Мягкая улыбка страха

      Свет слепил глаза, а голова раскалывалась от боли.       Он с некоторым трудом проморгался, пытаясь понять, что случилось. Комната. Маленькая, круглая. Пустая и полная света. Окно во всю стену — солнце слепило глаза, от этого он и проснулся.       Не его комната…       Осторожно сел на кровати, потом встал на ноги. Обуви нигде не было видно, но одежда — обычная, домашняя. В ней, должно быть, он и лег спать. Но почему проснулся в незнакомом месте?..       Еще и в таком странном. Он оглядел свисающие с потолка в центре комнаты цепи и ремни. Под ними лежали кандалы для ног, и цепи от них крепились к массивному кольцу, торчащему из пола.       Вряд ли его заперли здесь случайно…       С нарастающим беспокойством он ощупал кольцо в полу, подергал цепи. Крепкие. Не вырвать, даже если бы он захотел. Обыскал всю комнату, но больше ничего не нашел. Матрац на кровати, никакого одеяла. Дверь, тяжелая и массивная, оказалась надежно заперта. И все.       Подошел к окну. Земля виднелась далеко внизу. И деревья, повсюду вокруг росли деревья, заслоняющие обзор и мешающие понять, что вокруг. Судя по всему, высота этажей пять. Странно как. В городе редко попадаются такие высокие здания. Разве что обзорные башни стражи.       Обошел еще раз всю комнату, сел обратно на кровать и задумался. Кажется, это все, что ему оставалось сейчас. Что же дальше? Не очень разумно, очнувшись где-то взаперти, нападать на первого зашедшего. Но вид этих цепей и кандалов вызывал неприязнь и беспокойство. Ведь не случайно?.. Он попытался успокоиться и взять себя в руки. Рано или поздно кто-то сюда зайдет… Тогда все и выяснится.       Время тянулось тягуче-пугающе, как в кошмарном сне.       Как Лиэсс ни старался, он не мог понять, как здесь оказался. Знал только, что заснул днем в собственном доме, когда Рэй ушел на тренировку, а проснулся уже здесь, с тяжелой гудящей головой. Он не сомневался, что что-то ему подсыпали — в еду или воду, не так важно. Иначе как объяснить, что его могли вытащить и куда-то отвезти, а он не почувствовал этого?       Время тянулось. Его будто забыли здесь, но он не сомневался, что нужен живым. Как не сомневался и в том, что он попал сюда из-за Рэя.       Страшно не было. Было тоскливо. Они не успели дотянуть до весны, не успели сбежать из этого города, опутавшего их всех цепями — каждого своими, особенными, искусно выкованными под него.       Одно слегка успокаивало: раз он жив, то и Рэй жив. Мертвецов ведь не шантажируют близкими.       Зря они все же думали, что маршал не сделает свой ход. Зря. Только почему же Бешеный тянул так долго, почему не схватил их раньше, еще тогда, в день встречи с Рэем в таверне?       Вопросов было больше, чем ответов.       И оставалось только надеяться, что Миэллу не стали трогать. Двое близких, конечно, хорошо. Но, может, обошлись все-таки им одним? Ему бы так хотелось знать, что хотя бы она вне прямой опасности.       За Рэя Лиэсс особо не боялся. Едва ли его станут пытать — скорее будут давить, угрожая жизнью Лиэсса. И он был уверен, что Рэй в итоге согласится на сделку с маршалом. Он ведь еще тогда, при той встрече, чуть не согласился. Это даст им передышку, такую нужную сейчас. И как только Лиэсс выйдет, он будет искать способы уйти из Калерны так, чтобы их не поймали. Задействует любые связи. Найдет возможности…       Самому Лиэссу было плевать, какие знания об эльфах попадут в руки к маршалу. Войны Бешеный явно не хочет, если смотреть, что говорят о его действиях вокруг. И это Рэю мешали согласиться на сделку гордость и верность эльфийскому народу, а не ему самому. Но также Лиэсс знал, что раз Рэй не хочет сотрудничать с маршалом, — значит, нужно будет помочь ему сбежать. Все просто… Каждый сам выбирает дорогу. Каждый сам несет ответ. И он тоже выбрал — поддержать выбор Рэя, помочь ему и в этом тоже.       И покинуть наконец этот проклятый город. Уйти отсюда навсегда, увести отсюда и Миэ, и Рэя. Избавить всех троих от их цепей.       Он прошелся по комнате, размялся немного. Было скучно. И он понемногу задавался вопросом, куда можно будет при случае отлить. Не в окно же? Смешно будет, если ему банально забудут принести какое-нибудь ведро.       Впрочем, если его будут держать здесь долго, в любом случае придется несладко. Ни еды, ни воды никто нести не спешил, а цепи и вовсе наводили на нехорошие подозрения. Про пытки он пока старался не думать: что толку, если ничего не предотвратить, да и зачем нагнетать заранее. В конце концов, никто не обещал ему легкой жизни. Связался же с изгнанником на свою голову, усмехнулся он сам себе. От мысли про Рэя стало тепло и как будто немного спокойнее.       …Только тепло, испытываемое к кому-то, всегда несло за собой тревоги. И усталость. И невозможность укрыть близкого от проблем. Тепло всегда приводило беду — это Лиэсс запомнил и выучил твердо. Почему все повторяется снова? Он так и не смог помочь Миэлле. Не смог помочь Рэю. Снова и снова вмешиваются внешние обстоятельства — то, что он не может убрать, то, что выше него… Даже здесь и сейчас — ему нечего предложить маршалу, даже если удастся к нему обратиться, если тот вообще придет — но маршалу и приходить незачем, его цель — Рэй… Лиэсс мог бы передать Бешеному что-то, убедить его прийти — рано или поздно все равно кто-то сюда зайдет, не жаждой же его морить будут, раз в несколько дней, да принесут хотя бы воды, — но что? Ему нечем заинтересовать одно из первых лиц королевства, нечем отвлечь от Рэя.       Лиэсс вздохнул тяжело. Ладно. Не может помочь сейчас — найдет, чем помочь, потом… Найдет способ сбежать из Калерны. Найдет, где им устроиться так, чтобы маршал их никогда не нашел — да и если далеко уйти, вряд ли он будет тратить ресурсы и время на поиски… Он наладит все, что сможет. И с Миэллой тоже…       С приходом темноты он почти задремал — но звенящий грохот заставил встрепенуться. Металл об металл — оглушающе громко, яростно, тревожно. Он резко сел на кровати. Дверь ведь не открывалась — или он пропустил, задремав?..       Нет, закрыта. Даже если подергать.       — Хэй? Кто-нибудь? — окликнул он, не рассчитывая, впрочем, на ответ.       Ему не ответили. Грохот продолжался, монотонный и громкий. Прокатывался дрожью по полу, заставлял стекло в окне тихо позванивать. Вбивался в уши. Раскалывал голову словно на части.       Ему явно решили не давать спать… Интересно только, какой в этом смысл? Просто поиздеваться? Или чтоб потом показать его, замученного долгим недосыпом, Рэю, чтоб был посговорчивее? Любой из вариантов означал, что спать ему не доведется еще очень долго. Лиэсс прикрыл уставшие глаза и приготовился ждать. Могло быть и хуже, в конце концов.       Интуиция упорно твердила, что хуже — еще впереди, подожди немного.       Он снова и снова вскидывался от очередной порции грохота, смотрел в темноту за окном — и молча ждал, что будет дальше.       Время угрожающе и насмешливо сжимало его в своих кольцах и обещало: не выпущу. Не уйдешь.       Утро встретило солнцем в глаза. Зато прекратился грохот. Лиэсс не сразу поверил. Ждал, когда он вернется. Голову сводило надсадной тупой болью, и казалось, будто вся кровь прилила к ней, словно его держали вверх ногами.       Если бы вверх ногами, хотя бы вырубился и отдохнул бы, мрачно сыронизировал он сам над собой.       Время тянулось и тянулось, но грохот не спешил возвращаться. Наконец-то…       Тычок в плечо вырвал его из дремоты почти сразу. Он с трудом проморгался. Над ним склонился хмурый мужик средних лет. Одежда простая, ничем не примечательная. Что мало о чем говорило: вряд ли маршал, известный всем наплевательским отношениям ко всему знатному, стал бы наряжать своих людей в одежды своего новообразованного рода.       Мужик протянул ему кружку.       Лиэсс осторожно принюхался к содержимому. Не то чтобы был особый выбор, но мало ли, какие помои туда налили, просто чтоб поиздеваться. Но на запах и вкус это оказалось обычной водой.       Глянул исподлобья на мужика. Нужно что-то спросить… только что?       — Долго меня тут продержат?       Вопрос нелепый, но надо же с чего-то начинать.       — Сколько понадобится, — голос оказался таким же невыразительным, как и внешность.       — А что насчет удобств? Или прямо в окно ссать?       Мужик окинул его взглядом, пробормотал:       — Точно, чуть не забыл.       Ушел в сторону выхода. Громыхнул там чем-то, вернулся и поставил перед Лиэссом ведро. Выдал скучающе:       — Бежать даже не пытайся, снаружи еще двое. В окно — только шею свернешь, тут высоко.       Он явно ждал, что Лиэсс сразу воспользуется ведром. Пожалуй, надо было порадоваться, что ему требуется только отлить — это быстро, по крайней мере.       Мужик даже отворачиваться не стал. Мерзко, раздражающе пялился. Впрочем, как оценил Лиэсс, пялился он настолько выверенно-равнодушно, что это либо природная туповатость, либо, на что намекал довольно цепкий взгляд, хорошая выучка.       — Что дальше? — спросил он, облегчившись наконец-то. — Как насчет еды? Или когда меня выпустят?       Мужик флегматично подхватил ведро и направился к выходу.       — Эй, — окликнул его Лиэсс. — Я могу поговорить с кем-то главным?       — Нет, — бросил мужик, закрывая дверь.       Лиэсс тяжело вздохнул и закрыл глаза, пытаясь расслабиться. Поспать. Ему нужно хотя бы поспать, пока есть возможность. Во сне время проходит быстрее, перестает скользить медленной змеей. Сон поможет продержаться дольше…       Через несколько минут — или часов? — он понял, что не может уснуть. Его отчего-то наполнило ощущение легкости и бодрости, и даже головная боль притупилась и затаилась где-то в темном углу. Исчезновению боли можно было бы порадоваться… Если бы не ощущение, что эта бодрость — неестественная.       Вода, понял он вдруг, чувствуя, как по затылку прошелся холодок. Что-то было в воде.       Покосился в сторону окна. Солнце еще так высоко. Впереди день… очень бесконечный день. Лиэсс сглотнул и прикрыл глаза. Отчаяние понемногу закрадывалось в голову, и больше всего — из-за неизвестности.       Только бы Миэллу не трогали! И так натерпелась разного. Рэй… тут дело другое. Лиэсс и хотел бы его защитить, но знал, что не получится. У него нет таких возможностей. Да что там, даже не всякий аристократ бы смог что-то сделать. Разве что кто-то вроде маршала реально мог прогнуть ситуацию под себя, дать защиту… проблема в том, что именно маршал представлял собой угрозу. Нет, Лиэсс знал, что Рэя в покое не оставят точно. И испытывал по этому поводу лишь усталую печаль. Давно надо было понять, что никуда Рэй не денется — он же не просто изгнанник, он высокопоставленный изгнанник. Сколько же у эльфов из верхов высокомерия, если они думают, что можно вот так запросто прогнать любого? Ведь маршал наверняка не первый, кто пытается использовать изгнанников. Запредельное высокомерие, ведущее к опасной беспечности, — или здесь таится некий неизвестный расчет? Может, тех, кто реально знает что-то полезное, не выгоняют, а сразу убивают? А выгоняют к людям только глупый молодняк, который не знает особых тайн…       Странная версия, но других все равно нет. В любом случае, Рэя вряд ли станут пытать. Он ценен именно живым и целым… Лиэсс попытался не думать о том, что это может оказаться не так. Впору к Единому обращаться, чтоб Рэй не пострадал, если б еще был от молитв какой-то толк…       Дверь неожиданно открылась снова. Снова зашел тюремщик с невыразительным лицом. Поставил в углу ведро. И вдруг шагнул к кровати, схватил за волосы, потянул вверх.       — Эй, аккуратнее, можно же словами сказать! — Лиэсс попытался вывернуться из крепкой хватки. — Я понимаю слова, честно.       — Ага, — меланхолично отозвался тюремщик, подтащив его к цепям и накидывая ремень ему на шею. — Руки подними.       Что, если нет?..       — Руки подними! — тюремщик стянул ремень на горле сильнее. — Или ребят кликну, втроем связывать будем. Приятнее тебе от этого не будет, поверь.       Помедлив, Лиэсс поднял руки, чувствуя омерзительный холодный страх, от которого противно слабели ноги. Его никогда не связывали. Нигде. Он избежал позорных колодок, какие обычно встречались в деревнях и мелких городках, ему никогда не связывали даже руки. И несмотря на это, сама возможность пугала. Лишением свободы. Абсолютной беспомощностью. Почему так вышло? Что будет дальше?..       — Почему я здесь? — попытался зайти он с другой стороны. — Может, мы могли бы…       — Потому что, — оборвал его тюремщик. — Денег даже не пытайся предлагать: столько, сколько мой хозяин, все равно не наскребешь.       Лиэсс замолчал. Ну конечно, с маршалом-то он точно не сравнится!       Ремни крест-накрест легли на грудь, опоясали тело. Один продели между ног. Лиэсс с какой-то отстраненностью отметил, что на этом ремне, что в промежности, хотя бы нет шипа — он слышал, такие использовали, чтобы тело, засыпая, из-за собственного веса насаживалось на шип… На руках защелкнули на них кандалы, на ногах тоже. Теперь он стоял с ногами по ширине плеч, с раскинутыми в стороны и немного вверх руками и надежно закрепленными ногами. Не шевельнуться особо, не выпутаться.       Тюремщик удовлетворенно оглядел плоды своих усилий, кивнул сам себе и вышел прочь. Хлопнула дверь.       Ожидание, бесконечное и пугающее, началось.       

***

      Лишь тишина вокруг и бесконечные мысли.       Стой — и чувствуй, как время медленной змеей свивается кольцами вокруг. Как мысли от этого словно тоже замедляются, вязнут в топком болоте усталого отчаяния. Что привело его сюда, когда все сломалось, пошло не так?..       Наверное, все началось со встречи с Рэем тогда, осенью…       Лиэсс с детства «витал в облаках», как говорил отец. Все тебе сказки и сказки, пора бы вырасти. Стать взрослым. Создать семью. Жить как все.       Лиэсс вырос, но сказки насовсем не бросил. Сказки въелись под кожу, поселились в сердцевине костей. Сказки, в общем-то, выросли с ним вместе — стали острыми и поджарыми, как лисица в голодную зиму, стали злыми и колкими. Где-то, впрочем, надежде место тоже было. И немного — безудержной тяге к чуду.       Эльфы — ожившая сказка, воплощенное чудо. Лиэсс, конечно, знал, что это не так, — давно не ребенок, чтоб верить в такие глупости. Знал, что они мало чем отличаются от людей. Что грязи в них ровно столько же, а людскую грязь он знал превосходно.       Только что-то внутри все равно заныло почти детским восторгом, когда он впервые увидел будущего неожиданного временного жильца — надломленного, надтреснутого, как будто драгоценную вазу уронили на пол и склеили кое-как. Сокровище среди грязи и полумрака тюрьмы. И так хотелось протянуть руку и тронуть странные, будто прозрачные и светлые одновременно, волосы — просто так тронуть, без всякого подтекста. Просто коснуться сказки.       Подтекст пришел много позже. Сперва было желание помочь — и глухое упрямство. Да, именно оно…       Руки начали затекать. Лиэсс осторожно расслабил их — кандалы неприятно давили, но, в общем-то, терпеть было можно. Пока. Главное, выдержать…       Назло. Кажется, он жил всегда назло кому-то. Жить как все? Что угодно, только не это.       Мать хотела, чтоб он учился и выбился в судьи. Чтоб стал значимым. Дочь зажиточного купца, вышедшая замуж за ремесленника наперекор воле отца, она всегда стремилась к лучшей доле. И отец стремился, глядя на нее. Но с младшим сыном у них обоих что-то пошло не так. Только поняли они это, когда он уже ушел из дома — ушел, чтобы никогда больше не вернуться, писать иногда, что жив и справляться об их здоровье, не получая, впрочем, никогда ответа от них самих, лишь от приказчика отца. Лиэсс никогда не жалел ни об этом. В конце концов, у них остался еще один сын — старший, первенец, надежда и опора. Чью жизнь Лиэсс мог бы описать буквально несколькими фразами: родился, вырос, стал хорошим отцом, мужем и сыном, умрет в окружении внуков. Не то что он сам — оторви и выбрось.       Семья осталась позади чем-то далеким — родная по крови, чуждая по духу, а одиночество порой царапалось изнутри остро и когтисто. Но сказки, мрачные и полные надежды, неумолимо звали его куда-то прочь, к пыли дорог и запахам других стран. Осталось только в очередной раз выдержать все назло кому-то.       …эльфы — ожившая сказка…       Пыль дорог — это способ, но не цель. До Рэя Лиэсс жил как попало и не очень-то знал, куда идти дальше. Переубедить Миэллу давно устал пытаться. А может, просто уже не хотел?.. Нет, она была ему дорога, в этом он был уверен полностью. Но внутри давно уже тлело ощущение, словно он год за годом стучался в закрытые двери. А ведь когда-то, казалось, отлично ладили… Только потом словно черная кошка между ними пробежала. Людскую грязь Лиэсс знал превосходно, да. И людей многих знал. И знал, что любые восторги и любовь через несколько лет оборачиваются усталостью, ворчанием, ссорами и скукой. Почему же у них с Миэллой тоже так сложилось, даром что и не поженились?       И стало бы так же с Рэем или нет?       Лиэсс не хотел думать, что их связало. Он так много песен спел про любовь, что внутри что-то сжималось болезненно от самого этого слова. Нет, только не любовь. Не нужно любви. Чем-то хорошим она бывает лишь в песнях — а в жизни все приходит к скуке и усталости, к сокрытию тайн и скелетов в отдельных сундуках и шкафах. Он этого насмотрелся и не хотел. Пусть лучше будет без слов — осторожно и не допуская лишних мыслей, чтоб не спугнуть.       Мы есть, говорил он Рэю. Мы есть — эти слова сжимались внутри тревогой и страхом все потерять. И в то же время — таились надеждой на лучшее, долгое. Давали цель.       Мы есть. Другие слова и не нужны.       И Миэ тоже с ними. Рядом, вместе. И как именно сложится с ней, тоже не так важно. Как-то сложится обязательно — после встречи с Рэем через какое-то время Лиэсс с затаенным трепетом понял, что наконец-то чувствует это. Чувствует, что усталости придет конец однажды, что они смогут это преодолеть, будут вместе, будут одной семьей и счастливы…       Чувствовал. В том-то и дело, что этого снова нет. Пропало, растаяло в тумане, рассыпалось, хрупкое, под вмешавшейся в их жизнь чужой волей. И что будет дальше — неизвестно.       Он переступил с ноги на ногу, посгибал голову в разные стороны. Шея затекла и хрустела. Ступни начинало ломить.       А ведь прошло всего несколько часов.       Воображение тут же попыталось погрузить его в пучины самых страшных картин. Лиэсс нахмурился и тряхнул волосами. Воображению с ним лучше не спорить: он давно нашел на него управу. Нужно просто смотреть со стороны. А иногда — не думать.       Он прикрыл глаза: так легче было настраиваться на нужное. Привычно нарисовал в голове образы — вот вьется копна волос Миэллы, вот рядом струятся светлые пряди — а красиво ведь выходит, вот бы вживую увидеть, как они сплетаются, — вот улыбки и взгляды. Планы. Голоса. Итаннара, они хотели уехать в Итаннару. Кажется, он так и не доехал туда снова.       Был там лет, помнится, в шестнадцать. Когда уже бродил везде-везде, и дороги ложились под ноги, и люди глядели с восторгом, а песни сами рвались наружу, разные, любые — задорные и колкие, возвышенные и любовные. Он словно дышал строками слов — вереницы вставали перед глазами, стоило их прикрыть; он засыпал, что-то сочиняя, просыпался и чаще всего не помнил, но легко сочинял другое — снова и снова, нескончаемый поток… Тогда ему казалось, что он счастлив. В каком-то смысле, так оно и было.       Это три года в Калерне добили его. Связали — медленно и незаметно, опутали серостью и грязью. Запершили в горле рудничной пылью — не выкашлять. Если бы он понял это раньше, может, еще успел бы уйти, не стоял бы тогда сейчас здесь, с этой тонкой выматывающей болью во всем теле, не думал бы о том, как глупо умереть так рано, не…       Но Лиэсс знал, что не вернулся бы назад, даже если б была возможность. Не выкинул бы три года в Калерне — потому что взамен он узнал Миэллу, раздражающую и верную, теплую и полную жизни, одновременно выводящую из себя — и близкую. Знал он и что не променял бы эту зиму — ожившую сказку, больное и надломленное воплощенное чудо — на что-то другое. Да и нужно ли ему было это другое? Слова могли перестать слушаться где угодно. Зима в Калерне — последняя, недаром он это предчувствовал, — подкосила его окончательно. Раздавила тяжестью, сковала горло. И она же подарила глубоко внутри ощущение чуда и расправленных крыльев.       Эльфы — ожившее чудо…       Эльфы не были чудом. И сказкой тоже. И сказки не бывают добрыми. Просто этот конкретный эльф стал для него воплощением сказки рядом. Не больше, не меньше.       

***

      День тянулся бесконечно долго. Иногда Лиэссу казалось, что он все-таки начинает задремывать — несмотря на неудобное положение, в котором стоял. Оцепенение охватывало сознание, не давало сосредоточиться ни на чем. И каждый раз что-то вырывало его из этого оцепенения, наполняло изнутри неестественной неприятной бодростью — он словно вскидывался ото сна, ощутив падение. Вскидывался — и снова пытался сосредоточиться на чем-то конкретном: думал про Рэя, про Миэ, шептал привычные строчки песен, чтоб время прошло побыстрее. Он ведь выстоит, ну куда он денется, все равно же нет выбора. Лишь бы с Миэ все было в порядке. И с Рэем.       Поздно вечером, когда стоять казалось невыносимым, пришел тюремщик, снял кандалы и ремни. На остатках гордости и нежелания падать на пол при ком-то Лиэсс кое-как молча доковылял до кровати и рухнул уже на нее. Какое облегчение и как же все болит! Ничего. Сейчас он останется один и хотя бы попытается размять мышцы. Должно стать легче.       — Пей.       Лиэсс глянул исподлобья на протягиваемую ему кружку. Медленно сел, понимая, что просто так от него не отстанут.       — Не хочу, спасибо.       — Эй, там, — повысил тюремщик голос. Интонации, впрочем, остались все такими же невыразительными.       Из-за двери зашли еще двое. С такими же невыразительными лицами, зато в плечах — чисто шкафы. Лиэсс едва не скрипнул зубами от бессильной злости, понимая, что даже вскочить на ноги сейчас не может толком, не то что нечто большее. Вот когда пожалеешь, что драться, по сути, практически не умеешь… Что-то он мог, на улицах болтался немало. Но до Рэя ему далеко, да и привык обходиться словами и влиянием на людей.       Привык. Только здесь слова ему не помогут. Странное дело: казалось бы, грубая сила — удел не умеющих говорить. Но оказалось, чем выше забираешься, тем меньше помогут слова. И среди толпы простолюдинов в таверне разговор помог бы куда больше, чем здесь.       — Пей сам, или снова подвесим. Да и выпить поможем.       — Вот за меня и выпейте, — машинально огрызнулся Лиэсс, не успев остановиться.       Двое шагнули к нему слаженно, привычно. Лиэсс попытался избежать прикосновений — бесполезно. Первый стоял близко, возвышался угрожающей скалой. Маленькое, тесное помещение. Бегай не бегай — не выйдет.       И не вышло. Его подхватили под руки, сразу выкручивая их назад. Подтащили к свисающим с потолка цепям.       — Да выпью я вашу отраву, что уж и слова сказать нельзя! — Он слышал мерзкие предательские нотки отчаяния в собственном голосе. Все внутри обрывалось от одной мысли, что сейчас его снова лишат возможности шевелиться, что он снова будет бесконечно долго стоять, чувствуя, как вся способность мыслить исчезает под притоком крови к ногам.       Едва заметный кивок от первого — и ему отпустили руки.       — Только быстро, — предупредил прохладно.       Выплеснуть ему бы это в рожу… Лиэсс молча выпил воду в несколько глотков. Эпатажные выходки ему точно не помогут.       — Сколько мне здесь еще сидеть?       Двое двинулись на выход, повинуясь такому же едва уловимому кивку.       — Послушай, — снизил голос Лиэсс. — Это ведь простой вопрос. Ты не выдаешь этим мне каких-то секретов. Я просто хочу знать, сколько здесь сидеть, и все. Я не собираюсь доставлять проблем.       — Не приказано говорить, — равнодушно бросил тюремщик, аккуратно обходя его по дуге и не оставляя близко за своей спиной.       — Почему?       Перед тем, как закрыть дверь, тюремщик неожиданно ухмыльнулся.       — А так сидится мучительнее. В незнании.       Лиэсс бессильно сел обратно на кровать, прикрыл глаза.       Где-то за пределами комнаты раздался первый звенящий удар. Прокатился дрожью по стенам, по полу. Пришло время ночи и звуков.       

***

      Большая часть следующего дня прошла в каком-то тягучем вялом отупении. Он лежал на кровати, давая отдых гудящим ногам, но не мог уснуть — утром наконец-то стало тихо, но его снова напоили той странной водой. Думать ни о чем не получалось. В голове плавали обрывки мыслей и песен, но любое из этого то и дело прерывалось болью.       Боль заполняла все тело.       Боль стала основным мотивом. Несильная, но тягуче-ломкая, она пронизывала все тело, каждую мышцу, кажется, даже каждую кость. Он понятия не имел, как так вышло, и, кажется, не ощущал такого даже когда болел похлеще, чем Миэлла после выкидыша.       Он не знал, хочет ли есть, пусть его так и не кормили. Он бы хотел просто потерять сознание и ничего не чувствовать, чтобы хоть немного отдохнуть.       Кроме боли и каких-то обрывков изнутри постоянно грызла тревога. За Рэя. За Миэллу. Он не знал, за кого больше, и он безумно устал это ощущать. Сейчас он понимал, что на самом деле в последние недели тревога была постоянной. Просто он старался об этом не думать, не нагнетать, но она была с ним постоянно. Она словно забралась на плечи невидимым грузом, давящим призраком, выпивающим силы живых, — и затаилась там на долгие месяцы. Постепенно и медленно опутывала сетью незримой, но нерушимой паутины. Тревога, рожденная знанием: он не сможет помочь, если что-то случится. Он добился того, что Рэй стал доверять его рукам, он приручил его терпением и заботой, как дикого раненого зверя, — но этого было мало, мало, безумно мало, чтобы защитить и спасти от всего.       Оставалось только улыбаться, успокаивать — и подспудно опасаться, что рано или поздно что-то случится. Что-то внешнее, снова, как со жрицей и Миэллой. Нечто, чему не выйдет противостоять, потому что бороться будешь против двоих, и одним из них будет тот, кто дорог. Или как с Рэем. Внешние обстоятельства и происхождение… как было бы проще, если б Рэй был просто обычным эльфом.       Эльфы — ожившая сказка…       Любую сказку можно изорвать в клочья. Барду ли это не знать.       Если ночью его убивали по кусочкам звуки, то днем разрывала на части тишина. Гнетущая и долгая. Сводящая с ума. Он понимал умом, что это все еще длится всего лишь второй день. Но по ощущениям словно прошел куда больше. Те, кто его здесь держал, определенно знали толк в этом деле. Знали, как свести с ума.       Впрочем, больше всего сводила с ума тревога. Остальное — пока — можно было перетерпеть.       Тревога царапалась изнутри острыми когтями, тлела жгучими угольками и больше всего хотелось вырваться отсюда любыми путями. Кричать, чтоб выпустили, пинать дверь. Вместо этого Лиэсс молча размял в очередной раз ноги и бросил взгляд на окно. Не спрыгнешь, а какое-то подобие веревки сделать не из чего… Снова прикрыл глаза и лег.       

***

      На исходе четвертого дня он хотел только одного: чтобы это закончилось. То и дело, теперь уже в любое время суток, начинались концерты за стеной. Головная боль почти не уходила. Безумная какофония звуков, отсутствие сна не давали перевести дух.       Ему не давали спать все это время. Вода, после которой тело наполняла неправильная, выматывающая бодрость. Шум. Впрочем, после трех дней без сна шум вряд ли помешал бы ему просто упасть в сон — но неизвестная добавка в воду делала свое дело, удерживая его в сознании все это время.       Уже знакомый тюремщик — как случайно услышал Лиэсс, звали его Иррас, — заходил раза четыре в сутки. Дважды, утром и ближе к вечеру, приносил воду и выносил ведро. Выражение лица его при этом не менялось ни разу, оставаясь таким же равнодушным, что бы он ни делал, — это лицо вызывало жгучую бессильную неприязнь. А днем — каждый раз в разное время — Иррас приходил снова, но уже чтобы снова приковать Лиэсса к цепям.       Когда в темноте слышался звук открываемой двери, Лиэссу хотелось забиться в угол и чтобы его не трогали. Но он знал, что это не поможет. Все равно поднимут за шиворот рубахи, оттащат к цепям, защелкнут кандалы на запястьях. Потом настанет черед ремней — они обхватывают тело крепко, надежно, с неотвратимостью змей. Потом — кандалов для ног. В каком-то смысле, ремни — это к лучшему. Если б это были просто кандалы, может, за столько часов он бы просто осел на пол, перестал стоять на ногах, и плевать, что железо стерло бы запястья в мясо? Ремни не давали сесть, только слегка обмякнуть, давая небольшую передышку ногам. Но от них передавливало грудь, пах, стирало запястья, — и долго так провисеть тоже не получалось.       Потом пройдет множество часов. Маленькая вечность. И бесконечная непроходящая боль в ногах и спине, да во всем теле. Он давно привык много ходить, но никогда бы не мог подумать, что стояние на одном месте без возможности хотя бы переступать с ноги на ногу может быть настолько мучительным.       Впрочем, больше всего его беспокоили ощущения в пальцах рук. От поднятия вверх они затекали, а после того, как его отпускали прилечь, онемение еще долгое время покалывало пальцы. Вызывало холодок: а ну как никогда потом не сможет играть… Значит, буду петь, успокаивал он сам себя и снова стискивал зубы, старательно унимая воображение, выкидывая из головы страшные мысли.       Стоя на одном месте и пытаясь думать хоть о чем-нибудь, чтобы отвлечься, Лиэсс понимал, что мысли то и дело сводятся к одному: он бы убил тех, кто это делает. С ним, с Рэем. Убил бы, только что он может на самом деле?.. Ничего, он человек из почти низов. Выше, чем изгнанный к людям эльф, безусловно. Достаточно, чтобы поручиться за этого изгнанника, дать ему кров и пищу. Но безумно мало, если сильные мира сего решили использовать тебя в своих целях.       Одно он знал точно: никогда еще он не ненавидел с такой силой.       Бессвязная и не находящая выхода ненависть постепенно начинала выгрызать его изнутри. Если бы мог, он бы размозжил Иррасу голову этими кандалами. Если бы только мог — и уже наплевать на последствия. Рэй слишком важная птица, его не тронут за выходку Лиэсса. Ему о ней вряд ли даже скажут. А любые побои за такую выходку сейчас казалось милосердным благом — ведь тогда тело точно не выдержит и лишится сознания.       Он молчал и не говорил ничего. Пил воду послушно, потому что знал, что иначе заставят. Не спрашивал больше ни о чем. Не хватало еще доставлять Иррасу удовольствие. Теперь он был уверен, что равнодушие тюремщика — просто притворство. Он ловил отголоски удовольствия в коротких взглядах Ирраса, в тени его почти незаметных ухмылок, в каждом монотонном спокойном действии. Может, и проклятый шум организовывает тоже он. Вместе с помощниками, конечно. Но наверняка, наверняка он создает его с клятым удовольствием!       В какой-то из дней — он утратил им счет — Иррас зашел к нему, как и обычно. Лиэсс пришел в себя от звука открывающейся двери — выплыл из то ли бреда, то ли полусна. Выплыл с одной-единственной четкой мыслью: это должно прекратиться. Немедленно. После кандалов он почти не способен прямо стоять, но сейчас…       Снова хватание за шиворот рубахи. Снова кружка перед глазами. Привычное «Пей». Круглый ободок кружки, единственное четкое пятно среди тумана, заполняющего глаза.       Сейчас или никогда.       Он вскинул руку с кружкой как можно резче, зная, что у него есть только одна попытка. Вода плеснулась вверх, Иррасу в лицо, и брызгами Лиэссу на колени. Глаза отказывались нормально видеть, бесконечно слезились, и все вокруг словно терялось в каком-то тумане, но по отдаче в руке он понял, что попал.       Хватка на волосах ослабла. Пытаясь проморгаться, Лиэсс ударил еще раз. И снова, и снова. По слабому вскрику понимал, что попал хорошо, но не собирался останавливаться на этом. Это всего лишь кружка. Слишком легкая, слабая. Ему бы сейчас топор, молоток, да хоть камень побольше. Но раз ничего другого нет, то и кружка хороша.       Он бил ею снова и снова, а потом что-то рвануло его вверх так, что он едва не задохнулся — ворот рубашки врезался в горло. Удар по руке и резкая боль. Кружка выпала из неожиданно онемевших пальцев.       Кто-то потащил его куда-то. Звон цепей — и Лиэсс отчаянно рванулся из держащих его рук. Только не снова!       Он рвался беспорядочно, молча, сжимая зубы до сводящей боли в них. В голове было пусто и страшно.       Кандалы знакомо охватили и руки, и ноги одновременно. Потом на него обрушилась вода, заставив задохнуться от неожиданности.       Когда он проморгался и смог видеть, перед ним стоял мрачный Иррас. Сбоку застыл еще один из тех двоих, заходивших в начале, в один из первых дней. Лица на удивление целы. Тогда кого он?..       — Шустрый какой оказался, — хмуро проворчал Иррас. — Сделаешь так еще раз, я тебе пальцы переломаю. Все равно они тебе ни к чему, а нам безопаснее.       Лиэсс рассмеялся, слыша свой смех как будто со стороны — чуждым, хриплым, странным.       — Если б мог, давно бы что-то сделал. Не бахвалься попусту, — бросил он, отсмеявшись.       — Хм… — Кажется, он все-таки смог вывести Ирраса из себя. В темных невыразительных глазах явственно тлела неприязнь.       — Я тебя тоже ненавижу, урод, — сказал ему Лиэсс. Внутри почему-то стало неожиданно спокойно. Как будто он сделал все, что мог. Он и сделал. Больше попыток ему не дадут точно… И бить тоже не будут. Жаль…       — Забирай этого утырка и пошли, — буркнул Иррас своему помощнику, шагнув к двери.       — А как же… — начал было тот, оглядываясь на Лиэсса, но Иррас перебил.       — Сам дурак, что подставился! Впредь умнее будет.       Лиэсс оглянулся, насколько смог. Заметил краем глаза, как помощник Ирраса подошел к кровати, ко второму — тот сидел, закрывая лицо руками и покачиваясь. Пока ему помогали подняться, Лиэсс успел заметить на лице кровь. Воображение быстро дорисовало недостающую картину: Иррас — то ли случайно, то ли просто предусмотрел, — поручил напоить Лиэсса водой своему помощнику. Но и сам тоже зашел в камеру, смог остановить быстро — иначе б не назвал это шустрым. Вдвоем со вторым они оттащили Лиэсса от пострадавшего, приковали, притащили ведро воды, чтобы облить и привести в чувство…       Лиэсс жалел только об одном: что не успел все же добить. Хотя бы одного. Просто так, пусть от этого не было бы никакого толку. Просто чтобы сдохла хотя бы одна мразь. Может, тогда маршал пошевелился бы с договором наконец, смягчил условия или еще что. Хотя бы чтоб не отдавать его потом Рэю в невменяемом состоянии, ведь сотрудничество тогда не удалось бы сделать мирным, верно?       Эта мысль показалась ему такой смешной, что он снова засмеялся. И смеялся даже тогда, когда Иррас снова зашел — с кружкой воды и явно осторожно. И даже когда ему залили воду в глотку насильно, неприятно нажимая на щеки и задрав ему голову, смех, смешиваясь с бульканьем воды, все еще клокотал в его захлебывающемся горле.

***

      Он не был уверен, сколько прошло времени до следующего события. Пять дней или семь? Или, может, целая вечность?       День и ночь проплывали мимо, и он уже не мог сосчитать и вспомнить, сколько раз это случалось. Все тонуло в шуме в ушах. Терялось в тупой неприятной боли в теле. В пустоте в его голове. В пустоте в желудке.       В какой-то момент открылась дверь. Он снова стоял прикованный. Кажется, на этот раз была ночь. Тихие шаги за спиной. И — неожиданно — совсем не лицо Ирраса перед ним. Даже сквозь несвязный туман в голове Лиэсс ощутил удивление и не сдержал вопроса:       — Что вы здесь делаете?..       — Пришел к тебе, Лиэсс.       Вопреки безумной усталости Лиэсс ощутил что-то похожее на радость. Наконец-то он сможет поговорить с кем-то, кого знает, может, ему помогут выйти отсюда…       Лэр улыбался мягко, как и всегда во время их редких разговоров. Так необычно и доброжелательно, если учесть, кем он был. Кажется, Лиэсс мог бы сосчитать их встречи по пальцам, и рук бы хватило, но сейчас он не мог сосредоточиться, чтобы вспомнить конкретное количество. Или мог? Это наверняка было важно… Лиэсс прикрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. Он здесь уже так долго… Никто не приходил все это время. Иррас сказал, что и не придет. Что ни с кем нельзя поговорить…       Тогда почему сейчас?.. Лэр и маршал действуют сообща? Но Лиэсс-то им зачем? Или лэр решил вести какую-то свою игру? Знает ли маршал об этом визите? Или лэр случайно узнал, куда попал Лиэсс? Он ведь так и не доиграл последние два вечера за те полученные от него деньги. Не специально — не успел, очнулся здесь. Но он не думал, что лэр вообще обратит внимание на эту мелочь — он ведь сам почти не бывал на этих вечерах, они проходили в доме некой графини, его «давней знакомой, для которой я прошу играть каждый вечер: ее одолела хандра, думаю, вечера с гостями и прекрасной музыкой пойдут ей на пользу». Графиня и впрямь постоянно была грустна, но в целом работа оказалась действительно несложной, а общество гостей — небольшим и на редкость приличным. Никого из музыкантов и танцовщиц не задели ни единым словом, ни единой сальной шуточкой — редкость для знати…       Первоначальная радость угасла, оставив место оцепенению. Что-то в этом всем казалось неправильным, тревожащим. Но что?..       Лиэсс с трудом облизал пересохшие губы. Скоро ему снова принесут ту проклятую воду. Но ее никогда не хватало, чтобы напиться действительно вдоволь. Наверное, специально воду дают только два раза в сутки и немного — чтобы он точно выпил ее с жадностью, меньше доставил хлопот…       Лэр улыбался и молчал. Как будто чего-то ждал. А тревога только становилась больше.       — Так зачем вы здесь? — спросил наконец Лиэсс. — Ведь не чтобы выпустить меня отсюда?       Сказок не бывает, а в его жизни и так была одна сказка… Печальная и поломанная. И, может, кончится она тоже плохо. Для них для всех.       — Это как посмотреть, — улыбнулся лэр снова и подтащил стул, чтобы сесть напротив Лиэсса. На поясе у него покоился свернутый хлыст, а одежда выглядела подходящей для верховой езды. Насколько Лиэсс знал, лэр предпочитал ездить верхом, а не в карете.       Лиэсс глянул в окно поверх головы лэра. Казалось бы, он должен радоваться, что наконец-то видит нормальное человеческое лицо, что наконец-то может что-то узнать… Но лэр явно тянул с объяснениями, и это начинало злить. Сколько можно этих непонятных игр? У него нет на них ни сил, ни терпения. Хватит.       — Хватит, — он не сразу понял, что повторил это вслух. — Я не могу понять, к чему вы клоните. У меня нет сил на эти игры. Если вам есть что сказать, просто скажите.       — Ну ты прямо лишаешь меня удовольствия поиграть! — рассмеялся лэр добродушно. — Что ж, тогда перейдем к делу, раз ты так хочешь.       Лиэсс снова перевел взгляд на него. Что-то по-прежнему тревожило. Лэр так расслабленно сидел… где же Иррас? Он ведь не может не знать, что сюда кто-то зашел?.. Или все идет, как и задумано — но кем задумано, кто тот кукловод, что стоит за спинами всех?..       — Ты зря думаешь на маршала, Лиэсс. Наш друг Бешеный сейчас далеко и понятия не имеет, куда вы вляпались… Рэй у меня в загородном доме, возможно, ты его помнишь, ты играл там однажды. Давно. Миэлла тоже у меня. Ближе к тебе и пока что не в таких неприятных условиях.       Он сказал все это так спокойно, едва ли не буднично, что Лиэсс на мгновение подумал, что ему послышалось. Это же не может быть правдой? Нет, он знал, что делает с людьми безнаказанность, и знал, на что способны аристократы. Но лэр? Как это возможно? Лиэсс всегда так осторожно выбирал, в чьем доме играть. За вечер в богатом доме можно было получить куда больше, чем играя в тавернах, но он всегда старался выяснить, что за человек пришел предложить деньги за музыку. Собирал все слухи, какие только мог. Не жалел денег на тех, кто продавал информацию…       Как он мог так ошибиться? Как могли ошибиться… все, с кем он говорил? Он ведь спрашивал даже у Талласа, ученика Рэя. Одного из лучших торговцев информацией в Калерне… Всего год назад — просто для подстраховки, для перепроверки…       — Я брежу, — сказал Лиэсс вслух. — Да-да, брежу… Мне просто надо поспать, тогда это кончится. Это все просто невозможно… вы вообще не можете находиться здесь.       — Кажется, на этот раз Иррас переборщил с пытками, — с интересом оглядел его лэр. — Или же я слишком хорошо подчищаю следы, что ты ничего не нашел. Хотя, может, дело в том, что та единственная леди, что могла бы тебе рассказать правду о моих делах, работала на меня. Еще несколько лет назад, когда мы только познакомились и ты пытался узнать обо мне больше. Должен признать, меня позабавила та попытка. Такая осторожность у какого-то музыканта… Но у меня не так много времени, чтобы обсуждать твои действия. Перейду к делу. Рэй должен решить, что ты мне докладывал каждый его шаг в Калерне. И ты ему это подтвердишь.       Какое-то время Лиэсс просто смотрел на него, потом расхохотался.       — Лэр, вы головой не ударились? Нет, серьезно? — и резко перестал смеяться, глянул в упор в черные глаза напротив. — Я не стану этого делать. Обойдитесь как-нибудь без меня.       — Станешь, — мягко сказал лэр. — Не стоит думать, что ты испытал все на свете и можешь вынести что угодно. На каждого найдется свой метод воздействия.       Он огладил пальцами изголовье хлыста. Медленно, почти нежно. Как будто намекая.       — Найдется, я разве спорю? Но твои возможности несколько ограничены, — оскалился Лиэсс.       Он больше не думал, что бредит. Напротив, как ни странно, сейчас ему как будто мыслилось немного лучше. Как будто опасность заставила измученное тело немного собраться. Прояснило туман в голове.       Не думал он и что лэр мерещится ему. Странно было поверить так быстро и на слово. Но словно все кусочки мозаики сложились в одну картину. Мимолетное странное ощущение от взгляда черных глаз — не зря же он так долго искал когда-то, что за человек этот лэр. Так удачно подвернувшаяся встреча, когда он думал, где раздобыть деньги для выкупа Миэллы. То, что лэр вообще сидит сейчас здесь, в месте, где его держат взаперти.       И черные глаза… Значит ли это, что…       — Это ты был в пустыне? — бросил Лиэсс вопросом скребущуюся догадку.       Медленная, зловещая улыбка сказала ему все. Это он был в пустыне — Аэрон Ри’Дэррон, один из десяти герцогов Ганарры; герцог, чьи владения находились на далеком полуострове, фактически, королевство в королевстве… Редко бывавший при дворе, если верить слухам, живущий тихой уединенной жизнью, но пользующийся немалым влиянием…       Страха не было, не было и тревоги. Лишь сожаление — что не расспрашивал Рэя подробно о пережитом насилии, принял его нежелание говорить, заботился о его спокойствии… Слишком заботился. Знал бы, как выглядел тот человек в пустыне, хоть что-то, кроме черных глаз, которые в Калерне встречались слишком у многих, — догадался бы раньше. Сберег бы Рэя…       Был ли у него шанс оградить сказку от окончательного краха?       — Ты можешь делать что угодно, но я не буду врать Рэю, — спокойно сказал он. — Я не самый хороший человек, но этого я не сделаю. Не с ним. Раз ты пришел сюда, значит, не можешь что-то от него получить. Хочешь сломать до конца… — Лиэсс запнулся, говорить так длинно было тяжело. Облизал губы снова и упрямо продолжил: — Ты не сломаешь его. Я не дам тебе эту возможность.       Лэр стремительно встал со стула, шагнул к нему, взял двумя пальцами за подбородок. Глаза в глаза, совсем рядом, и улыбка его сейчас больше походила на оскал.       — Ты правда вообразил, что все испытал? — почти прошипел он Лиэссу в лицо. — Или тебя тут случайно головой ударили?       В черных глазах плясала угроза и что-то безумное, страшное, Лиэсс словно чувствовал это всей кожей. И не мог отвести взгляда.       — Ты… можешь, — выдавил он с усилием, вглядываясь в черные глаза, как завороженный. — Ты можешь что угодно. Мне будет страшно как никогда… Я буду молить о пощаде, буду рыдать… Потому что сломать можно любого… Но ты не сделаешь ничего кроме того, что тут было. Потому что тогда Рэй по моему состоянию сразу поймет, что это вырвано под пытками. Он… не поверит тебе. И это моя защита.       Лэр погладил его по щеке.       — Умно, мой друг. Умно. — И неожиданно отошел к окну. Продолжил спокойным светским тоном без малейшей тени угрозы: — Но видишь ли, в чем дело… Ведь тогда ты мне совершенно бесполезен, Лиэсс. А раз ты не принесешь пользы, с тобой можно делать что угодно. И начать можно прямо сейчас. Только после начала тебя уже ничто не спасет, ведь, как ты верно заметил, по твоему состоянию будет слишком понятно, что тебя пытали. — Обернулся от окна, улыбнулся едва ли не тепло. — Кажется, у нас несколько патовая ситуация. Но зачем ты так боишься подтвердить мои слова? Это ведь всего лишь маленькая ложь. Он и так почти готов в нее поверить.       «Готов», отдалось эхом в голове. Готов поверить. Лиэсс думал недолго.       — Что такого ты наврал ему, что он может поверить в мое предательство?       — О, — лэр кивнул. — Это было несложно, знаешь. Разное. Просто кусочки его жизни, о которых я знал. Про умирающего человека и кровь на снегу. Про то, что вы трахались. Про общение с маршалом.       Лиэсс нахмурился.       — Откуда ты это узнал? Неужели… — он замолчал, не в силах произнести такое знакомое имя. Неужели Миэ могла? Неужели все это время она что-то рассказывала ему?       Нет, невозможно. Но откуда тогда лэр знает?.. Или он узнал это от Рэя и сейчас делает вид, что знал заранее… чтобы что? От того, что он убедит в этом Лиэсса, выгоды, кажется, нет никакой.       Лэр усмехнулся. Прошелся по комнате до окна и обратно. Наклонился к Лиэссу — и схватил за волосы. Почти мягко. И так же неотвратимо.       — Для барда ты недостаточно быстро мыслишь. Поэтому ты всего лишь бард. Знаешь, я одно время подумывал поставить тебя себе на службу… Твое обаяние и острый ум могли бы мне пригодиться в самых разных делах. Но поразмыслив, я решил, что ты не из тех, кто станет молчать, если увидит что-то неприглядное. А жаль. Ты мог бы достичь куда большего, если б был менее… щепетилен.       Отпустив его волосы, лэр сел наконец обратно на стул, закинув ногу на ногу.       — Сочту за комплимент, — хмуро парировал Лиэсс. — И, видимо, за благосклонность удачи ко мне. Так раз я медленно мыслю, может, просветите меня сами, о многомудрый лэр? К чему терять так много вашего времени на мои напрасные догадки.       Лэр любовно прошелся пальцами по изголовью хлыста, как будто размышляя, говорить ли. И все же снизошел до разъяснений:       — Миром правят слова, Лиэсс, как бард ты должен бы это знать. Достаточно говорить людям то, что они хотят услышать… или боятся. Они сами все додумают. О, ну и разумеется, кроме слов нужно немного информации, которая тоже состоит из слов.       Вопрос так и рвался с языка, но Лиэсс только слегка прихватил зубами кончик языка, заставляя себя молчать. Голова надсадно болела, но нужно было взять себя в руки и собраться с мыслями. Во что бы то ни стало… Из Ирраса-тюремщика он вообще ничего и никогда не выжмет.       Был ли это намек на доносчика? Доносчицу… Или все же намек на обман?       — Слова, — медленно повторил он, размышляя. — Значит, слова создали нужное впечатление?       Лэр лениво улыбнулся ему.       — Слова всегда создают нужное впечатление. На то они и слова.       — Значит, вы говорили Рэю то, что знали… Что видели? А он уже додумал остальное сам. И решил, что… — от этой мысли ему стало не по себе. Договорил Лиэсс тихо: — Значит, он думает, что это я все рассказывал. Шпионил.       — Именно. Мне нужно лишь маленькое подтверждение. И он его получит, увидев тебя свободного в моем доме, счастливого и довольного.       Лиэсс помолчал, размышляя.       — Как ты узнал все это? Кровь на снегу. Про… нас с ним. Как?       — Немного ловкости, мой друг, и никакого мошенничества, — рассмеялся лэр. — Что-то видели мои соглядатаи. Что-то видел я. Например, вас вдвоем. Не так уж сложно попасть в чужой двор, пусть и закрытый.       — Как Рэй тебя не заметил? — тихо спросил Лиэсс. — Он же чувствует…       — И слишком полагается на чувства, которые можно и обмануть. Но довольно. Вернемся к обсуждению нашего плана. Я хочу показать тебя ему. Счастливого и довольного, напомню. Как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Так что?       — Как ты собрался это сделать? Он эльф. Может, чувства и можно обмануть, но не до такой же степени. Он поймет, что это все ложь. Он всегда знает, что я ощущаю.       Лэр усмехнулся, прошелся по комнате из угла в угол.       — Ты удивительно наивен, мой друг.       — Так просвети меня, — язвительно оскалился Лиэсс. — Образумь такого наивного. Может, я что-то не понял вовремя, но я прекрасно понимаю, в каком я сейчас состоянии. Я не спал хрен знает сколько времени, не ел, у меня голова мутная настолько, что со счастливым человеком точно не спутать. И Рэй это поймет. Мне больно и плохо, и это прекрасно, потому что он не поверит тебе.       Лэр подошел к нему поближе.       — Какая трогательная уверенность, браво. — Он провел пальцем по щеке Лиэсса, улыбнулся, когда тот чуть отдернул голову. Сказал вкрадчиво: — Начнем с того, что ты не спал. А почему же ты не спал, друг мой?       Лиэсс молчал, глядя на него прямо в упор.       — Верно, Лиэсс. Зелье. Ты не представляешь, какую силу дают зелья, хотя уже мог бы понять это. — Он снова прошелся по комнате. — Ты не спал столько дней, твои глаза красные от недостатка сна и постоянной головной боли — она ведь болит, не правда ли? Под глазами черные синяки. Но даже если сейчас снять с тебя оковы и дать лечь, ты не уснешь.       — И мой вид не тянет на вид счастливого человека, — запальчиво бросил Лиэсс.       Но в глубине души зародился страх.       — Знаешь, Рэй станет не первым эльфом, которого я заставлю поверить в то, что нужно мне, пусть даже это на деле ложь. Наркотики бывают разные. Одни стимулируют влечение. Другие наполняют эйфорией. Я неплохо в них разбираюсь, и поверь, у меня есть еще один интересный состав для тебя.       Лэр подошел к Лиэссу вплотную, ласково провел ладонью по его щеке. Прошептал, глядя ему в глаза:       — Ты будешь очень счастлив в тот момент, когда он тебя увидит, поверь мне.       Отошел.       — Тем не менее, — скучающе добавил он, — твое согласие мне тоже нужно. Так будет удобнее. Не хочу, чтоб ты позволил себе какую-нибудь выходку. Зелья, к сожалению, не лишают рассудка полностью, вернее, те, которые лишают, сделают тебя слишком неестественным для Рэя.       Лиэсс молчал.       — Что, даже возражать не станешь? — улыбнулся лэр.       — Зачем? Я и так знаю, что у тебя богатая фантазия, — хрипло выдохнул Лиэсс. — Поэтому… — он замялся, но продолжил: — назови свою цену. Что будет, если я откажусь?       — Миэлла, — спокойно ответил лэр. — Сейчас она просто взаперти под надежным присмотром. Но знаешь, Калис вне себя от того, что Миэлла вырвалась из-под ее влияния. Она не переносит, когда от нее уходят куда-то, кроме смерти разве что. И с удовольствием устроит ей сладкую встречу. Настолько сладкую, что Миэллу потом проще будет убить. Поверь, раньше Калис такой ласковой с ней не была. Впрочем… ты же наверняка что-нибудь слышал о Верховной жрице и пытках, которые она устраивает. Не может быть, чтоб ты не вынюхивал еще в те времена, когда только думал забрать от нее Миэллу.       Лиэсс стоял, опустив голову. Каждое слово отдавалось в нем обреченным пониманием: выбора нет. Небольшая ложь для одного — и слабая надежда, что Рэй все же сможет не поверить, что справится. Или мучения и смерть для другой.       …тепло, испытываемое к кому-то, всегда несло за собой тревоги, приводило беду…       — Я бы мог сказать, что сделаю что-то Рэю, уж очень трогательно ты в нем уверен. Но, пожалуй, я и так сделаю с ним все, что захочу, для тебя это не новость, так что цена получится неубедительной. Так что моя цена — Миэлла.       Не поднимая головы, Лиэсс тихо сказал:       — Я согласен.