Мягкая улыбка страха

      Солнце тонким рассеянным лучиком просочилось через щель в занавесках, ласково коснулось моей щеки, и, кажется, от этого тепла я и проснулся. Еще не открывая глаз, я почувствовал себя очень спокойно. Наверное, потому что с одной стороны меня обнимал Лиэсс, а с другой прижалась спиной Миэлла. Оба они еще спали. Это было настолько уютно и хорошо, что двигаться просто не хотелось. Конечно, нужно решить еще немало, но… Сейчас это ждет, я уверен. Я сделал все, что мог, безумный отчаянный план неожиданно увенчался успехом…       Лиэсс пошевелился рядом, прижался ко мне крепче, теснее, закинул ногу на мою. Мне было так спокойно, как не было уже давно. Неважно, что где-то в городе есть еще Аэрон. Неважно, что он сделал, неважно вообще все, что случилось плохого. Больше я этого не допущу — и, кажется, впервые за все время изгнания я мог дышать действительно свободно. Осознавая, что я больше не стану чьей-то игрушкой — просто потому, что не позволю. Способы вырваться и переиграть найдутся всегда, если искать. Потому что они нашлись даже на самого Аэрона.       Лиэсс нахмурился сквозь сон, сжал зубы, пробормотал что-то невнятное. Я провел ладонью по его волосам, по спине. Не знаю, что ему снится, но знаю, что сделаю все, чтобы оберегать его сон. И сон Миэллы.       Они так незаметно и прочно вошли в мою жизнь, что кажется, я знал их бесконечно долго, хотя на деле проведенное вместе время — всего лишь вздох по меркам эльфов, и однажды они умрут от старости прежде, чем состарюсь я. Но сейчас это не напрягало и не огорчало. Теплая нежность искрилась внутри, растапливая все сомнения и тревоги, делая предстоящий жизненный путь прямым, ясным и невероятно чистым.       В моей жизни больше не будет родного Леса — и меня это больше не задевало. Дом — там, где сердце, говорил Лиэсс. Дом — там, где семья. Не по крови — по выбору. По душе.       Осторожно выбравшись из-под руки Лиэсса, я встал, задумчиво прошелся по комнате, разглядывая ее. Мебель простая. Большая кровать, стол и два стула, зеркало на стене, комод… Надо будет спросить у Эйме какую-нибудь одежду потом — грязную рубашку с меня все-таки стаскивать не стали. Или просто выстирать то, что есть.       Пока я подошел к зеркалу. Какое-то время разглядывал себя, хотя почти никогда этого не делал. Волосы отросли за время жизни в Калерне, и сейчас, растрепавшись со сна, лезли в лицо, мешались. Я подцепил прядь, задумчиво накрутил ее на палец. Казалось странным видеть их отросшими до плеч. Я уже привык к коротким и, пожалуй, это было удобнее. Но сейчас с такими отросшими и в дорогой, пусть и испачканной, одежде я напоминал себя прежнего… разве что под глазами пролегли тени. Разве что на вороте рубашки расправлял крылья ворон — черный на черном, незаметный, скрытный, быстрый и невероятно опасный.       Я вздрогнул всем телом от этой мысли.       Я больше не рядом с ним. Никогда не буду, даже если он найдет меня снова. Это так же незыблемо, как то, что я больше не эльф. Не эльф и не человек. Не часть чего-то. Просто — Рэй. И этого достаточно. Глядя на свое отражение, я неожиданно для себя испытал желание отрезать волосы. Подкоротить их до той длины, что была сразу после изгнания. Но сделать это иначе… не как тогда — когда братья держали мои руки, а отец срезал волосы моим же мечом, как бы вычеркивая меня этим из народа. Иначе — по своему выбору, по своей воле, глядя на себя спокойно и без стыда.       Наверное, дело в том, что я больше не ощущаю себя эльфом. Я не стал от этого человеком, я просто застрял где-то между. Или, может, просто стал собой? Дом — там, где семья, и не всегда это родная кровь. Какое тогда схожая кровь в жилах вообще имеет значение? Ценности эльфов мне больше не близки, а замшелые традиции, сковывающие их, больше не могут на меня влиять. Людские традиции по большей части не менее уродливы.       И сейчас как никогда хотелось верить, что действительно возможно найти место, где они не смогут влиять на меня и моих близких. Место, где возможно обрести свободу… для нас троих.       — Он сказал, что отдаст Миэллу Калис, — раздался тихий голос Лиэсса за спиной, и я снова вздрогнул: задумавшись, не заметил, как он проснулся. — Я не мог этого допустить. И только надеялся, что ты… все поймешь. Что все не на самом деле. Что я бы никогда не стал так… тем более с Калис. Только не с ней. Я думал, просто… отыграю роль. Без этого мерзкого вожделения. Но, как он сказал, он знает толк в зельях, — Лиэсс невесело усмехнулся.       Он говорил про ту встречу на званом вечере, понял я. Про поцелуи. Про ощущения… Я неуютно повел плечами. Я ведь… поверил, пусть и ненадолго. Хотя должен был догадаться. Но Аэрон… Он так гладко сплетал правду и ложь, что я не мог различить. А сейчас все его слова казались просто паутиной, фальшью. Казалось, что невозможно было воспринимать их всерьез — но еще несколько дней назад я слушал, пусть и с опаской и недоверием, но слушал… Почему я вообще ему поверил?       — Лиэсс, я…       Он шагнул ко мне стремительно, обошел, нахмурился, вглядываясь мне в лицо.       — Ты поверил, — сказал хмуро. — Ну…       Воцарилось неловкое молчание. Я не знал, что сказать, да и любые слова сейчас прозвучали бы оправданиями. Ненужными, неловкими, принижающими и меня, и Лиэсса. Вместо этого я молча прислушивался к его ощущениям, но обиды там не нашел. Только усталость. Как будто даже сон не смог ее развеять.       Но потом он улыбнулся, и улыбка солнцем осветила измученное лицо.       — Это все неважно. Теперь ты знаешь, что я не стал бы… ведь знаешь? — и улыбнулся на мой торопливый кивок еще шире, почти счастливо. — Это главное.       Он подошел чуть ближе. Протянул руку к моему лицу — но не коснулся, остановил пальцы совсем рядом с кожей.       — Знаешь, я хочу сказать кое-что важное, — его голос едва заметно дрогнул от волнения, — то, что не говорил ни разу. Не хотел говорить. Боялся… что все сломается, если сказать вслух, дать имя. Неназванное не имеет власти, но если назвал — дороги назад как будто нет, понимаешь? Как будто сжигается мост. Над рекой, не имеющей дна…       Я не перебивал. Смотрел в зелень его глаз. Я не знал, что он хочет сказать, но, кажется, его тревожило это несказанное. Так странно было понимать, что он колеблется даже сейчас, когда уже начал говорить, — как будто и правда боится этого неназванного. Но я просто терпеливо ждал. Он всегда знал толк в нужных, самых правильных словах. Он найдет их и сейчас, даже если они его почему-то пугают.       — Я, — он смотрел на меня, и в его глазах плескалась тревога, но он упрямо мотнул головой: — Я и ты, знаешь…       Замолчал. Стиснул зубы. Я наклонил голову вперед, чувствуя, как вздрогнули его пальцы, коснувшись моей щеки.       — Все не то, — едва слышно сказал он, опуская голову и отдергивая руку от моего лица. — Ладно, забудь.       — Не страшно, что ты не можешь чего-то сказать. Иногда так бывает, — тихий голос со стороны кровати заставил вздрогнуть нас обоих. Миэлла встала и направилась прямо к нам. Она явно не спала и слышала большую часть разговора. Подойдя ближе, она взяла едва заметно вздрогнувшего от ее слов Лиэсса за руку, сжала подбадривающе. Взяла и мою руку. Улыбнулась, глядя мне в глаза.       — Я помогу. Я покажу… Я люблю тебя, Рэйли, — сказала прямо и необыкновенно легко, как будто сообщая мне о том, что солнце восходит на востоке. — И Лиэсс тоже, просто для него такие слова тяжелы. И… — она чуть наклонила голову набок, во взгляде появилось лукавство, — и пока вы перевариваете услышанное и медленно дозреваете до каких-нибудь ценных мыслей, может, мы уже поедим? Уверена, вы тоже не можете вспомнить, когда ели в последний раз. — Весело рассмеялась, глядя на застывших нас. Потянула за руки. — Так, немедленно идемте! Раздобуду вам еду. Эйме мне уже все показала!       

***

      Таллас пришел очень скоро.       Мы успели позавтракать — в молчаливой и слегка неловкой из-за недавних слов тишине, но вместе с тем в этом все равно было что-то теплое. Я радовался, что мы снова все вместе. И — по крайней мере, пока, — в безопасности. После завтрака натаскали воду — на заднем дворе был колодец, а забор оказался достаточно высоким, чтобы нас не увидели ничьи любопытные взгляды. Правда, как объяснила Миэлла, разговаривать там лучше потише. Чтобы никто из соседей не мог подслушать, кто именно ходит здесь.       Я успел вымыться первым за ширмой в специально отведенном углу кухни, переодеться в чистое — наконец-то без клейма на вороте… Следом пошел наливать себе воды Лиэсс. И тут в дверь раздался стук.       По лестнице со второго этажа торопливо сбежала Эйме.       — Я открою, не высовывайтесь! — предупредила нас, пробегая мимо.       Я ждал в коридоре, успев ощутить Талласа. Дождался: Эйме зашла вместе с ним.       — О, мастер Рэйл, вы уже здесь… — она улыбнулась мне. — Будете с ним разговаривать?       Я кивнул.       — Вы ведь уже впустили меня, лэра, — усмехнулся Таллас. — Да и вчера обещали мне, что я смогу переговорить с ним прямо с утра, если пожелаю.       Эйме покачала головой.       — Ему нужен был отдых, Таллас, — сказала строго, хотя в уголках глаз все-таки прятался намек на улыбку. — Идите и разговаривайте. И перед уходом подойдите в дальнюю комнату на втором этаже, Риган хочет задать вам пару вопросов.       В комнате, временно нашей, Таллас тут же заявил:       — Вижу, вы уже одежду сменили. Герб на прежней был интересный, не хотите сперва о нем рассказать?       — Не хочу, — невозмутимо сказал я. Прошел к столу, сел на стул, уставился на Талласа: мол, говори, что нужно. Таллас без малейшего возмущения моим ответом наклонил голову.       — Ну и ладно. Я и так знаю, я герб вспомнил…       Тоже сел на стул. Улыбнулся мне тонко.       — Я рад видеть вас живым. Но не рад, что моих возможностей оказалось недостаточно, чтобы самому вас найти.       — Как видишь, я нашелся сам, — улыбнулся я в ответ.       Подумать только, когда-то Таллас казался мне опасным скользким льдом. Сейчас… мало что изменилось, на самом деле. Просто я шел не по льду, а рядом. И лед не представлял опасности для меня.       — И где же вы от нас отдыхали, мастер? Хотя бы вкратце-то я могу это услышать, без имен и гербов?       Улыбка сползла сама собой. Это естественно — что он хочет узнать, что случилось. Но я не был уверен, что хочу говорить обо всем, а как рассказать коротко — понятия не имел.       — Меня держали взаперти, — начал уклончиво. — Потом… мне удалось сбежать. Похитив важные бумаги. С помощью этих бумаг маршал сможет укрепить свое положение и…       — Заговор раскрыть, что ли? — ехидно спросил Таллас. — Иначе с чего бы ему интересоваться этими бумагами.       — Можно и так сказать.       В конце концов, я ничего ему не разболтал, верно? Он сам догадался.       Таллас задумчиво облизнулся.       — Значит, ближайшее время покажет много интересного… Главное, смотреть в оба. Не стану мучить вас лишними расспросами. Полагаю, эти бумаги помогут вам скрыться от… похитителя, потому что ему будет не до преследований. Верно?       — Твоя догадливость не имеет границ, Таллас.       — Мастер пытается иронизировать, — деланно всплеснул он руками. — Совсем испортились от общения с людьми… — Потом вдруг посерьезнел. Глянул пристально. — Вас случаем не с целью приобщиться к хваленой эльфийской красоте взаперти-то держали?       Я почувствовал, как застыло мое лицо от этого намека. Судя по взгляду Талласа, скрыть это не удалось.       — Можете не отвечать, — вздохнул он. — Сожалею, что так случилось. Но если вы принесли маршалу что-то действительно важное, то можно рассчитывать на безопасность. С ним сотрудничать выгодно, насколько я могу судить, а могу я неплохо. Он не нарушает договоренностей, предпочитая строить репутацию того, чье слово крепче камня. Часть его образа, так сказать… Хотите услышать, что происходило в ваше отсутствие? Вернее, прямо с момента похищения.       — Давай, — согласился я с облегчением, что он не стал задерживаться на теме Аэрона.       — Нападавших в тот день было шестеро. Нас там раскидали, как котят несмышленых, — с некоторым неудовольствием сказал он. — Нет, на самом деле, мы пытались. Тем более убивать никого они явно не планировали. Просто потом они Айраху к горлу нож приставили, мол, рыпнетесь, отделим ему башку от тела… И я сказал нашим не дергаться. Потом нас по голове приложили, чтобы мы полежали. Как я очнулся, сразу побежал Роваса искать, Хелла и Рихаса отправил к вам домой, Ливара с Айрахом — чтоб своим в гвардии сообщили… Толку ноль. Нет, нас даже слушали. Ровас же у нас такой, правильный эхад, к нему любой может прийти, если по делу… Но так и не выяснили, кто это вообще был. Ровас кому-то по шапке надавал за то, что пропустили. Кого-то из стражи даже выпер, мол, за взяточничество. Судить собрался. Но найти не смогли ни вас, ни ваших друзей. — Он покривился и добавил: — Я так и думал, что кто-то из аристократов это устроил, но доказательств никаких, а кто будет массово обыскивать их дома? Даже маршал не имеет таких прав.       — Вы и так сделали больше, чем я мог ожидать, — улыбнуться искренне было несложно.       — Нашим я уже сказал, что вы нашлись, кстати, — сказал Таллас. — Под строгим наказом делать вид, что они по-прежнему ничего не знают. И разумеется, ни слова не сказал, где вы и у кого. Хелл ужасно хотел вас хотя бы увидеть, но держится. Устраивать массовые походы в гости было бы нерационально, согласитесь. Мало ли за кем из нас могут наблюдать?       — Но ты и сам сейчас здесь.       — Это немного другое, — уверенно заявил он. — Я постоянно где-то расхаживаю, в отличие от них. Разные дома, разные люди… Я вполне мог захотеть работать на кого-то из людей маршала, поэтому я здесь. И я перепроверил: нашу вчерашнюю встречу никто лишний не видел. Тем более что за мной Миэлла заходила. Ее могут вспомнить, но маловероятно, что найдут: очень кстати на ней оказалась эта богатая одежда. Я потом постарался создать впечатление, что заехавшие за мной карета и девушка — это посыльная от некой знатной дамы, желающей остаться инкогнито. Люди любят болтать на подобные темы, так что едва ли ваш похититель сможет докопаться, что в карете были вы.       — Разумно, — подумав, оценил я.       Какое-то время мы помолчали. Потом Таллас снова заговорил.       — В один наш разговор я начал говорить, что собираюсь в Степи. Хочу дополнить ответ… — Таллас улыбнулся, и в этой улыбке была мечтательность, так странно смотрящаяся на его угловатом остром лице. — Пойду в наемники. Там куда больше свободы, чем в Королевской гвардии. Вот и ответ на тот вопрос, что вы мне задавали однажды. Вот почему я намеренно провалил то испытание зимой.       — Что ж. Легкой дороги. — В наемники, надо же! Мне было любопытно донельзя. Но я для него по большому счету был никем, как и он для меня, наши дороги просто ненадолго пересеклись. Почему он возвращается в Степи, я мог понять. Даже отчасти завидовал — он, по крайней мере, может вернуться на родину, мне же это никогда не будет доступно. Почему в наемники — наверное, тоже, в конце концов, это уже дело вкуса. Правда, неясно, почему он не захотел отвечать тогда, давно. Но как раз это можно спросить. — Что изменилось сейчас, что ты решил ответить?       Улыбка стала лукавой.       — Думаю, что вы сейчас на начале большой дороги, и она только начинается. А значит, нет смысла скрывать, наоборот… странники на дорогах должны помогать друг другу. Информацией, советом, кровом и пищей. Тогда им поможет сама дорога.       Я усмехнулся.       — Очень образно. В поэты решил податься?       — Ну не только же барду вашему… Вообще про дороги — это так принято в Степях. Не все, разумеется, соблюдают, но все-таки… На это можно опираться, советую запомнить. Рихаса я с собой возьму, кстати говоря. Так что Королевская гвардия не дождется его на следующий год, уж извините. Его талант у наемников оценят. Как и умение не задавать слишком много вопросов о смысле задания. Но вряд ли вам есть дело до того, что будет на следующий год, верно?       — Знаешь, ты говори уже конкретнее, раз начал. Излишек образности лишает меня возможности понять, к чему ты клонишь.       — Вы не задержитесь в Калерне, — сказал он уверенно. — Вам здесь не место. Человеческий город слишком душен для создания из лесов…       Я пожал плечами.       — Может быть.       Таллас улыбнулся снова.       — У меня для вас совет, что делать дальше. Очень нужный для вас и даже бесплатный. Интересует?       — Если хочешь, — с деланым безразличием ответил я. Разговор начал принимать странные обороты, чем-то тревожащие… но не в плохом смысле. Скорее, он казался важным. Ведь и впрямь — дорога скоро ждет нас. Обоих, хоть и порознь.       Он слегка наклонился в мою сторону. Синие глаза, проницательные, глубокие, удерживали чужой, в данном случае мой, взгляд не хуже глаз Лиэсса.       — Уходите в Степи. Там нет леса, это да, но там нет и эльфов, они там практически бессильны. Там и только там, под присмотром Великой Матери, вы сможете найти то, что вам нужно…       — И что же это? — от его взгляда становилось не по себе.       Таллас улыбнулся и встал.       — Мне пора. Кстати, наемники — странные ребята. Военное дело эльфов славится своей дисциплиной, как я слышал. У солдат удачи дисциплины либо нет, либо она крайне искаженная. Но место найти можно, а на остроту ушей они не смотрят.       — Это здесь при чем? Тем более, сам говоришь — любят не задающих много вопросов, а я не из таких.       — Место найти можно, — повторил Таллас. — По духу. И вы тоже можете. Необязательно выполнять задания, необязательно выполнять то, что не нравится. Ищите вольные бригады, знакомьтесь с их командирами, и однажды найдете нужное. Тем более спрашивать можете не вы сами. Я уверен, Лиэсс не хуже меня справится с поиском какого-нибудь отряда, куда впишется эльф. Он разбирается в людях. Вам с ним повезло.       — Таллас, с чего ты взял, что я…       — Тс-с, мастер Рэйл. Не всегда надо спрашивать, чтобы получить ответ. Или чтобы найти свой настоящий дом. Просто будьте готовы, и жизнь сама принесет вам все ответы. Или вас к ним. Так учит Великая Мать, учит Степь. Нужно просто научиться ее слушать.       С последней странной улыбкой он вышел из комнаты, тихо прикрывая за собой дверь.       

***

      Снега на заднем дворе почти не осталось: чьи-то руки заботливо раскидывали его здесь, и он практически весь растаял. Солнце после долгого зимнего сна грело с новыми силами, и весна вступала в свои права стремительно.       Свет отражался в начищенном лезвии: я наконец отчистил меч от засохшей крови, и теперь просто любовался лезвием. Может, не самый лучший клинок, но он теперь мой. Взятый в бою по праву. Настоящий.       Я взмахнул им — с наслаждением ощущая, как он рассекает воздух, как приятной, идеальной тяжестью лежит в руке.       Тренировался долго, пока руки не забились настолько, что казалось, что сейчас выроню меч. Потом Миэлла позвала обедать.       За обедом Лиэсс коротко рассказал, что они с Риганом разобрались с продажей дома. Деньги будут через пару дней, тогда же Риган приготовит документы и даже доставит сюда человека из ратуши — чтобы все оформить как положено. За этого человека он ручался, к тому же меня он даже не увидит. Меня немного беспокоило это: в конце концов, чем больше народу знает о нас, тем больше шансов, что тайна раскроется. Но с домом все-таки нужно было что-то делать. Да и, может, Аэрону к тому времени будет уже не до меня.       Пока я размышлял, голос Лиэсса неожиданно нарушил тишину:       — Я ведь убил ее? Мне не приснилось?       Миэлла опустила глаза к тарелке, заморгала часто.       — Ты это сделал, — подтвердил я.       Он вздохнул прерывисто и как будто хотел что-то сказать. Наткнулся взглядом на Миэллу. Испытал укол вины. Я напряженно следил взглядом за обоими. Я был уверен, что она справится со смертью Калис… Но как быстро — это еще вопрос. Тем более убил не кто-то посторонний. Убил Лиэсс. И теперь он надолго останется живым напоминанием того, как Калис задыхалась, пока жизнь покидала ее тело. Как жаль, что Миэлла это видела… ей было бы легче, если бы все произошло не на ее глазах.       — Я выгляну во двор воздухом подышать, пожалуй, — пробормотала Миэлла. — Вы тут приберите сами…       Несложно было догадаться, что это просто предлог, чтобы остаться в одиночестве. Я ощущал душившие ее слезы.       Лиэсс вздрогнул едва заметно, когда она прошла мимо к двери, сжал ложку сильнее, чем было нужно. Но не сказал ни слова. Да и что здесь можно было бы сказать? Ей нужно время, чтобы решить, как к этому относиться. Никакие слова здесь не помогут.       Неожиданно Миэлла обернулась от двери, окинула нас коротким проницательным взглядом, а потом решительно подошла к Лиэссу — и крепко обняла за плечи. Поцеловала в волосы — так же быстро, решительно. И только после этого ушла уже окончательно.       Лиэсс тряхнул головой, будто не был уверен, что это ему не показалось. У него все еще часто был такой взгляд, как будто он не знает точно, спит или нет.       — Я ведь даже подумать не успел… — пробормотал он, не глядя на меня. Как будто просто рассуждая вслух. — Увидел ее, мелькнувшую в дверном проеме. И пошел к двери, словно во сне. И там уже повезло… Повезло, что она стояла почти спиной. Повезло, что не оглянулась. Повезло, что на полу лежал этот осколок. — Он поднял взгляд на меня, как будто ища поддержки. — Если честно, я даже не знаю, сделал бы это осознанно или нет? Или все-таки меня бы остановила мысль о последствиях, и я бы лишь оглушил ее?       — Мы вряд ли это узнаем, — я дотянулся до его руки, осторожно погладил его пальцы. — Что сделано, то сделано. И смерть Калис принесет облегчение для многих… Для всех, кто попадал ей в руки. Для Миэллы, рано или поздно.       — Она не забудет, что я виноват, — тихо отозвался он. — Боюсь, ей будет тяжело меня видеть.       — Не думаю, — возразил я. — Она… она еще до этого говорила «я решу, стоит ли оставлять ее в своей жизни». В мыслях она уже отказалась от Калис. Уже не считала ее близкой. Просто… нужно время, чтобы полностью вычеркнуть из души того, кто когда-то был близким и родным. Неважно, что на деле Калис такой не была, ведь Миэлла долгое время ее видела именно такой, ты знаешь это куда лучше меня. И теперь ей нужно время. Не вини себя, от этого ей не станет легче.       Лиэсс усмехнулся мягко.       — Ты прав, — сжал мои пальцы, глянул тепло. — И… знаешь, ты изменился. Когда мы познакомились, ты был словно звереныш. Не доверяющий никому и бесконечно раненый. А теперь я вижу, что… звереныш вырос. И уже не нуждается в помощи. И не спотыкается на каждом шагу.       Я неловко улыбнулся на его слова. Потом нахмурился, уловив, что Миэлла плачет. Ей нужно время, я сам это сказал, но ее слезы вызывали у меня ощущение беспомощности.       — Плачет? — догадался Лиэсс.       Я кивнул. Он тоже вздохнул, встал из-за стола.       — Пойду мимо нее пройдусь, что ли. Вдруг захочет что-нибудь сказать. Иногда ей это нужнее, чем побыть одной, даже если ушла. Заранее не угадаешь, лучше проверить. И, Рэй… — он дождался, пока я взгляну на него. — Не ходи к нам. Я знаю, тебе тяжело и хочется ее успокоить. Но не надо. То, что между ней и мной, мы должны решать сами.       Я кивнул. Я знал, что он прав.       Он ушел, я остался сидеть на кухне, и только напряженно прислушивался — к Миэлле, к Лиэссу. Хотелось бы мне услышать, о чем они будут говорить, если будут, хотелось бы помочь, как-то сгладить, но… Нельзя. Это их разговор, их дело, и они сами расскажут мне потом, если захотят.       Но я не мог не прислушиваться. Чувствовал, как Миэллу душат слезы. Как Лиэсс идет к ней, беспокоится — о ней, о том, как она отреагирует. Уловил настороженность и легкую опаску от нее: Лиэсс дошел до двора.       Не выдержав, я подошел к окну — маленькое и мутное, но двор разглядеть было можно. Увидел, как Миэлла сидит на скамейке под деревом, а Лиэсс стоит рядом и что-то ей говорит.       Он говорил долго, иногда она отвечала. Я чувствовал ее слезы. Было сложно оставаться на месте, но я ждал. Лиэсс найдет нужные слова. Должен найти. Я был в нем уверен, просто… наверное, не находил себе места от того, что не могу немедленно что-то сделать, помочь.       Напряжение и горечь от нее. Вина и сочувствие от него. Слова, которые мне не услышать.       А потом он присел рядом и осторожно, бережно обнял ее. Она коротко рассмеялась сквозь слезы, прижалась к нему. Я отошел от окна, испытывая облегчение. Лиэсс все-таки нашел нужные слова.              

***

      Остаток дня прошел в отсыпании, отдыхе и тишине. Ночью мы снова по какому-то негласному уговору спали все в одной кровати — расставание пугало, как будто стоит потерять остальных из виду — и непременно что-то случится. Утром Миэлла, едва проснувшись, ушла к Эйме — сказала, что хочет с ней пообщаться, но не стала объяснять, зачем и о чем. Уходя, она глянула на меня очень выразительно, но мысли я читать не научился.       Разве что один вариант приходил в голову: она ушла, чтобы мы с Лиэссом могли остаться вдвоем. Пообщаться. Разобраться… В который раз я задумался, что она на удивление многое понимает без слов и ничего толком не зная. Ведь и о том, что было со мной до изгнания, она тоже догадалась буквально с каких-то мелочей в моем поведении и очень в скором времени после нашего знакомства. Может, конечно, сфера ее работы давала умение сходу определить такие вещи…       От этой мысли что-то внутри коробило. То, кем она работала? Но это все равно уже в прошлом, и я был уверен, что больше она к этому не вернется. Не теперь, когда она наконец-то ощутила себя свободной и живой. Когда наконец поверила, что она — часть семьи, что она больше не ненужная вещь, которую выкинули из дома когда-то… То, что она знает обо мне? Я вспомнил, что уже ощущал похожее. Ощущал, как при одной мысли пробирало холодом по затылку, как хотелось просто съежиться и чтобы все замолчали, вообще не говорили ничего на определенную тему, делали вид, что ее просто не существует… Я знал: этому есть название. Стыд за то, что произошло. За то, что я вообще позволил такому случиться.       Я поморщился, глядя в зеркало: на мне уже другая одежда, чистая, совершенно никакая и никому не принадлежащая, но мне все еще легко представить, что я стою и гляжусь в зеркало, стою — и черная рубашка с гербом на вороте словно бы сковывает меня, не дает двинуться.       Время прошло, круг замкнулся. Осенью я шел в Калерну, растоптанный и униженный, — сейчас, весной, я в ожидании дороги прочь отсюда, и растоптать меня так просто уже не получится. И я додумаю мысль до конца, чтобы больше не бояться о ней говорить вслух. Чтобы не тонуть в этом стыде, фальшивом и навязанном извне.       Мне стыдно сказать кому угодно, что я подвергался насилию тогда, давно; но еще, пожалуй, стыднее должно быть то, что я сам добровольно лег под Аэрона… Пошел на унижение, подстроился под ситуацию. Пошел по более легкому пути несопротивления. Да еще и получал от этого удовольствие.       Это должно быть стыднее, но я не испытываю стыда в этот раз. Это был мой выбор, и я бы повторил его снова. Не потому, что мне было хорошо с Аэроном, — хотя и отрицать это я не стану, ведь это правда. А потому, что это было мое единственное оружие, и я воспользовался бы чем угодно. Чтобы выжить. Чтобы спасти свою семью. Чтобы просто обыграть Аэрона в его же игре. И эти цели в моих глазах были выше любой цены, которую пришлось бы заплатить; любой цены, которую платил бы я, а не кто-то другой. А значит, в этом нет ничего постыдного.       Я задумчиво коснулся пальцами отражения лица в зеркале. Странно, что для людей моя казалось бы обычная внешность имеет столько значения… И, пожалуй, за все это время я уже научился иногда замечать чужие жадные взгляды. Как там говорила Миэлла, рассказывая про какой-то случай? «Как будто я грудью разговариваю». Смешно и нелепо, что тело для многих имеет столько значения. И, пожалуй, неприятно. Особенно если они пытаются перейти от взглядов к действиям.       Лиэсс зашевелился на кровати, и я невольно напрягся. Тут же задумался, поймав это ощущение, о причинах. Лиэсс… Я пошел на многое ради него. А он сделал так много ради меня. Но что-то меня тревожит. Что-то нехорошо ворочается — все тем же желанием прекратить разговор, сделать вид, что…       …что этого вовсе не было. Я вдруг понял, что это. Осознал до конца, целиком и полностью. Это стыд перед тем, что я перенес, желание спрятать случившееся со мной. Как будто оно, это случившееся, меня позорит, делает грязным и неправильным. Страх, что меня не поймут, осудят.       И осознал, что не хочу этого бояться. Не с Лиэссом. Не с Миэллой. Я не позволю этому страху отравлять мне жизнь, больше никогда.       — Лиэсс, я хочу поговорить, — сказал я, продолжая глядеть в зеркало. — О том, что было у Аэрона.       

***

      Мы говорили очень долго. На мое желание поговорить Лиэсс ответил пристальным взглядом, а потом кивнул: он наверняка сразу понял, что я хочу рассказать. Я сел на кровать рядом с ним и начал с самого начала — с того мгновения, когда открыл глаза и нашел записку. Мой голос дрогнул, когда я добрался до того, как Аэрон зашел в комнату вместе с двумя своими людьми… Чтобы «поприветствовать»…       Лиэсс молча подсел ближе, обнял меня со спины. Потерся носом в лопатки: мол, все хорошо, все позади. От него не ощущалось ни капли осуждения или отвращения — лишь спокойствие и тепло, — и это помогло мне говорить дальше. Без утайки, без малейшей попытки что-то скрыть, так откровенно и обнаженно, как, кажется, я не говорил еще ни разу в своей жизни. Даже с Аэроном, который постоянно вынуждал на откровенность, это было совсем иначе.       Там и тогда — навязанное, вынужденное, вырванное из меня против воли, пусть и больше шантажом, чем насилием.       Здесь и сейчас — добровольно и открыто, и от обнаженной доверчивости к Лиэссу хотелось зажмуриться. Как будто солнце слепит глаза. Солнце, которое всегда согреет.       Я говорил о том, как смотрел на портрет матери Аэрона — и, возможно, моей матери тоже. Как говорил с Аэроном о разном и пил вино. Как трахался с ним — и как сам это начинал. Как ощущал себя грязным и потерявшим гордость, и как это было мне безразлично. Как мне было хорошо с ним. Говорил о чувстве свободы рядом с ним — и о том, что это свобода полета с обрыва, свобода катиться по наклонной. Прямо во тьму. Предавая самого себя.       Горло иногда перехватывало от легкого ужаса, что я это все говорю, сам выдаю столько всего, что можно было бы использовать против меня, столько всего, из-за чего можно обвинить меня во многих вещах. В бесстыдстве, в темной извращенности, в беспринципности. Но Лиэсс не осуждал. Он молча обнимал меня, спокойно слушал, просто был рядом — и это давало силы говорить дальше.       Голос охрип к концу этого бесконечного монолога. Договорив до того, как вместе с Тилианом забрал Миэллу и доехал до церкви, я замолчал. Внутри было пусто и неожиданно легко. Как будто слетело с плеч что-то невидимое, но тяжелое, — что-то, чего я даже не осознавал до этого мгновения. Как будто я освободился.       Наверное, это все было благодаря тому, что во время всего моего рассказа Лиэсс не испытывал ко мне отвращения. Лишь понимание и сочувствие. Иногда гнев — но направленный на Аэрона, не на меня. Отношение ко мне оставалось неизменным. Может, просто потому, что он в свое время привык, что Миэлла по работе спит со всеми подряд. Или потому, что он и сам особо не был склонен к верности — ведь отчасти из-за этого они с Миэллой в свое время не стали продолжать отношения. Хотя никого из них нельзя назвать виноватым: она тоже не спешила бросать свою работу, считая, что должна делать все ради Калис…       Нет, это все есть, но это неважно. На самом деле… Он просто принимал меня, мои решения, мои выборы… принимал целиком и полностью. Абсолютно и искренне.       Я прижался спиной к нему, чувствуя себя действительно в безопасности. Может, впервые так полно.       — Мы ведь скоро уедем. И будем жить… вместе? Во всех смыслах, — сказал я почти утвердительно.       — Да. Миэлла, думаю, тоже не против. Хотя прямо я ничего ей не говорил. Но она умеет догадываться без всяких слов, — усмехнулся он мне куда-то в затылок.       От его дыхания по коже пробежали мурашки. Я, почти затаив дыхание, прислушался к этому ощущению. Да… Я хочу его. Хочу с ним. Больше, чем с Аэроном. Там было словно наваждение, яркое и сводящее с ума. Но здесь оно тоже не менее яркое. Просто иное. Более… чистое.       Одним плавным движением я развернулся к Лиэссу и поцеловал его. Не хотел тратить время на размышления, на сравнения. Не хотел больше делать вид, что я ни при чем, просто принимать ласки, как долгое время с Лиэссом, не хотел ждать, пока Лиэсс сделает все за меня. Я могу проявить инициативу и сам. Во всех смыслах. В любых позах.       Лиэсс с жаром ответил на поцелуй, скользнул руками ко мне под рубашку. Тем не менее, я ощущал легкое замешательство в его действиях: он как будто не был уверен, что делать дальше… Вернее — что именно делать дальше. Я решил проблему просто. Толкнул его на кровать, забрался сверху, как бы демонстрируя, что собираюсь делать. Его взгляд обжигал, и хотелось прикрыть ему глаза или отвернуться — и в то же время это будоражило, не хотелось останавливаться, хотелось, чтобы он смотрел… Чтобы продолжал смотреть именно так.       Помедлив, я сел поудобнее, устаиваясь на его бедрах. И расстегнул одну пуговицу на своей рубашке. Медленно. И еще одну…       Лиэсс попытался протянуть ко мне руку — я перехватил ее и завел ему за голову. И вторую тоже, сомкнув его пальцы внахлест на его же запястьях. Показав взглядом: не смей, не шевелись, сделай вид, что они связаны.       Он принял правила игры, расслабился подо мной, продолжая только жадно следить глазами за каждым моим медленным движением. Когда я дошел до того, чтобы неторопливо стянуть рубашку с плеч и распустить волосы, давая им рассыпаться по плечам, штаны уже какое-то время причиняли ему явные неудобства. Впрочем, как и мне мои… Я плавно приподнялся и потерся задницей об его пах. Он выдохнул сквозь зубы что-то неразборчивое.       Я прикрыл глаза на мгновение, меня вело от смеси его и своих ощущений. От его — и моего тоже — яркого желания. От его горячих взглядов. От всего. Какие-то остатки смущения еще таились в глубине сознания, но почти исчезли. Хотелось сделать что-то… яркое. Такое, что я делал разве что под наркотой у Аэрона, хотя и не только под ней… От этой мысли передернуло, и я отбросил ее подальше. Не буду я о нем думать. Не хочу. Да, что-то невольно сравнивается, но это просто проделки мозга. А яркое здесь и сейчас я хочу сделать с Лиэссом, а не с кем-то еще.       Я почти стянул с себя штаны, для чего мне пришлось приподняться уже нормально, как вдруг ощутил всплеск яркого смущения. Миэлла!       Обернулся к двери резко. Она замерла на пороге, явно не ожидая увиденного. Но к смущению примешивалось яркое любопытство.       Столкнувшись со мной взглядом, она покраснела и выскочила. Неожиданно! По работе-то она и не такое, наверное, видела. Впрочем, нас вместе она не видела… Я рассмеялся, откинув голову, и смех прозвучал пьяно, дразняще. Почему-то сейчас я знал без всяких слов: она бы предпочла остаться. Просто не была уверена, что можно.       — Не отвлекайся. Мы еще успеем ее заманить к нам, — хрипло сказал Лиэсс, потянув меня «отвязавшейся» рукой за штаны.       От его слов представлялось что-то смутное, что я пока не мог точно сформировать в своей голове — не хватало опыта, — но тоже безусловно будоражащее.       Я хлопнул его по руке, мол, убери это, и он тут же поднял ее обратно за голову. Во взгляде плясали смешинки пополам с желанием. Я наконец стянул штаны окончательно, чтоб не мешались. Окинул его задумчивым взглядом. Мне хотелось многого. Появление Миэллы немного сбило, но не полностью. Но для начала…       Я где-то видел масло для массажа… Странно, что оно вообще тут лежало, но я его точно видел. Где-то на столике у кровати… Очень предусмотрительно, и я не буду сейчас отвлекаться на смущение от мысли, что Эйме просто зачем-то позаботилась об этом на всякий случай…       Взяв маленький флакон, я вернулся на кровать. Ослабил завязки штанов Лиэсса, приспустил их. Поцеловал куда-то в самый низ живота, чтоб поддразнить. И отсел подальше от него, прилег головой в изножье кровати, расставил ноги, чтобы ему было лучше видно. Скользнул пальцами сперва по члену, больше дразня Лиэсса, чем собираясь себя ласкать. Скользнул ниже, чтобы растянуть себя. Медленно, неторопливо, с наслаждением.       Он шумно дышал, следя за каждым движением моих пальцев. И не двигался с места, давая мне возможность делать что угодно.       Все тело почти дрожало, до конца оставалось совсем немного, и я знал, что хотел… Забрался на Лиэсса сверху, рукой помог себе сесть — и с шумным выдохом кончил от ощущения его члена в себе. В глазах на мгновение помутнело, я запрокинул голову, с наслаждением чувствуя, как он резкими толчками торопится меня догнать.       После сполз с него, лег рядом, закинув на него ногу. Он уткнулся носом в мои волосы, поцеловал. Было так хорошо, как, кажется, никогда. Как будто я наконец-то стал полностью чист. Как будто откровенность перед Лиэссом меня освободила от всего пережитого. От тепла его тела рядом, от тихого, уже успокоившегося дыхания, что-то пело внутри. И, наверное, от тех слов Миэллы тоже… Что она меня любит, и он тоже. От ее признания было тепло и неожиданно легко. Как будто что-то вставало на свои места, что-то правильное и важное. Что до Лиэсса, который не подтвердил и не опроверг ее слова… Правда любит? Да, как ни странно, но я почти уверен в этом. Не так важно, что он не говорит вслух. Мы еще успеем сказать эти слова. Да и вообще… Наверное, я тоже могу их сказать, первым, да хоть бы прямо сейчас… Почему бы нет?..       От этой мысли сердце заколотилось. Я был уверен в своих чувствах, к ним обоим, я просто… волновался. Потому что эти слова были чем-то действительно весомым.       Приподнявшись, я поцеловал его в уголок губ. Лиэсс улыбнулся, глядя на меня тепло и ласково. Облизнув губы от волнения, я уткнулся лицом ему в шею — чтобы спрятать свои глаза от него — и прошептал их, выпустил слова на свободу:       — Я люблю тебя.       И замер, прислушиваясь к его ощущениям.       От удивления он вздрогнул, испытал сразу дикую смесь разного — волнение, бескокойство, нежность, тепло, благодарность… И крепко обнял, как будто пытался ответить на слова хотя бы прикосновениями. Потом мягко отстранил от себя, заглянул в глаза. Поцеловал — медленно, распаляюще. Потом усмехнулся — и спустился поцелуями ниже.       Я задыхался под его губами и руками, плавился под ласковыми и в то же время умелыми прикосновениями — он без всякой эмпатии словно выучил, что и как сделать, чтобы мне было хорошо, он словно играл на любимой гитаре, выверенно и четко. Каждым движением он словно пытался без слов описать мне свои чувства. И, пожалуй, мне действительно было этого достаточно.       Уснули мы очень и очень нескоро. И засыпая рядом с ним, я думал, что он так незаметно и прочно вошел в мою жизнь, что казалось, я знаю его бесконечно долго. Я бы хотел… хотел бы видеть его каждый день отпущенной ему жизни. Его теплые улыбки и мрачное недовольство, сильные пальцы, бегающие по гитарным струнам, растрепавшиеся рыжие волосы и пронзительный взгляд. Что же до того, что жизнь отмеряет нам разные сроки… неважно. Важно то, что мы будем вместе все отведенное нам время. Миэлла, Лиэсс и я.