Мягкая улыбка страха

      У нас говорят, что после смерти каждого ждет свое. Бездна или Вечные Леса. Но что бы ни ожидало тебя — сначала ты увидишь Вечных Сестер, Артанэ и Илэйне, олицетворяющих собой жизненный цикл. И брата их, Алиедана, Вечного Охотника, что олицетворяет высокие духовные цели и силовое начало жизни, борьбу.       Я ощутил, что лежу на чем-то твердом и что невыносимо болит голова, — и понял, что еще жив. Если бы умер, уже увидел бы богов. Как же не хочется открывать глаза… Но выбора нет. Вечность так не пролежишь, да и на тот свет скорее не попадешь.       Медленно открыл их. Тусклый свет, кажется, от свечи, разливался вокруг. По глазам ударила обшарпанность каменных стен, тесных, близких, словно стремящихся раздавить. Я невольно вздрогнул от неожиданности.       Это не та камера, в которой я был… Вчера?.. Сколько могло пройти времени?..       Я лежал на чем-то вроде кровати. Очень жесткой, но все же кровати. Над изголовьем виднелся край стола, на котором и стояла свеча. Запах здесь тоже казался другим. Пахло затхлостью, сыростью, чем-то кислым… Но не было пота и мочи.       Попытавшись шевельнуться, я понял, что не чувствую большей части тела. Дернулся, невольно пытаясь встать. Вскрикнув от пронзившей живот боли, тут же упал обратно.       Скрип. И старческий голос неподалеку:       — Не шевелись, эльф.       Я скосил глаза. Решетчатая дверь скрипнула снова, закрываясь. Низкорослый, немного сгорбленный, старик медленными шажками побрел к моей кровати. В руках он держал кружку и маленькую сумку.       — Кто вы? — с трудом выговорив, я закашлялся, говорить оказалось тяжело. От кашля тело пронзила острая колкая боль.       — Я лекарь. На вот, выпей, — он, наконец, доплелся до кровати. Протянул мне кружку.       То не шевелись, то возьми и выпей…       Осторожно приподняв голову, боясь сделать слишком резкое движение, я взял кружку, на пробу сделал глоток. Поморщился — вкус неприятный, горько-кислый.       — Пей, пей. От боли оно.       Прежде чем отпить еще, огляделся еще. На мне оказалась другая одежда — тоже штаны и рубашка, но из более грубой и потрепанной ткани, от них даже пахло иначе, не так, как я привык. Впрочем, хотя бы чистое.       Пока я пил непонятное пойло небольшими глотками, старик подтянул к себе стул. С кряхтением уселся на нем. Вытащил из сумки какую-то небольшую коробочку, открыл. Я сбоку увидел в ней маленькие разноцветные кусочки разной формы. Зеленоватые, желтые, серые… Интересно, что за гадость такая?..       Он задумчиво потрогал эти кусочки морщинистыми, заляпанными чем-то пальцами. Странные очень пальцы — кожа на них словно скукожена, собрана в мелкие складочки. У эльфов даже у стариков кожа ровная… Крючковатый нос старика чуть дернулся в размышлениях. Потом, словно решившись, он подцепил один из кусочков — грязно-белый. Поднес к глазам, подслеповато сощурился. Что-то пробурчал себе под нос. И протянул кусочек мне.       — Съешь-ка вот.       — Не хочу. Что это?       Я с подозрение обвел взглядом грязный кусочек размером с фалангу пальца. Не хочу есть непонятно что, да еще и после чужих грязных рук. Тем более, людских рук.       — А чтоб скорее заживало.       — Меня не волнует, для чего. Что это?       — Ну, раз настаиваешь… — старик замялся. — Это из толстой кишки саламандры… выделительного прохода, так сказать… Высушенное и протертое… Крайне сильное средство, любое воспаление на корню убьет, — заверил он убежденно.       Артанэ… он мне что, дерьмо предлагает? Пожалуй, обойдусь.       — Спасибо, не надо. Само заживет.       С трудом уложил голову обратно. Стакан по-прежнему держал в руке — ждал, пока лекарь доберется его забрать.       Старик вздохнул.       — Вот все вы так, как только узнаете, что это… — подумав, он подцепил еще какой-то цветной кусочек и отправил его себе в рот. Морщины его лица расплылись в почти блаженной улыбке.       — Почему я почти не чувствую тела? — мне удалось выдержать голос ровным, хотя меня это действительно беспокоило. Будь я дома — не удивился бы, меня могли просто слегка «заморозить». Но обычная медицина людей оставляет желать лучшего… А целители встречаются редко, да и вряд ли кто будет звать в тюрьму целителя. Слишком дорого.       А там, в пустыне… целитель был… Совсем молодой парень, может даже, младше меня. Он не участвовал в том, что со мной делали, просто сидел в стороне, глядя на небо. Я помню… ощущение его прохладных, успокаивающих боль, рук на своем теле. От них тоже бывало больно — ведь он клал руки прямо на раны. Но прохлада успокаивала. Я помню, как иногда, открывая глаза в полубреду, видел золотистое свечение, витающее над раной, и его сосредоточенное лицо…       Стиснул зубы. Хватит воспоминаний, ну сколько можно…       — Слышишь меня, ау?       — А?       — Я говорю-говорю, а у тебя глаза как застыли, — старик недовольно покачал головой.       — Прошу прощения… так почему я почти не чувствую тела?       — Сыворотку влили специальную. Ее целители делают, и нам, лекарям, продают, шоб мы людей пользовали. От нее боли не будет, и кровь где положено ходить будет, а не наружу изливаться...       — Ясно… Что со мной будет, когда рана затянется? Меня ведь ударили ножом в живот?       — Верно, верно. Заточкой тебя сделали, порезали чутка. Важное ничего не задели, не боись. А что будет? Обратно в камеру вернут, вестимо.       — Ясно…       Старик с трудом поднялся и потащился к двери. Я повернул голову. Стена с дверью такая же, как и в той камере — решетчатая. За ней — полутемный коридор.       — Какой смысл меня лечить? — бросил я ему вслед.       — Ась? — старик остановился и медленно развернулся.       — Как только мне станет лучше, меня снова вернут в ту камеру. Какой смысл тогда лечить? Они все равно меня убьют. Разве не проще было меня добить?       — Отчего ж сразу убьют? — заморгал лекарь.       — Как отчего? — я даже растерялся. — Но ведь они пытались меня убить!       — Ну и что?       — Ну, значит, я для них враг. А врагов убивают. Если не получается с первого раза, пытаются снова.       — Ерунда, — старик махнул рукой. — Я уж годков тридцать здесь работаю — как и в любой тюрьме, ранений тут хватает. Но все убийства, что здесь случались, я помню назубок. Их было не так уж и много. Да, ранят. Чтобы научить уму-разуму. Если с первого раза не выходит, то и по многу раз могут ножом человека поучать. Но не убивают, зачем оно надо? Им же тогда срок добавят, а то и на галеры пошлют, в рабство.       — То есть, можно просто так бить друг друга ножом, и за это ничего не будет? А если кто-то кому-то руку отрежет — тоже ничего?       — Да лишь бы не помер никто по чьей вине. А руки порой друг другу отрезали, да. Чтоб на галеры не идти. Оттуда ведь не возвращаются… Ладно, эльф, прощевай покуда, мне еще двоих навестить.       Он ушел, покряхтывая. А я еще долго лежал и смотрел в потолок.       Вот же… Шаен, больше слов нет! Работорговля, бордели, тюрьмы с безумными порядками. Боги, что у них в голове, если такое выдумывают?!       Но плевать, плевать. Важнее другое: что теперь делать? Едва ли есть смысл бежать. Я даже не знаю, где в городе потом спрятаться. Опять же, решетки, охрана тоже наверняка есть…       В Бездну это все.       Я ведь уже решил — пусть будет, что будет. Я ничего не буду предпринимать. Лечат — пусть лечат. Обратно в камеру — значит, обратно. Впрочем, если снова нападут, — пожалеют. Раз жизни меня все равно не лишат, значит, и не стоит давать им себя «учить уму-разуму».       Трещины в потолке камеры походили на какую-то огромную злорадно ухмыляющуюся рожу. Я усмехнулся ей в ответ.       Больше они не ударят меня ножом. Пусть «поучают ножами» друг друга, а не меня. Не знаю, долго ли меня продержат в тюрьме… Но подчиняться этим шаен я не буду.       А пока… стоит хорошенько выспаться. Вряд ли удастся спать в первое время после возвращения в камеру.       

***

      — Рэйли. Просыпайся, соня!       Какой бодрый жизнерадостный голос… и как некстати. Хотя… Это же Миэлла! Здесь!       Я открыл глаза.       Она сидела на краю моей кровати. Черные волосы в беспорядке вились по плечам, широкая улыбка, радость.       — Миэлла, — мне захотелось улыбнуться в ответ, и я не стал сдерживаться.       Неожиданно она нагнулась и обняла меня. Крепко, беззастенчиво прижавшись грудью, которую я ощутил даже сквозь нашу одежду. Я нерешительно приобнял девушку одной рукой. Это так странно — объятия с полузнакомыми… У нас подобное вообще не принято… Но от нее веяло искренней радостью, да и мне было приятно видеть ее здесь. Я даже и не думал, что она найдет меня. И что вообще будет искать…       Она все не выпускала мои плечи, ее дыхание щекотало мне шею. Я напрягся. Это… Слишком близко, да? Слишком напоминающе…       Она словно почувствовала что-то. Отстранилась. Села на кровати прямо, потупилась, с какой-то непривычной скромностью аккуратно сложила руки на коленях.       — Прости.       — Ничего, — я пошарил взглядом по комнате, надеясь сгладить неожиданную неловкость. — Просто… рана еще болит. И ребро...       — Да, мне рассказали… Ты совсем дурак, да?! — она сердито вскинула голову. — Тебе обязательно надо все время встревать куда-то?       Я вздохнул.       — Я не виноват, что так получается. И что людям обязательно нужно докопаться до меня…       — Ох, Рэйли. Прости. Просто… все так ужасно, если честно. Вся эта история, — добавила она тихонько.       Я криво улыбнулся. Мне тоже не нравилось, что я постоянно куда-то влипал. Столько всего случилось, столько событий повлекло за собой мое желание ненадолго сбежать из дома, посмотреть на людей. Желание исполнилось, да вот только не так, как хотелось… А ведь прошло… сколько же… Я попытался подсчитать — выходило, что примерно три недели, если считать с плана побега и первого пересечения границы леса. Всего-то! А кажется, будто как минимум год. Пустыня все разделила, и мою жизнь тоже.       Я не стал этого говорить.       — Как ты меня нашла?       — Лерана сказала. Ну, та девушка, которую ты спас. Она видела, как стражники тебя тащили в сторону тюрьмы.       — А откуда она знает, что мы с тобой знакомы?       — Ну, это можешь сказать спасибо мне. Я просто Лерану давно знаю. Она работает служанкой в одном из домов, в который я как-то несколько раз приходила… по работе. Довольно богатый дом, мне тогда повезло. Потом как-то сдружились… Ну и вчера она пришла ко мне вся в слезах, рассказала, как ее спас какой-то эльф, про сестренку свою…       Та девочка в карете, с тоской вспомнил я. А я ведь дал слово Перворожденного…       — …а я сразу поняла по описанию, что это ты сделал. В этом городе, если я не ошибаюсь, ты один такой, с этим, с ошейником.       Я невольно коснулся гирэн рукой. Тонкая, в два пальца шириной, кожаная полоска, черная, с вычерченными на ней рунами… Ошейник, который никогда не сорвать — он словно бы слит с кожей в единое целое. Мое клеймо… Может, повязывать поверх него платок? Неприятно, когда на него смотрят, словно постоянное напоминание…       Впрочем, неважно.       — Что с девочкой? — я заранее знал ответ. Но не мог не спросить.       — Что-что… — Миэлла сразу погрустнела. — Ее забрали, что же еще… И ведь ничего не докажешь…       Ничего?! Она ведь совсем девчонка!       Я с размаху ударил кулаком в стену.       — Будь прокляты шаен!       Миэлла вздрогнула. И опустила голову.       — Люди омерзительны. Как так можно?! Как вы вообще можете жить — такими вот?..       — Какими — такими? — раздался незнакомый мужской голос. Чуть насмешливый, мягкий.       Я осекся. Попробовал поднять голову.       Скрип двери. Он подошел поближе, и я его увидел. Среднего роста, молодой. Белая рубашка — первое, за что зацепился взгляд. За несколько дней, что я провел в городе, я уже понял, что белое носят редко, — по крайней мере, простые люди. Буйный хвост медно-рыжих волос, веселая улыбка, загорелая кожа. Лицо показалось смутно знакомым. Где я его мог видеть?..       — Лиэсс! — воскликнула Миэлла. — Ну, как? — в ее голосе звучала надежда.       — Все удалось. Я договорился, — тепло улыбнулся парень.       Миэлла радостно вскрикнула что-то нечленораздельное и бросилась к нему на шею.       — Ты молодец, молодец, молодец! Я же говорила — тебе удастся! Как ты смог? — от нее буквально разило восторженностью и радостью.       Это почти раздражало. О чем они вообще? И кто он такой?       — Все потом. Сейчас надо уходить, а то мало ли, вдруг передумают.       Он подошел ближе к моей кровати. Оглядел меня оценивающе.       — Так вот ты какой, эльф-изгнанник… Ладно, время на знакомство еще будет. Вставай, пошли.       — Куда?       — Ко мне домой, конечно.       Ничего себе заявочки!       — Никуда я не пойду.       Он глянул на Миэллу.       — Ты что, не объяснила?       — Не успела, — она хихикнула. — Нет, ты посмотри, да он боится идти к тебе домой, Лис. А я-то всегда думала, что ты слишком мирно выглядишь.       Она рассмеялась. Парень на ее смех только беззлобно покачал головой.       — Да что происходит? — возмутился я. — Мне кто-нибудь объяснит? Кто ты и почему я должен куда-то с тобой идти?       — Я — тот, кто договорился с начальником тюрьмы, чтобы тебя отпустили, — усмехнулся парень. — По просьбе Миэллы. Поручился за тебя, внес залог. И сейчас мы пойдем ко мне домой — это обязательно, через пару дней могут проверить, точно ли ты у меня. Так что вставай уже, а то и впрямь можно подумать, что ты меня боишься, — он снова улыбнулся.       Я чуть шевельнулся — тело по-прежнему ощущалось чуждым и онемелым.       — Не могу. Двигаться трудно. Вряд ли я сегодня смогу куда-то дойти. Придется задержаться.       — Ну уж нет. Сегодня отпустили, а завтра могут и передумать. Особенно если ты опять во что-нибудь вляпаешься. Так что… — он задумался. — Ага. Ну-ка, идем…       Он быстро нагнулся ко мне. Одну руку просунул под шею, другую — под колени. Поднял на руки почти без усилий. Несмотря на ощущение онемелости, живот кольнуло болью. От неожиданности я даже ничего не сказал, только рефлекторно ухватился одной рукой за ворот его рубашки. Слегка закружилась голова от слишком быстрого «подъема».       — Не задуши, — рассмеялся он. — А ты довольно легкий. Это хорошо — сможем дойти, почти не останавливаясь.       — Но…       — Не бойся, не уроню. Только не брыкайся, — он дружелюбно улыбнулся.       Мимо поплыли стены коридора, решетки камер, за которыми сидели и лежали грязные, что-то бормочущие люди. Голова кружилась все сильнее, думать было тяжело.       От рыжеволосого шел слабый запах мяты, а на уровне эмоций успокаивающе веяло теплом. Вся моя недавняя злость куда-то испарилась, остались усталость, грусть и спокойствие.       Я прикрыл глаза и расслабился.

***

      Большую часть дороги я дремал. Помню лишь какие-то отрывки.       Помню первый глоток воздуха улицы — захлебывающийся, внезапный, невероятно яркий. Я знал, что воздух в Калерне далеко не такой свежий, как мне показалось… Но после спертой вони каменных клеток это ощущалось как прыжок с высоты.       Помню, как мимо, покачиваясь, проплывали дома. Помню ярко-синее небо над головой и слепящие солнечные лучи, от которых я жмурился и отворачивался, утыкаясь в белую рубашку, пахнущую мятой.       Помню смену ярких лучей на темноту — прохладную, успокаивающую. Голос Миэллы где-то рядом. Что-то мягкое и прохладное подо мной. Чуть приоткрыв глаза, увидел деревянный потолок над головой, с него свисало что-то легкое и невесомое… Рядом смутно светлели в полумраке комнаты простыни. Настоящие простыни… Снова закрыл глаза.       Наверное, я слишком беспечен. Но сейчас мне спокойно и уютно. А в случае чего, сопротивляться я все равно вряд ли смогу. Я по-прежнему почти не чувствовал свое тело. Наверное, лучше просто уснуть. Здесь спокойно…