стенах, стало светлее. Подошел к кровати и остановился напротив меня, глядя мне прямо в глаза.       — Я хочу, чтобы ты помнил про свою маленькую подружку. Помнил, что если ты устроишь какую-нибудь выходку, ты больше ее не увидишь. Зато Калис очень ей порадуется. А чтобы лучше помнилось… — он взял меня за ладонь и что-то вложил в нее другой рукой. Маленькие неровные камушки, собранные на цепочке.       Я поднял руку, уже зная, что увижу. Или браслет Миэллы, или ожерелье, которые мы с Лиэссом дарили ей на Солнцестояние… Чтоб получился набор. Я помню, как застегивал ожерелье на ее шее…       — Думаю, это тебе более чем знакомо, — усмехнулся Аэрон. — Твой подарок.       — Я смогу ее увидеть после этого твоего… праздника? — глухо спросил я, не отводя взгляда от темно-красных каплевидных камней браслета. В полумраке они казались почти черными, только свет от лампы рождал в их глубине красноватые отблески.       Какое-то время он молчал, испытующе глядя на меня. Словно взвешивая. Думая, разрешить или запретить. Потом решил:       — Сможешь. Ненадолго.       Подцепил пальцами мой подбородок, вынуждая посмотреть себе в глаза:       — И помни: никаких выходок. Кого бы ты завтра ни увидел. Кто бы что тебе ни сказал.       Я только кивнул, не в силах выдавить из себя ни слова. Дурное предчувствие, неясное и неоформленное, распирало изнутри. И я чувствовал себя так, словно на плечи навалилась тяжелая плита.       

***

      С утра неожиданно пошел снег: зима все еще пыталась отвоевать свои позиции. На дорожках он таял быстро, едва выпав, на сугробы ложился тонкой белой пеленой. Небо, вчера такое чистое и светлое, прочно затянулось серой хмарью.       Время до обеда я провел у алтаря, пытаясь погрузиться в состояние спокойного равнодушия — мне оно точно понадобится. Я старался не думать, что это за встреча, зачем там я. Вероятно, для развлечения. Не хочу думать, в каком смысле.       Браслет покоился на запястье и слегка жал, но снимать я его не собирался. Пусть служит напоминанием о том, зачем это все.       В обед я вернулся в комнату. Там уже ждала чистая одежда. Шелк рубашки прохладой коснулся кожей, а на вороте снова была уже привычная глазу вязь узора — напоминающего черные изломанные очертания крыльев, только идущая по всему вороту.       Он словно специально подчеркивает, что я принадлежу ему. Даже одеждой. Потому что на его рубашках этой вязи нет. Она или герб есть на всем, что принадлежит ему, — одежда моя и Шеллен, простыни и платки, любые предметы. Так похоже на клеймо, которым люди метят скот.       Мрачно усмехнувшись, я натянул штаны с точно такой же вязью. Затянул шнуровку на них и на рубашке. Убрал волосы черной лентой с вязью — она тоже лежала на кровати.       Все будет так, как хочет он. Самому-то ему от этого не тошно?       Я аккуратно поправил ленту, подавляя раздражение. Да, будет. На это и договаривались, в конце концов. Чего толку теперь злиться, не нужно было тогда сразу соглашаться. Только вот выбора у меня не было. Он бы заставил — и если я колебался, верить ли его остальным словам, то в этом я не сомневался вообще. Если понадобится, он мне и правда Миэллу и Лиэсса по частям принесет. О, нет, он не безумный палач. Он обязательно начнет с кого-нибудь одного из них, чтобы козырь совсем не потратить. Даже убивать до последнего не будет. Ведь если оба будут мертвы, сложнее будет меня раскрутить на добровольное прогибание, придется заставлять, как в пустыне, а это надоедает быстрее… Но и он, и я — мы оба знали, что я не смогу их на это обречь.       Дом потихоньку наполнялся народом. Я чувствовал чужое присутствие. Охрана, которая до этого держалась подальше, частично разместилась в доме. Из окна я видел, что вдали от дома их тоже хватало. Наверняка стоят по всему периметру. Наверное, Аэрон охрану дополнительную пригнал, как и прислугу. Я чувствовал, что в доме полно народу и старательно отстранялся от их ощущений.       Шеллен зашла за мной ближе к четырем пополудни. Жестом позвала за собой.       Я знал, где будет праздник, — помнил еще по показу дома, устроенному Аэроном. Большой зал на первом этаже, высотой занимающий два этажа сразу. Витражные окна. Огромные люстры под высоким потолком и колонны.       Перед высокими дверями я замедлил шаг. Прислушался. Из зала еле слышно доносилась музыка. Совсем тихо, на грани слышимости. Я чувствовал, что там примерно человек десять. Сердце колотилось. Вот сейчас я зайду… и что будет?..       — Что застыл? Тебе что, помочь? — голос Аэрона позади заставил вздрогнуть.       — Нет, — ответил не оборачиваясь. Кто-кто, а он мне точно не поможет. Ни в чем действительно нужном мне.       И толкнул дверь.       Музыка играла негромко, но близко: небольшая площадка в углу почти у входа, две арфистки и гитарист. При виде него сердце кольнуло: как бы я хотел увидеть Лиэсса, так же расслабленно играющего на гитаре где-то, где спокойно и безопасно.       Люстры не горели. Вместо них множество свечей в настенных канделябрах создавали почти уютный полумрак. Неслышно скользили по залу люди с идеально невыразительными лицами и с подносами в руках — на них находились бокалы с вином и закуски. Поодаль в уютных креслах посреди зала сидело несколько человек. От них доносился смех.       — Нам туда.       Аэрон по-прежнему стоял за моим плечом — угрожающей тенью и сторожем. Я оглянулся на него, чувствуя, что дурное предчувствие выплескивается в мой взгляд неясным, но отчаянным страхом. Я не хотел показывать его Аэрону, но не мог скрыть. Я знал, что он не поможет, — но мне так отчаянно нужно было на что-то опереться. Хотя бы на что-то…       Его лицо казалось застывшей маской злорадства и равнодушия одновременно.       — Иди. — Он подтолкнул меня в спину.       Я зашагал по залу на негнущихся ногах, держа голову прямо и плечи расправленными — все, как учили много лет. Идеальная поза, идеальная выучка, идеальная маска спокойствия на лице — ради чего все это было, если в итоге моя жизнь оказалась всего лишь песчинкой в жерновах чужой непонятной игры?..       Сидящие люди повернулись в мою сторону. Я чувствовал от них любопытство и интерес — липкий, неприятный; так интересуются редкой вещью или диковинной зверушкой. Их лица расплывались перед глазами, я не мог сосредоточиться ни на одном из них. Все силы уходили на то, чтобы поменьше ощущать их любопытство, отстраниться от него, не утонуть в нем.       С каждым шагом дурное предчувствие все нарастало. Я остановился за несколько шагов до ближайшего кресла. Аэрон возник рядом как ниоткуда — из-за тревоги я не обратил внимания на его шаги за спиной. Положил руку мне на плечо.       — Тот самый эльф, о котором я вам говорил, — сказал негромко, но со скрытым предвкушением в голосе. — И которого некоторые из вас уже знают.       Еще и говорил. Замечательно. И что еще за «некоторые»?..       — Приветствую, — голос молодой и спокойный; с одного из кресел поднялся человек. — Меня зовут Тилиан. Мы знакомы.       Я машинально пожал протянутую мне руку, пытаясь сосредоточиться на его лице. Высокий лоб, широкие скулы и тонкий, словно чуть погнутый, нос. Спокойный строгий взгляд, который я как будто где-то видел, очень давно… Чуть кивнув, он сел обратно. Взял с подноса стоявшего рядом слуги бокал.       До меня запоздало дошло, что я его и правда знаю. Целитель… Целитель, который был в пустыне. Все то время — столько боли, отвратительный запах чужих тел, чужие прикосновения, насилие. Измученное тело, темное отчаяние — и сила, которую он вливал в меня раз за разом. Я помнил его спокойный строгий взгляд — его словно бы не касалось происходящее вокруг, а чужое распластанное тело перед ним было всего лишь тем, что нужно поднять на ноги. Не больше. Не меньше. Просто монотонная работа.       Мне казалось, мое лицо застыло от то ли отвращения, то ли холодного ужаса. Его спокойствие казалось мне чудовищным. Просто работа… А ведь он ненамного старше меня, судя по лицу. Сам он меня не насиловал, нет. Просто сидел и смотрел, отстраненно и равнодушно, а сейчас поприветствовал спокойно, как будто ничего особого в нашем знакомстве не было — обычная рутина.       Мне захотелось обернуться и спросить у Аэрона: кто еще тогда выжил, там, в пустыне? Отряд моего брата вообще убил хоть кого-то? Или это тоже было ложью, фальшивкой, постановкой, над проработанностью которой даже особо не старались?       Вместо этого я кивнул следующему подошедшему.       — Вечер добрый. Мы тут обходимся без титулов, так что просто Адаэна. — Идеальная улыбка на идеально очерченных губах; молодая женщина в роскошном темно-синем платье, отороченном мехом по декольте. Она обернулась, махнула рукой в чью-то сторону: — А это мой брат Алоис, увы, он немного перебрал и вряд ли встанет поприветствовать вас… Рэй, верно?       Я снова кивнул. Слов не нашлось: я во все глаза уставился на ее брата. Одежды из темно-синего шелка. Чуть блуждающий взгляд. Здесь даже вспоминать не пришлось — я слишком хорошо его запомнил. Как он тащил к карете вырывающуюся девушку — Лерану, подругу Миэллы, узнал я потом. Как девчонка, ее младшая сестра, лежала в карете, пока меня окружили стражники. Как ее, замученную насмерть, хоронили потом в церкви Единого, где удушающе и сладко пахло ладаном.       Человек в синих одеждах сказал, что она его племянница, и стража, конечно, поверила аристократу, а не эльфу-изгнаннику с гирэн на шее. Ее увезли, а меня бросили в тюрьму. Я не выполнил данное сгоряча и глупо Леране слово Перворожденного, что вытащу ее сестру.       Не успел закрыть невыполненное обещание и потом, когда договорился с Ровасом, что он поможет мне его убить. Когда он пришел ко мне в день похищения и сказал, что будет возможность проникнуть в дом этого человека в синем… что тот под домашним арестом и через неделю в охране будет надежный человек, что я смогу туда пройти…       Вот он, домашний арест! Прошло немногим больше недели, о которой говорил Ровас. Да только не вижу я этого шаен в его собственном доме. По гостям разъезжать, значит, арест не мешает?!       Он сидел в нескольких шагах от меня, и я бы мог убить его быстрее, чем меня бы остановили…       …Если бы не рука Аэрона, по-прежнему цепко и давяще лежащая на моем плече. Если бы не его слова-угроза: «Если ты устроишь какую-нибудь выходку, ты больше ее не увидишь. Зато Калис очень ей порадуется». Нет, я не могу позволить, чтобы он отдал Миэллу Верховной жрице.       Вместо того, чтобы что-то сделать, я перевел взгляд на следующего подошедшего: дорогая одежда, снова без всяких регалий, скучающее надменное лицо. Он окинул меня с головы до ног оценивающим взглядом темных глаз. Улыбнулся.       — Аэрон, у тебя, как обычно, идеальный вкус. — Протянул руку. — Я Иллиган. Герцог Нарры, самой старой части Ганарры и буквально ее сердца.       — Мы ведь договаривались без титулов, Илли, — чуть укоризненно качнула головой Адаэна, неторопливо и томно усаживаясь обратно в кресло. — Любишь ты похвастаться.       Я машинально пожал руку Иллигана. И тут же чуть ли не отдернул ее: он быстро провел большим пальцем по тыльной стороне моей ладони. Глянул на него чуть непонимающе. Судя по его довольной улыбке, он сделал это специально. Судя по взгляду, кажется, сделал бы не только это.       Только этого не хватало…       Я неожиданно понял, что меня тревожило в этой встрече «старых друзей», как обозначил ее Аэрон. Его намерения, которые для меня все равно оставались не ясны до конца… Что, если он захочет устроить что-то вроде того, что в пустыне? Только на этот раз якобы добровольно с моей стороны. Конечно, зачем меня снова связывать и заставлять, если можно просто напомнить про Миэллу… Я же тогда сделаю что угодно, верно?       От этой мысли меня затошнило. Чтоб скрыть замешательство, я поспешно взял бокал с ближайшего подноса — и отпил из него. В Бездну уже, даже если там что-то подмешано. По крайней мере, если там вдруг эта отвратительная возбуждающая гадость, мне же легче будет.       — Ты поздоровался почти со всеми, — мягко сказал Аэрон над ухом. — Осталось всего трое.       Он шагнул вперед и кивнул куда-то в сторону. Там в углу зала в полумраке притаилось еще одно кресло. И сразу трое людей на нем — слишком тесно и близко, чтобы думать, что они просто сидят. Я замешкался и уже хотел было сказать, что, может, не мешать им? Пусть целуются спокойно — или что они там собираются делать дальше; я предпочту держаться от этого подальше, я совсем не хочу ничего ни с кем здесь, даже просто подходить невоврем…       Как меня вдруг накрыло чужими ощущениями. Смутно знакомыми. Удовольствием и расслабленной негой, густо приправленными алкоголем. Дурное предчувствие нахлынуло с такой силой, что я застыл на месте на мгновение — а потом зашагал в сторону темного угла, даже не понимаю, что я делаю, зачем туда иду, что собираюсь там увидеть, или, вернее, кого…       Перед глазами снова все расплывалось, а руки заметно тряслись. Реальность бросалась в глаза вспышками, короткими отрезками, словно кружишь в темноте с факелом в руке и выхватываешь отовсюду отдельные куски.       Раз — лицо Лиэсса с застывшей на нем улыбкой и прикрытыми в удовольствии глазами.       Два — девушка на его коленях, страстно целующая его шею, и его рука, обнимающая ее.       Три — вторая девушка на подлокотнике кресла, и ее руки блуждают под его рубашкой и ниже.       Мир словно завертелся передо мной и рухнул, рассыпавшись на невнятные осколки. Голова закружилась невыносимо сильно, и я бессильно опустился на пол, опираясь на него коленом.       Одна из девушек — с подлокотника — гибким движением поднялась навстречу.       — Вот мы и снова встретились, Изгнанный за Грех, — мягкий голос Калис был полон злорадства. — И вот я вижу тебя коленопреклоненным, как и хотела.