Мягкая улыбка страха

      — А еще он вообще не хотел меня пропускать! Ужасное хамло. Говорит, не положено, и все тут. Долой безнравственность в тюрьмах. А сам меня глазами так и лапает, так и лапает…       — Как будто у тебя лицо где-то в вырезе платья, да, Миэ? — вкрадчиво спросил Лиэсс.       — Ах ты… Лис есть Лис, — восхищенно рассмеялась Миэлла. — Да, именно так и смотрел. По-моему, мое лицо он вообще не запомнил, только грудь... Ну вот. А потом я вспомнила про тебя. У тебя же везде знакомства!       Миэлла болтала без умолку, рассказывая во всех подробностях, как узнала, что я в тюрьме, как обращалась к Лиэссу и прочее... Лиэсс смеялся, иногда вставляя какое-нибудь остроумное замечание. А я просто молча наблюдал за ними, ощущая себя спокойно и едва ли не расслабленно. Удивительно. Этот маленький домик — единственное место в человеческом городе, где мне действительно было уютно.       И эти люди… В них было что-то общее, схожее. Я не понимал, что именно. Но понять почему-то хотелось. Разная внешность, разное поведение…       Черноволосая Миэлла смеялась искренне, громко, покачиваясь со смеху и запрокидывая голову. Грудь вздымалась от хохота. Никто из эльфов не смеялся так — любая внешняя несдержанность, неважно, радость или злость, стоит за гранью приличий. Да и платье у Миэллы… излишне откровенно.       Лиэсс смеялся тише, но так же заразительно. Он тоже устроился в изножье кровати, рядом с Миэллой, только с другой стороны. Сидел, поставив одну согнутую в колене ногу на кровать, другой чуть раскачивал иногда, порой шелестяще перебирая пальцами по полу, словно отбивая какой-то ритм. Ноги под закатанными до колен штанинами были такие же загорелые, как и лицо. Вся его поза выглядела свободной, естественной. Какой-то очень вольной.       Он все время поджимал пальцы на ногах. А еще часто слегка щурил левый глаз, что придавало его лицу хитрое — действительно, в чем-то лисье, — выражение…       Разные внешне, они оба абсолютно искренне испытывали радость — находясь здесь, в компании друг друга, разговаривая и смеясь, и словно бы совершенно естественно вовлекая меня в свой маленький круг. Наверное, в этом было сходство. И совершенно не испытывали пренебрежения или чего-то подобного в мою сторону.       Хлопанье двери — не в комнате, а где-то подальше, — заставило их обоих замолчать.       — Лиэсс, это я! — раздался звонкий женский голос откуда-то из коридора.       — Я здесь, — громко ответил Лиэсс, вставая и идя к двери. Его лицо осталось спокойным, но почему-то мне показалось, что он не рад. Хотя его эмоциональный фон почти не изменился… Разве что радости поубавилось.       — Вот же принесла нелегкая… — пробормотала Миэлла. Скорчила недовольную рожицу. Потом изобразила на лице безразличие и отвернулась к окну, оперевшись подбородком на деревянную спинку кровати.       Скрипнула дверь, и в комнату неторопливо вплыла девушка. Тонкая, светловолосая. В платье из шелестящего вороха красиво струящейся ткани. Она зашла с томной улыбкой, закинула руки встретившему ее на пороге Лиэссу на плечи, но поняв, что он не один, перестала улыбаться.       Я ощутил от нее укол неприязни, когда она скользнула взглядом по Миэлле. И следом — растерянное удивление, когда ее взгляд застыл на мне.       — Кто это, Лиэсс? — настороженно спросила она.       — Ты не узнаешь Миэллу, Ата? — кажется, Лиэсс снова не удержался от подколки.       — Ты понял, о ком я.       — А ты не видишь? Эльф.       — Это же… изгнанник! — сдавленным шепотом сказала она. Сделала шаг назад, в коридор, потянула за собой Лиэсса.       — Ну он же от этого не превратился в не-эльфа, — невозмутимо пожал плечами Лиэсс.       — Они же убийцы! — Ата явно хотела говорить потише, но из-за открытой двери я все слышал. — Воры, отщепенцы… их свои же выгоняют за преступления! А ты его привел к себе в дом?! Он же убьет тебя! А со мной что сделает?! Он же меня уже видел, что же делать…       Миэлла фыркнула.       — А ты вообще не встревай в чужой разговор! — крикнула из коридора девушка, уже не пытаясь понизить голос. — Ты, дешевая потаскушка! Я говорила тебе перестать ходить вокруг Лиэсса! Такие, как ты, ему не нужны!       Лицо Миэллы перекосилось.       Лиэсса я со своего места не видел, но от него явно повеяло холодом.       — С чего ты ей такое сказала, Ата? Я сразу тебе объяснил, что она ко мне приходит, и ревновать не к чему… и что ты должна с ней ладить. Дружить необязательно, но никакой ругани.       Девушка стушевалась, но ненадолго.       — Ты просто не видел, как она на тебя смотрит… Но хорошо, я не буду спорить, ты лучше знаешь… — голос стал ласковым, умоляющим. Едва ли не жалобным. — Только убери этого изгнанника, мне страшно, он так на меня смотрит!       — Ата, — вздохнул Лиэсс. — Он какое-то время поживет у меня, а ты, чтоб не бояться, просто не ходи ко мне.       — Что? Но как же… Тебе всякий сброд дома дороже, чем я?! И ее-то ты никуда не убираешь!       — Хватит. Ты перегибаешь палку. Они мои друзья, Атарина, — его голос прозвучал неожиданно резко. — Считай, что оба. И я просил тебя не…       — А я твоя любовь! Ты сам так сказал!       Лиэсс улыбнулся, я ощутил это, даже не видя лица. Но под улыбкой чувствовалась безжалостная острота.       — Ты прямо как маленькая, Ата! Я же певец, язык без костей. Я много чего говорю и много кому — это же не значит, что всему надо верить. Да и про любовь я не только тебе говорил, и ты это знаешь…       — Ты… ты сволочь!       Лиэсс чуть шатнулся назад, в комнату, чтобы увернуться от пощечины. Потом ловко развернул Ату за плечи. И вышел в коридор, подталкивая ее перед собой.       Она говорила что-то еще — про Миэллу, про меня, про самого Лиэсса. Буквально поливала грязью. Наверное, у нее были на это причины — злость и обида плескались в ней ярко и бурно. Но слушать ее ругань и оскорбления оказалось неприятно. Видимо, она не умела высказать свои эмоции, никого не обругав при этом.       Миэлла сидела тихо, накручивала на палец прядь волос, а от прежней радости не осталось ничего. Мы молчали. Хотелось сказать ей что-нибудь ободряющее, но… я не знал, что. Очередная грязь, и, наверное, с ней даже ничего не сделаешь, только не обращать внимания.       Вернулся Лиэсс.       — Наконец-то отделался, — он широко улыбнулся, будто бы его произошедшее ни капли не задело. Но это было не так.       — Она ушла? — спросила Миэлла непривычно тихим голосом.       — Да, Миэ. — Лиэсс внимательно посмотрел на нее. — Почему ты мне не сказала, что она до тебя докапывалась?       Та пожала плечами как будто немного смущенно.       — Да больно надо… Ты же с ней… встречаешься, не я. Меня она любить не обязана.       Лиэсс покачал головой.       — Мне не нравится, когда тебя задевают… И уже не встречаюсь, кстати. Так ей и сказал.       — Да брось, — уже бодрее фыркнула Миэлла. — Собака лает, обоз идет. Еще буду я каждую глупышку слушать.       — Рэй.       Я поднял голову. Столкнулся с очень внимательным взглядом зеленых глаз.       — Не обращай внимания на Атарину. Она довольно взбалмошная и вдобавок полна предрассудков. По поводу изгнанников в том числе.       Миэлла фыркнула и заявила уже совсем обычным своим тоном:       — Она мне никогда не нравилась. Что ты только в ней нашел? Да еще и навешал лапши на уши… «Любовь моя», это же надо!       — Да ладно тебе, Миэ, — улыбнулся он. — Совсем на нее взъелась. Ревнуешь, а? — подмигнул.       — Не-не-не, вот еще… В тебя вообще нельзя влюбляться.       — Это почему же? Я что, страшный совсем? — он состроил деланно расстроенное лицо, оглядел и Миэллу, и меня, словно ожидая опровержений.       — Нет, ты красивый, — с живостью опровергла Миэлла. — И очаруешь любую. Только вот верность будешь хранить, лишь пока сам очарован…       — Ну а что плохого, — повел плечом Лиэсс. — Что поделать, если не каждая может меня очаровать, тем более надолго. Терпеть их, что ли. Да и все с самого начала это знают, я никого не обманываю.       — Ага, только любовями их называешь, — хмыкнула Миэлла. — В общем, ненадежный ты, как лисам и положено…       Он покривился. Снова устроился на кровати, как до этого. Только теперь, после Атарины, ощущение уюта поугасло.       — Лис! Не обижайся, я просто сказала, как думаю… — Миэлла встревожено заглянула ему в лицо. — Ты ведь и правда ненадежный… ну в романах этих своих. Сколько их у тебя было за три года, что мы знакомы?.. Но зато из тебя друг очень хороший и надежный, честное слово!       Лиэсс улыбнулся снисходительно.       — За три года ты могла бы запомнить, что меня сложно обидеть. Тем более, тебе. Я же тебя насквозь вижу, забыла?       — Пф, — Миэлла демонстративно отвернулась от него. — Шутишь все… Ладно, полдень уже, я пойду, наверное. Мне еще выспаться бы перед работой. И Лоока ближе к вечеру забрать с площади.       — Иди. Будь осторожна… на работе.       — Ага, — буркнула Миэлла без всякой веселости. — Ну, пока, Рэйли. Увидимся завтра.       Я кивнул вместо ответа. Наверное, и правда увидимся. Я, скорее всего, еще буду здесь — ведь должна прийти проверка из тюрьмы. А вот когда она придет и куда деваться потом…       После ухода Миэллы стало очень тихо — ни шумной болтовни, ни смеха. Лиэсс ушел на кухню, готовить. Ближе к вечеру мы поели — все еще в полной тишине. Иногда он поглядывал на меня искоса, как будто о чем-то раздумывал.       Несмотря на молчание, вскоре снова стало уютно. Здесь было тепло, и едва слышный, на грани, шелест бусинок и лент немного походил на шорох листвы. За окном смеркалось, и я вспомнил свою первую ночевку в Калерне. Большая разница с тем, что сейчас…       После еды Лиэсс нарушил тишину:       — Пора укладываться спать, ты совсем носом клюешь. Я лягу на полу, если ты не против. Здесь есть еще одна комната, но я предпочту держаться поближе, пока ты не поправишься, мало ли что понадобится.       — Лиэсс… — я впервые обратился к нему по имени. — Мне неловко стеснять тебя. Может, лучше я на полу?       — Об этом не может быть и речи, — лучезарно улыбнулся он. — Ты гость, да еще и болен. Так что спи, и ни о чем не тревожься.       

***

      Плач. Кто-то плачет. Надрывно, с болью. Это невыносимо.       Темнота давит на глазные яблоки. Где я? И… кто я?       Шевелиться не хочется, но звук чьих-то рыданий странным образом режет уши, бьет по натянутым нервам. Я нехотя делаю шаг, потом еще. И еще. Идти неимоверно тяжело. Тело словно чужое. Под ногами мягко пружинит нечто непонятное.       Плач все громче и отчаянней.       Неожиданно мне становится страшно; дико, до паники. Хочется убежать, исчезнуть отсюда, вообще никогда не существовать!.. только бы не… только бы не!..       Я пытаюсь нащупать меч. Где же он, где родная потертая рукоять над плечом?.. Ничего! И даже одежды — и той нет. Я полностью обнажен…       Меч! Словно свет во тьме, вспыхивает картинка:       Холодные белые стены вокруг, и я, обнаженный, как и сейчас. После суда. И меч, мой меч, знающий мою кровь и мою душу… в чужих ладонях!..       Каждому мальчику на десятилетие куется меч, и трогать его без позволения — запретно. За такое могут простить даже отрубание рук тронувшему… Он знал лишь мои руки, с самого своего рождения. Но сейчас… тогда, в белой комнате…       …и братья, что крепко держат мои руки разведенными в стороны; и отец, моим       (уже не моим)       мечом отрезающий мне волосы…       Этот кусочек памяти бьет по глазам невыносимым, безжалостным светом, и я вскрикиваю. Падаю на колени, обхватывая себя руками. Я помню, кто я… Изгнанник! Проклятый своей же семьей! Слезы катятся по щекам, беззвучно, лишь душа кричит. Как и в тот день…       Плач раздается совсем близко. Я невольно поднимаю голову… и вижу свое лицо. Лицо ребенка лет десяти, светлые волосы разлохмачены, рот кривится от крика…       Он — это я… Но как жутко выглядит его лицо. В нем боль — невыносимая, неподъемная…       Невольно шарахаюсь от него — и меня ловят за плечи чьи-то руки. Тихий смех за спиной. И мягкий, до жути знакомый голос:       — Ты так быстро забыл меня, юный принц?       Крик рвется наружу.       — Нет! Тебя нет! Ты же мертв, мертв!..       Мой голос звучит как у безумца. Сознание словно раздвоено: одна часть отстраненно и равнодушно наблюдает за другой, которая беспорядочно бьется сейчас в чужих руках, забыв все приемы боя, что могли бы помочь, забыв обо всем, затерявшись в пучине глубинного, бессознательного ужаса…       Его тело придавливает меня сверху, и я не могу вырваться. Паника заставляет извиваться безо всякой системы, которая могла бы спасти. Мне не…       Но…       Но он же только что был позади меня?       Эта мысль заставляет замереть на миг. Словно пощечина той части меня, что потеряла голову от ужаса. Несоответствие… которое может спасти.              — Рэй! Очнись! Я же тебя не удержу!       Голос Лиэсса… туман перед глазами медленно обрел смутные очертания комнаты.       Так это всего лишь сон…       Я в кровати. Всего лишь в кровати, ничего непонятно-пружинящего под ногами. И никакого прикосновения того человека к спине… Никакого плача, никаких надрывных криков. Только тяжелое дыхание Лиэсса над ухом, смешивающееся с моим собственным, задыхающимся. Только все тело мокрое от пота, а по лицу бегут слезы. Руки Лиэсса вцепились мне в плечи, он придавил меня собой к кровати. Зачем? Я кричал во сне?.. Снова?..       Меня трясет. Я вдруг резко, неожиданно осознаю это. Но не могу остановить дрожь.       — Ты кричал. Так громко, так… больно, — очень тихо сказал Лиэсс. С явной опаской отпустил одно мое плечо, сдвинул с моего лба прилипшие волосы. — Что тебе снилось, Рэй?       Чувствую жалость. Она волнами исходит от него, окутывает меня. Душит. Трясущимися руками пытаюсь оттолкнуть его.       — Что ты? Все хорошо, Рэй. Ты проснулся. Здесь никто тебя не тронет, — голос звучит тепло и убедительно, ему хочется верить… Но эта жалость! От нее горло словно сводит судорогой.       — Отойди от меня! — сказать спокойно не удалось, голос подвел; он словно дрожит и заледенел одновременно.       Он слишком близко. Так, что хочется скинуть, как можно дальше, за пределы комнаты, далеко, далеко…       — Почему? Я…       — Мне не нужна твоя жалость! Она унижает!       — Но это не жалость, Рэй…       — Не лги мне! Я чувствую твои эмоции — чувствую жалость, мерзкую, отвратительную жалость! — меня трясет все больше, нервы как тетива, самообладание вот-вот сорвется стрелой — не удержать…       — Нет, — уверенно возразил он. — Это сочувствие, и это совсем другое. Рэй, послу…       — Ты врешь, врешь, вре-ешь! — голос снова сорвался на крик.       — Рэй. Рэй! Послушай меня, прошу. — Его голос горячий, убеждающий, шепчущий. Запах мяты бьет по ноздрям, привязывая к этой комнате. Не как во сне. Не как тогда… — Это сочувствие, Рэй. Да, эти два чувства схожи, но жалость — она отстраненнее, холоднее. Ее и правда можно назвать унижением со стороны тех, кто жалеет. Но сочувствовать — это другое. Это значит чувствовать, как ты, чувствовать вместе с тобой, одновременно. Разделять боль, ощущать ее как собственную… Понимаешь?       Я молчал. От звука его голоса дыхание выравнивалось. Как будто чье-то присутствие — его присутствие — помогало закрепиться здесь и сейчас. Лиэсс очень близко, он касается меня, но он — не тот, не другой… Теплее. Лучше. Не как во сне.       — Я чувствую с тобой, Рэй. Поверь мне. Пожалуйста.       Он сполз с меня, устроился рядом, по-прежнему прижимаясь всем телом и обнимая.       — Ты мне веришь, Рэй?       Не знаю. Не знаю. Не хочу отвечать.       Я знаю только одно: так не должно быть. Эти сны… и этот дикий безумный страх… Я чувствовал его, когда Миэлла подходила слишком близко. И почувствовал сейчас. Но это неправильно — бояться, когда к тебе подходят, когда тебя могут коснуться…       — Рэй… спи. Тебе надо поспать…       Я закрыл глаза. Я еще подумаю обо всем — о кошмарах, о страхе, о словах Лиэсса. Но не сейчас…