Мягкая улыбка страха

      В коридоре было пусто. Вся охрана находилась за пределами дома, я ощущал, как они обходят дозором двор. Удивительно, насколько Аэрон уверен в своей неуязвимости… Он не опасается, что я могу все-таки напасть на него. Или на его гостей. Да, наверняка Иллиган умеет сражаться, сам Аэрон тоже, уверен. Но убить кого-то я все равно бы мог успеть, пока находился там. Или могу позже, когда останусь с ним наедине… Насколько же он уверен, что мои руки лучше всяких оков скует страх за близких? Насколько хорошо просчитывает чужие слабости?       Я дошагал до холла, заглянул в большое, в полный рост, зеркало. Отражение смотрело на меня равнодушным взглядом, холодным, словно в противовес теплому цвету глаз. Внутри было пронзительно пусто. Он сковал меня, он может делать со мной что угодно. Но он сам снял часть оков сегодня…       Я прикрыл на мгновение глаза, прогоняя эту мысль-ощущение. Не нужно спешить. Я еще подумаю об этом… чуть позже. Пока от этих мыслей пустота внутри разрастается еще больше, я слишком пьян, чтобы об этом думать, — или наоборот, пьян недостаточно. В Бездну. Я открыл глаза, сосредотачиваясь на более важном сейчас — деталях заговора. Задумчиво провел пальцами по холодной раме — ее составляло множество переплетений змей, глотающих хвосты друг друга или разевающих пасти в немом шипении. Чешуйки филигранной работы поблескивали золотом, крохотные глаза — рубинами. Кажется, рубинами. Можно только представлять, насколько богаче родовой замок Аэрона — я не сомневался, что он где-то есть. «Нарра поднимется туда, куда укажу я. Как и твое… Твои земли» — так сказал Иллиган, прежде чем осекся, повинуясь слову Аэрона. Как и твое — что? Герцогство или графство? Скорее первое, чем второе, хотя не могу объяснить, почему мне так кажется.       Хотя уверен, даже будучи графом или простым маркизом — Аэрон бы смог подчинить себе Иллигана. Потому что он сильнее духом. Потому что я не могу себе представить никого, кого он бы не подчинил, если бы захотел.       Вся эта шайка заговорщиков — тоже своего рода змеиный клубок. Клубок куда больше, чем я увидел сегодня, — это была лишь малая часть, верхушка, но во тьме таится еще множество других, поменьше. И хвосты всех этих ядовитых и не очень тварей прочно удерживает Аэрон. Не змея — скорее их заклинатель и хозяин. Лишь Калис могла бы составить ему достойную конкуренцию — но она на его стороне, она тоже держит в руках хвосты множества змей.       Голова все еще была тяжелой от количества выпитого, а тело — полно расслабленности. Излишней, я бы сказал. Но поскольку Аэрон все равно придет ко мне сегодня… Я бы скорее выпил еще. Так легче.       Я присел рядом с зеркалом прямо на пол — толстые ковры берегли от прохлады, да и от алкоголя бросало в жар. Прислонился затылком к изящной мягкой кушетке. Нужно было все обдумать. Мысли скакали с одной темы на другую, натыкались друг на друга, путались. Я прикрыл глаза, сосредотачиваясь на том, что я сижу, на здесь и сейчас.       Итак, я узнал, что Аэрон не просто хотел бы развязать войну — он уже это делает. И, кажется, все масштабно. Он сменил власть в эльфийском лесу — оставлю пока мысли, как ему вообще это удалось, ведь посторонним нет ходу в лес, — полагаю, Эльтар замешан в этом не в последнюю очередь. Эльфов сложно подкупить, не деньгами уж точно, но Эльтар, вероятно, мог соблазниться властью.       Но одно дело — устроить покушение на убийство, пусть и правителя. Другое — целенаправленно и явно долго сеять семена раздора по всей стране. Еще месяцы назад маршал говорил, что на границах неспокойно, совсем недавно это подтвердил Ровас. Вот, значит, в чем причина зарождающейся смуты! И ведь никто не нашел истинного виновника, а я уверен, что искали тщательно. По крайней мере, маршал… И все же — по всей стране. Исполнителей должно было быть немеряно, но никто не проболтался. Организовать такое — высокий уровень.       Аэрон подошел к заговору с умом: и церковь подключил, и военные силы — хотя последнему и мешает существование маршала, но, судя по словам Иллигана, все же есть что использовать. За жизнь маршала я бы не поручился, слишком он окажется поперек горла рано или поздно, — просто, видимо, пока его не так просто убрать...       Но чего же хотят заговорщики в итоге? Сложно сказать... Деньги и власть — в человеческом обществе все вертится вокруг них, — но это слишком абстрактные понятия. Чего именно? Уничтожить потом и своего короля тоже, сесть на трон? Кто в роли короля — Аэрон? Легко представить, власть бы ему подошла... Но в тот же время у меня ощущение, что он бы не хотел заниматься повседневной рутиной правителя. Ему бы подошло и стоять в тени, управлять марионеткой на троне, но… Не могу представить себе, чтобы он встал за плечом Иллигана или тем более Алоиса.       Скорее мне видится другое — как он возглавляет трон сам и сметает полмира… И даже не оставляя за собой разрушения и выжженные земли — лишь оцепенение, только оцепенение и покорность; и люди, повторяющие его имя с благоговением или страхом, и черная фигура на троне — император, не меньше…       Я тряхнул головой, отбрасывая слишком явно представившийся образ. Пожалуй, хватит о политике. Я все равно никак на нее не влияю. Если только… Мне бы попасть в кабинет Аэрона. Может, получилось бы воплотить призрачный вариант, в который я почти не верил…       Я со вздохом взъерошил волосы. Как это сложно. И как велико искушение просто плыть по течению, не пытаться найти выход, — ведь Аэрон же все равно сказал, что однажды отпустит нас всех… Беда в том, что доверять ему — это как шагнуть в Бездну. Даром что обещания-то он, кажется, держит неплохо, насколько я успел понять. Только вот рисковать я не готов. Ради себя. Ради Миэ. Ради… Имя, от которого что-то болезненно сжималось внутри, я так и не произнес. Даже в мыслях. Зачем называть полностью, если и так чувствуешь, что там?       Пытаясь успокоиться и отвлечься, я дотронулся пальцами до камней браслета, погладил. Миэлла… От мыслей о ней становилось теплее, смывалась болезненная горечь. Как бы я хотел ее увидеть. Успокоить. Сказать, что непременно найду способ вырваться отсюда, забрать ее и уехать…       Семья. Дом. Роднее, чем по крови. Вот только… Не могу я представить, как мы уезжаем вдвоем. Нет семьи только в нас двоих — нас с самого начала было трое.       «С самого начала, Рэй!»       Знала об этом Миэлла или нет? Или что вообще происходит?       Голова разболелась резко и сильно. Я подтянул колени к груди, уткнулся в них лицом, зажмурился. А если все-таки и она знала? Если дом и семья — лишь обман?.. Тогда впору лезть в петлю или остаться у Аэрона домашней зверушкой — никакой разницы.       Сцепив зубы, я все же сдался — позволил этим мыслям заполнить меня целиком. Предательство — не то, что стоит откладывать. Мне нужно подумать. Нужно прочувствовать. Нужно понять… Иначе я не смогу действовать дальше.       Миэлла… Ее улыбка в моей памяти была такой всепонимающей. Нет… все же она не могла предать. Лиэсс всегда был с двойным дном — темный бард с ядовитым порой языком, он умел ненавидеть так же хорошо, как дарить тепло, я в этом уверен. Его можно было заподозрить в двойной игре. Но Миэлла другая — слишком открытая, без двойного дна; она всегда злилась яркими вспышками, но никогда — с тьмой внутри. Подставить того, кто отравлял ее жизнь, — да, она могла, и та история с ее клиентом ясно это показала. И то она скорее ушла бы, чем мстила, просто ей не оставили выбора.       Лиэсс же… Его поцелуй словно все еще замер на моих губах. Короткий, пустой. С невнятным шепотом перед этим… Я не расслышал слов. Было ли там что-то важное или просто еще одна насмешка? Я не знал. Не знал…       — Неужто выдворение с нашего маленького собрания настолько тебя расстроило?       Я вздрогнул от этого голоса. Поднял голову, тут же запоздало сообразив, что в глазах стоят слезы, но смысла прятать их уже не было. Иллиган стоял неподалеку и смотрел мне в лицо. Впрочем, не все ли равно, что он подумает?       Иллиган подошел ближе. Теперь он возвышался совсем рядом, и, чтобы видеть его лицо, мне пришлось бы смотреть снизу вверх. Я не шевельнулся и не поднял взгляд, уставившись ему куда-то в пряжку ремня. Понятия не имею, что ему нужно, но вести светские беседы уже после собрания… Не думаю, что должен. Или Аэрону следовало бы сказать об этом заранее.       — Очаровательно, — хмыкнул Иллиган. Присел на кушетку — ту самую, к которой я все еще прислонялся. Что ж, с соблюдением личных границ у герцога Нарры было никак, впрочем, я это понял с первого же рукопожатия. — Там, в зале, ты был чуть разговорчивее. Потому что Аэрон был рядом?       — Потому что соблюдаю договоренности, — все же ответил я.       Я по-прежнему смотрел прямо перед собой, но периферийным зрением напряженно следил, что он предпримет. От его присутствия неприятно билось внутри ощущение, что он вот-вот дотронется до меня. Разумеется, без предупреждения.       И он это сделал. Протянул руку к моим волосам. На краткий миг я едва не дернулся, чтобы отскочить. И все же остался на месте, не желая показывать, что это может выбить меня из колеи. Чужие пальцы легким касанием пробежались по прядям волос. Комната словно скукожилась до размеров моего тела, окружила жаркой теснотой, — нет, вернее даже, до размеров крохотного участка кожи, к которому он прикасался. Отвратительное ощущение. Я несколько отупело подумал, что в вине все же не было того наркотика. Точно не было… Иначе я бы ощущал хоть что-то приятное. Иллиган хорош собой, прикосновения у него уверенные, он, вероятно, неплох в постели… А мне тошно делалось от одной мысли, что я узнаю что-то об этом.       — Ты переходишь чужие границы, — я не знаю, каким чудом мой тон был холоднее сугробов на улице, но мне это удалось. — Не хочешь спросить разрешения на это? А то как бы платить не пришлось.       Иллиган весело оскалился.       — Вот это я понимаю, хваленая эльфийская гордость! А не думаешь, что уже спросил?       На мгновение я ощутил холодок. Но ему показывать это не собирался.       — Аэрон сказал бы мне об этом лично, — холодно бросил вслух. — Так что думаю, герцогу Нарры стоит вспомнить о своих делах. Или о делах заговора, что сейчас одно и то же.       Его пальцы скользнули по моей шее. Легли на затылок под собранными в хвост волосами. Мурашки отвратительным холодом разбежались врассыпную от его руки. Все-таки надо было встать, пока была возможность… а сейчас он легко сожмет мою шею — и это я даже представлять себе не хочу. Слишком хорошо знаю, как это бывает приятно, причем без всякой наркоты. Слабое место моего тела.       — Языкастый ты, — хмыкнул Иллиган. — Мне нравится. — Неожиданно он наклонился ко мне, прихватил зубами край уха. Я дернулся, все-таки не сдержав холодный вид, но как и подумал до этого — Иллиган тут же прихватил пальцами шею сбоку, не давая дернуться слишком далеко. Он продолжил безмятежно: — Когда Аэрон отдаст тебя мне, тоже будешь дерзить? Хотел бы я поскорее на это посмотреть. Как сперва ты дерзишь, а потом послушно открываешь рот…       — Иллиган, время позднее. Вам пора ехать.       Кажется, от этого голоса — такого спокойного, что почти неестественно, — вздрогнули мы оба. Тилиан подошел на удивление тихо и незаметно, и сейчас стоял на краю холла и смотрел на нас.       — Тилиан, — медленно сказал Иллиган. — Ты что, решил лично меня проводить? Или так, пообщаться захотел? Что странно для тебя, в общении ты самый незаинтересованный в этом доме.       Мне кажется, или в этих словах про общение тоже притаился какой-то грязный намек? Сколько вообще может быть грязи — бесконечное множество?       Даже если намек и был, взгляд Тилиана остался таким же бесстрастным и равнодушным, как и его эмоции. Он снова сказал:       — Аэрон не пожелал делиться. Вам придется смириться с этим, герцог. А пока вам пора… Прямо сейчас.       Он не сделал ни шагу, чтобы подойти, но последние слова повисли в воздухе весомее предыдущих — едва заметной паутиной давления.       — А не тебе это решать, мой мальчик, — оскалился Иллиган. — Ты доверенное лицо, но в последнее время не больно-то Аэрон тебя слушает. Может, сбегаешь за ним и лично сюда приведешь? Тогда и поговорим.       Тилиан не шелохнулся.       — Вам пора ехать, герцог. Домой, проведать своего сына и наследника. Дети порой спят беспокойно, особенно недолеченные дети.       От Иллигана я ощутил явственный холодок. Что бы там ни имел в виду Тилиан — последние слова для герцога прозвучали и впрямь весомо. Весомее, чем все до этого. Он встал резче чем требовалось. Смерил Тилиана взглядом.       — Не забудь, что ты тоже отвечаешь за свои слова, лекарь. И о своих прямых обязанностях не забудь. Я-то о своих не забываю…       — Не волнуйтесь за меня, герцог, — безмятежно сказал Тилиан, чуть наклонив голову. — Я обязательно заеду к вам на днях. Во исполнение моих обязанностей. Не забудьте известить меня об удобном вам времени — как обычно.       Я ощущал, как Иллигана раздражает манера речи Тилиана — тот говорил слишком спокойно, это вызывало в нем ярость и желание… вывести Тилиана из себя? Втоптать в грязь? Пожалуй, неудивительно, тот словно специально вызывал именно такую реакцию. Но он ничего больше не сказал Тилиану — и это было лучшим доказательством, что Иллиган не может оспорить его слова.       — Еще увидимся… Рэй, — сказал Иллиган, прежде чем выйти из дома.       Тилиан смотрел на закрывающуюся тяжелую дверь совершенно ничего не выражающим взглядом. Затем, так и не взглянув на меня, сказал:       — Если не хочешь столкнуться с Калис, лучше уйти с этого этажа: она вот-вот выйдет.       Я не стал ждать подтверждения его слов.       

***

      Четвертый этаж встретил тишиной и пустотой. Не ощущалось присутствия стражи — они были слишком далеко для эмпатии. Где-то на втором этаже осталась Шеллен, слабым, незаметным отголоском извечной усталости. Здесь же — лишь тишина и портреты давно мертвых людей. Я медленно прошел по коридору, глядя на надменные холодные лица. Чем они жили, чем дышали? Высокое происхождение всегда таит в себе грязь и тайны… Даже у нас оказалось так же. В моем собственном роду.       Дойдя до кабинета, я остановился. Он всегда заперт — это я уже хорошо знал. И нажал на ручку почти просто так, ни на что не рассчитывая. Если я хочу что-то найти там, мне нужен будет ключ…       Но пока его нет. Я повернулся к портрету светловолосой женщины. Так хорошо знакомое кольцо — и выжженная кислотой дыра на месте лица. Действительно ли это моя мать? Наша общая с ним мать. Или это все — лишь искусная паутина лжи? У нее не спросить. Но так легко можно было представить, как она — или же другая, неизвестная мне эльфийка, — идет по этому коридору, глядя на лица предков Аэрона со стороны отца. Идет добровольно, словно гостья, — в этом я почему-то был уверен, хотя никаких доказательств у меня не было, и отец Аэрона тоже мог обманом или угрозами удерживать здесь эту женщину…       Но, может, я просто уже привык? После Эльтара, после изгнания, после всего. Привык, что у моей семьи есть некие скелеты в шкафу, что ложь и недомолвки повсюду, и слова Аэрона — неважно, правда или нет, — слишком хорошо легли на это ощущение? И теперь я просто готов поверить в любую версию, если она достаточно грязна — потому что грязь повсюду, и у эльфов, и у людей.       В общем-то, это тоже совершенно не важно.       Я дотронулся до грубых мазков масляных красок, изображающих кольцо. Провел пальцами по хорошо знакомому мне на вид камню. А потом развернулся и пошел — уже не разглядывая портреты, не думая о них, — прямо в комнату Аэрона. Обещание есть обещание, не так ли, и я не могу бегать… потому что это и так длится слишком долго. И мне нужно что-то сделать, чтобы добыть ключ. Чем ближе — тем больше возможностей.       В спальне Аэрона царила темнота — я ни разу не видел тяжелые шторы открытыми. Я скинул сапоги, ноги привычно утонули в мягко-топком ковре. Подошел к ближайшей лампе, чтобы зажечь ее… и опустил руку. Аэрона здесь все равно нет, не так ли? Потерпит некоторое нарушение своих порядков, не хотел бы этого — не оставлял бы мне доступ в спальню. В кабинет же не оставил. Подошел к шторам и распахнул их. За окном уже сгущались сумерки, но в комнате все равно стало немного светлее. Балдахин на кровати был приглашающе откинут. Помедлив, я сел на кровать. Стянул с запястья браслет, тронул пальцами следы от него на коже. Рука Миэллы была тоньше моей, на ней браслет сидел свободно. И на ее руке не должно быть больше следов ни от кого, что бы мне ни пришлось для этого сделать…       Стиснув браслет в ладони, я сжал зубы. Я так опираюсь на мысли о Миэлле, но я же знаю, что мне не хватает еще одной привычной опоры. Я чувствую это. Ощущаю и вижу — его имя, словно выжженное в моих мыслях, острый внимательный взгляд зеленых глаз. Воспоминания толпятся — как много их оказалось за каких-то полгода! Мне не хватает этого, и я словно пытаюсь удержаться на одной ноге вместо двух. И гоню мысль, что ошибся и в ней. Ошибся вообще во всем.       Ошибся ли?.. Неужели Лиэсс мог так искусно лгать? Я знаю, что эмпатия не дает истину… но настолько? Тревога, беспокойство, тепло в течение многих дней — все было ложью? Невозможно. И все же…       Я встал и прошелся по комнате. Сознание словно свело судорогой в попытке осмыслить все полностью. Предательство кажется фактом, но что на самом деле? Где правда, где ложь? Или где их переплетение?       Тревога, беспокойство, тепло. Лиэсс чувствовал это много раз рядом со мной. Забота. Помощь. Восхищение. «Мы вместе»… Это не могло быть ложью. Память о чужих эмоциях затирается со временем, теряется, да, но то, что запоминаешь так ярко, на что обращаешь внимание — запоминается лучше. Лиэсс точно не лгал тогда. Его чувства могли быть меньше, чем мне казалось, мое собственное восприятие и желание увидеть конкретные вещи могли повлиять… но он точно что-то испытывал. Это факт.       «Как долго?» — «С самого начала, Рэй! Впрочем, ты склонен обманываться…»       Правдивы ли эти слова? Я уверен в этом. И все же что-то в этом ответе казалось странным. Как будто… недостаточным. Возможно, не с самого начала? Возможно, он искренне испытывал ко мне теплые чувства? Просто Аэрон прекрасно ищет ниточки, за которые можно потянуть… просто, может, он нашел их и к Лиэссу тоже.       Но почему тогда это «с самого начала» прозвучало так искренне?..       Я подошел к окну, прижался лбом к прохладному стеклу. Долго стоял, закрыв глаза и распутывая по ниточкам каждое свое ощущение от Лиэсса сегодня.       Его ответ — правда, его возбуждение и улыбки в сторону Калис — правда, его легкость и смех — правда… Все — чистейшая правда.       Но… вся ли это правда?       Я уселся на подоконник, задумчиво оглядел улицу. За окном снова пошел снег. Тихо кружился, усыпая землю. На таком свежем снегу отлично видны любые следы.       Камни браслета в руках согрелись от тепла кожи. Красивые, темно-красные. В каком-то смысле — очень подходящие этой комнате по цвету… Что-то странное было с ними связано. Что же это… Я нахмурился, вертя браслет в руках. Почему мне кажется, что я что-то упустил?       Звук открывающейся двери заставил вздрогнуть. Шеллен явно не меньше моего не ожидала меня здесь увидеть — тоже вздрогнула, шагнула было назад. Потом взяла себя в руки, зашла. Поставила поднос. Засуетилась по комнате: зажгла несколько свечей, две лампы, поправила покрывало на кровати. Кивнула мне. Указала на поднос, изобразила лицом вопрос — по крайней мере, я надеялся, что правильно ее понял. Покачал головой, показывая, что мне ничего не нужно. Видимо, все верно — она кивнула снова и вышла из комнаты.       Вероятно, Аэрон придет совсем скоро…       Я снова прошелся по комнате. Его приход вызывал волнение и напряжение. И мысль, что не стоит так волноваться из-за неизбежного, не помогала взять себя в руки. Чтобы отвлечься, я подошел к подносу — ничего особенного, тонкий фарфор изящных чашек, чайник, горячий чай на двоих — еще бы, он-то знал, что я буду здесь, не так ли? Может, просто не счел нужным предупреждать Шеллен. Может, распоряжение отдавалось заранее, и я тогда еще сюда не пришел. Секретер, на котором стоял канделябр со свечами, притянул взгляд. Здесь ведь есть полки… Есть ли смысл заглядывать туда? Все важное наверняка у него в кабинете. Я знал это, он демонстрировал это, он практически прямо разрешал мне зайти сюда в его отсутствие. Он предусматривает все, наконец. Не может он забыть здесь что-то важное.       Но кто знает, что для него важно, а что нет? Кто знает, совпадает ли наше важное?       Помедлив, я потянул за резное кольцо одной из полок. Открыл. Ничего особенного — письменные принадлежности и пара чистых листов, видимо, на случай, если потребуется что-то записать быстрее, чем дойти до кабинета. Во второй оказались пара книг и шелковые веревки. Даже думать не хочу, как бы он их использовал… Третья оказалась закрыта, и тут оставалось только вздохнуть. Да… он предусмотрел все. Все-таки какая-то важная мелочь здесь есть. Может, оружие, кто знает. Четвертую, самую нижнюю, я открывал просто так, для галочки.       Но замер, увидев среди россыпи шелковых платков то, что не ожидал здесь увидеть. Неверяще коснулся пальцами переплетения кожаных полос. Ножны… Подарок Лиэсса. Они ведь… лежали в той комнате, которая временно моя. Что же делают здесь?.. Я не мог вспомнить, когда видел их в последний раз. Помню, это было еще до того, как я нашел алтарь. Потом… Наверное, потом я просто забыл про них, захваченный другими потрясениями — кольцом на пальце возможно моей матери, встречей заговорщиков, войной…       Я сел прямо на пол возле секретера — все равно ковер так мягок, что кровать не больно-то и нужна. Обвел пальцами серебро нитей, тонкие летящие руны: «Сильнее не тот, кто никогда не падал, — но тот, кто всегда поднимался. Сгорев, восстань из пепла». Нет, предал меня Лиэсс или нет, я не оставлю их здесь. Это принадлежит мне. Аэрон не заберет это у меня.       «Всегда поднимался»…       Я вспомнил вдруг, что говорил Лиэсс, когда вложил мне в руки сверток с этими ножнами.       «Теплого тебе года, Рэй. И… всегда подниматься». И в тот момент, под его взглядом, открытым и чистым, мне верилось, что подняться можно после чего угодно… Разве могло это быть ложью?       Дверь снова открылась, но я не вздрогнул. Поднял голову, встретил взгляд Аэрона прямым взглядом. Приподнял ножны, показывая, и сказать получилось на удивление легко:       — Я заберу это. Ножа в них нет, но мне хочется сохранить эту вещь у себя.       Аэрон приподнял брови.       — Я думал, ты о них совсем не вспомнишь.       Скинул сапоги, прошел к кровати. Усмехнулся.       — И как тебе Иллиган?       — Ты знаешь, как. И знаешь, зачем я сам пришел сюда сейчас.       Говоря это, я прислушивался к его ощущениям. Он был не в духе… Что-то ему не нравилось. Но ведь все было по его планам? Что успело испортить его настроение после моего ухода из зала? Неважно. Действовать надо было быстро.       Я поднялся с пола, положил ножны на секретер. Краем глаза видел, как он взял чашку с чаем. Помедлив, взял вторую, прислонился к секретеру бедром. Быстро — прекрасная мысль, а что делать-то? Как делать? Сюда бы сейчас то вино — облегчить себе задачу…       Но вина не было, был лишь нарастающий мандраж и непонимание, что сделать. Поцеловать его? Раздеться? Если его что-то не устроит, что тогда?       — Смотрите-ка, кто растерял всю смелость! — насмешливо сказал Аэрон. — Прижиматься при куче народу тебе далось легче, может, мне свидетелей позвать?       — Не стоит, — я сжал зубы, потом заставил себя договорить спокойно: — Ты говорил, что как в пустыне не будет. И даже если будет… более добровольно, но при ком-то еще, боюсь, тебе не особо понравится результат.       Он оказался рядом так стремительно, что я бы шарахнулся, если б было куда — не успел, он преградил возможный путь отступления рукой. Оперся ладонями на секретер по обе стороны от моих бедер. Усмехнулся почти в губы:       — Да ну? Ладно тебе, ты же так скучал по Лиэссу. Не хочешь пригласить его? Кажется, он сам это предложил там, внизу!       На мгновение в глазах у меня потемнело от приступа злобы. Я схватил его за ворот рубашки прежде, чем успел подумать, что делаю. Он не удивился ни капли. Он ждал, насмешливый и злой, ждал, чем я еще развею его скуку. Я не знаю, что толкнуло меня прошептать ему почти в губы совершенно дикую вещь:       — Его я уже пробовал. Неинтересно. Как насчет пригласить маршала тогда уж? Это точно будет незабываемым опытом. Для тебя в том числе, не так ли?       На мгновение мне показалось, что он вспылит. А потом он просто расхохотался. Смеялся долго, даже отстранился от меня, выпуская из плена рук. Я никуда не двинулся. Просто стоял и смотрел, как он смеется. После вспышки злости ощущения притупились. Я не мог бы сказать, что чувствовал. Какое-то звенящее ничего и немного усталость.       Он смеялся. А я думал, что он красив. Можно даже сказать, совершенен — внешность, манера поведения, сила воли. Он из тех, за кем идут, из тех, кем легко восхищаться, в кого легко верить — верить истово, до сумасшествия, до бросания вызова всему миру и вставания за его плечом. Он умеет держать в постоянном напряжении даже того, кто рядом, — и не всегда это плохое ощущение. А еще я думал о том, что мог бы прямо сейчас разбить ему голову канделябром. Прекратить этот смех. Изломать эти красивые черты лица. Просто стереть его совершенство из этого мира. И я уверен, что не пожалел бы об этом потом ни на мгновение.       Он перестал смеяться так же резко, как и начал. Властно потянул меня за рукав.       — Пошутили и хватит. Иди сюда. А маршал, кстати, по девочкам, да и в постели скучноват, как говорят.       Я замешкался, хватая с секретера браслет, который до этого там бросил. Аэрон не удержался от комментария:       — Решил носить это все время? Может, тебе еще ожерелье ее принести?       — Не стоит.       Натянул браслет на руку, закрепил. Скинул рубашку и лег. Мне все еще было не по себе, я не знал, что делать и как Аэрон на это среагирует… но пустота внутри странным образом помогала. Притянуть его к себе за шею, целуя, — и когда он уже навис надо мной, стало чуть легче: по крайней мере, не оттолкнул, можно действовать дальше. Раскинуть приглашающе ноги. И не закрывать глаз, глядя в его глаза, задыхаясь под ним — почти привычно и в голос; вот уж кого не назовешь скучным, воистину, словно каждое его движение, каждое прикосновение — отточенное, выверенное, обжигает душу до самых костей. Уверен, мою опустошенность перед этим он заметил — просто не стал об этом говорить. Просто сделал так, чтобы мне стало не до нее. И это было к лучшему.       Заснул он быстрее меня — все еще казалось странным, что он не боится спать при мне, но и к этому я уже почти привык. Какое-то время я лежал на простынях, раскинувшись, не одеваясь и не вытираясь. И все не мог отделаться от того странного ощущения, что что-то упускаю.       В какой-то момент я чуть сдвинул браслет на запястье — он впивался в костяшку, — и вдруг вспомнил. «Это тебе более чем знакомо. Твой подарок». Именно так сказал Аэрон, когда положил мне в руку браслет Миэллы.       Но я помнил нечто другое: как в Солнцестояние застегивал на ее шее ожерелье. Ошибка? Или же… нестыковка? Если бы Лиэсс передавал Аэрону все, что было, он бы передал и это. Он знал, кто из нас что дарил. Мы говорили об этом перед Солнцестоянием. Лиэсс знал…       Вот она, та самая ниточка, потянув за которую, можно размотать этот клубок. Снять с себя эту паутину. Обернуться и увидеть глаза паука-кукловода, его самое нутро.       Поглаживая браслет, я молча смотрел в темный полог балдахина и ощущал на своих губах улыбку. Странную, отстраненную и торжествующую. Я знал: скоро все изменится.