Мягкая улыбка страха

      Прошло несколько дней.       Рана почти зажила, оставив кривоватый шрам. Со временем истончится и он. Конечно, дома… в Лесу меня бы исцелили быстрее, и рану бы лучше зашили, и шрам убрали. Впрочем, не на лице — и ладно. Ребра перестали болеть, скорее всего, была трещина или сильный ушиб.       Теперь я передвигался по дому Лиэсса самостоятельно, без чужой помощи. Иногда выходил на улицу, в небольшой дворик, огражденный от суеты города высоким забором. Здесь было так же спокойно, как и в самом доме. В углу, под навесом, лежала кучка дров, а рядом возвышалась груда бревен — чтобы обогревать ими дом зимой, как сказал Лиэсс. Рядом надломленно склоняла голову тонкая, совсем еще молодая яблоня. По всему двору зеленела трава, а несколько мелких кустов пестрели крохотными белыми цветами — я не помнил название кустарника, помнил только, что цветет он едва ли не до первого снега.       Миэлла заходила каждый день, принося с собой веселье и шум. Они подолгу болтали с Лиэссом. Обсуждали общих знакомых, делились новостями. Иногда он принимался рассказывать какие-то истории. Легенды и сказки разных народов, чаще всего — человеческие. Миэлла любила их слушать. Смеялась, всплескивала руками, огорчалась, грустила. Лиэсс улыбался. Кажется, ему нравилась эта бурность.       Меня они не избегали — наоборот, устраивались всегда рядом. Их присутствие не тяготило, пожалуй, было даже уютно. Но слушал я по большей части молча. Мне тоже нравились истории Лиэсса, несмотря на то, что их придумали люди. Веселые и грустные, задумчивые и со скрытым смыслом — многие из них были не хуже эльфийских преданий. Но я не умел хвалить вслух. Сюда бы Эльтара, он бы сумел рассыпаться в искренних похвалах, найти красивые восторженные слова; общаться и очаровывать окружающих он всегда умел… От этих мыслей приходила щемящая натянутая тоска. Я старался не думать много о доме, не вспоминать Лес. Но слишком остро чувствовал свою чуждость всему, что окружало сейчас. Вместе с четким и ясным знанием, что мне никогда не вернуться, это придавливало почти невыносимой тяжестью.       Но жизнь продолжается, а значит…       Мне было о чем подумать.       И я много думал, когда оставался один. Те слова Лиэсса о жалости и сочувствии… Почему-то им хотелось верить.       Днем все было по-другому. Лиэсс часто шутил, и я не воспринимал его слова больше, чем что-то шутливое. Смех — это неплохо; но зачем серьезно относиться к смеху? Но тогда, ночью, его слова казались… истиной, не меньше. Он шаен… но тогда я ощутил доверие к нему, и в целом, оно никуда не девается и днем. Это так странно; и ведь даже Миэлла говорит, что он слишком много хитрит, и той девушке он тоже врал…       Но я чувствую, что ему можно верить. Не всему, нет; и, в основном, не словам… Поступкам? Они ведь намного чище любых слов. Достаточно ли он сделал, чтобы доверять ему? Не знаю… пока не знаю.       А еще был страх… кошмары по ночам. Когда я просыпался в холодном поту и подолгу смотрел в потолок, чувствуя, как надсадно колотится сердце.       Я снова видел. Зачастую совсем немного. Отсвет луны на лезвии. Холодный песок. Черные глаза, в которых словно бы светится что-то безумное. И мягкую улыбку на тонких бледных губах…       И просыпался снова и снова, судорожно хватая простыни       (песок)       и кусая губы, чтобы заглушить собственный крик.       

***

      После той ночи, когда Лиэсс пришел на мой крик, я больше, кажется, не кричал. Кошмары последних дней были чем-то нечетким, размытым и тягомотным. Совсем не как те кошмары, про пустыню, — детальные, бесконечные и пугающие до ужаса. Я знал, что они еще будут. И мне хотелось забиться куда-нибудь в угол. Желание, недостойное воина. Недостойное эльфа…       Сколько их было тогда? Не помню… Я даже не помню, сколько шаен сидело вокруг, наслаждаясь «зрелищем». Я помню все спутано, три дня словно сложились в один не такой уж и большой комок.       Небольшой, но болезненно-острый. Впаянный в память намертво — не выдрать.       Трогая пальцами гирэн на шее, я ощущал тонкую, тщательно выделанную кожаную полоску, — но знал, что это просто ощущение. Гирэн — чистая магия; он чувствуется пальцами, но его словно бы нет на самом деле. Можно спокойно мыть шею под ним, можно даже попытаться забыть о его существовании. Он даже почти не ощущался… но прочно ставил на мне клеймо.       Нет. Болезненный ком в памяти — вот истинное клеймо. Оно откинуло меня куда-то за черту; как будто я стал чем-то жалким, недостойным нормального существования. Ниже других. Презираемый всеми.       Он, тот черноглазый шаен с пугающей улыбкой, сломал что-то во мне. Испортил. Осквернил.       Каждый раз, когда Миэлла или Лиэсс подходили слишком близко, мне невольно хотелось отшатнуться. Как будто они вот-вот меня тронут, как будто они несут в себе угрозу. Хотя я знал, что это не так. Им нет нужды меня трогать просто так, и уж тем более причинять мне вред. Просто их движения слишком неконтролируемые… мной. Да, вот в чем проблема. Любое резкое и неожиданное движение рядом со мной, и уж тем более прикосновение, пусть даже самое невинное, я воспринимал как угрозу. Как что-то, что я не смогу предотвратить; неизбежное, опасное.       Но ведь это неправильно, я не хочу так бояться…       Еще неправильнее были кошмары. Определенного рода. Да, теперь я мог разделять кошмары на разные виды. Некоторые заставляли меня просыпаться в холодном поту и ужасе; и я подолгу лежал, кутаясь в одеяло и пытаясь осознать себя в безопасности. Но некоторые… Начинались они так же, как было и на самом деле. Пустыня, чужие руки, бессилие. И поначалу несли страх и боль; а потом, очень часто, эти сны изменялись. События казались теми же или похожими, но ощущения… Я чувствовал не только страх, но и какое-то болезненное наслаждение, удовольствие. Не просто физическое — гораздо больше. Мне словно… нравилось насилие надо мной…       После таких снов я просил у Лиэсса налить мне воды для купания. И подолгу тер кожу, словно стремясь содрать ее. Мне хотелось почувствовать себя снова прежним — чистым, неоскверненным.       Но кожу очистить было проще, чем собственные мысли. Хотелось вывернуть свою голову наизнанку и промыть ее. Почему мне снится такое? Мне не нравится насилие, я знал точно, оно никому не могло бы понравиться! Тогда почему в снах все иначе, чем наяву?       И воспоминания. Пусть целительница помогла их вернуть, пусть эльфийская память считается прочной и нерушимой — но мои воспоминания все равно оставались обрывочными и дергаными. Непонятные, безликие насильники — и он, с пугающей улыбкой и полными тьмы глазами. Я не запомнил никого больше, совсем никого, кроме него. Ни имен, ни лиц. Была боль, беспомощность и навязанное мне его прикосновениями наслаждение, страшное в своей неправильности; и человек с черными глазами врезался в память, вытравившись там, словно узором на клинке.       От воспоминаний и снов мне хотелось свернуться в комок. Стать чем-то незаметным, спрятаться, съежиться. Очень часто, когда рядом никого не было, я так и делал.       

***

      Я уже понял, в чем страх в реальности. Прикосновения. Когда кто-то оказывается слишком близко — мне хочется отшатнуться. Я подсознательно все еще боюсь тех прикосновений? Но ведь его нет, он мертв… Конечно, полно и других шаен вроде того урода со сладкими улыбочками и предложением продавать себя. Но Лиэсс и Миэлла к таким не относятся, а я даже от их приближения напрягаюсь.       Помню, когда-то я слышал о чем-то подобном… Кто-то из эльфиек попадал к людям в плен… Не помню, надолго ли. Помню, как говорили, что они долго шарахались потом от своих мужей… Они тоже боялись прикосновений? Однако потом, через какое-то время, они снова жили спокойно, как и прежде… Привыкали? Или это было только на первый взгляд?       Я боюсь чужих рук. Невольно жду боли и страха. Вспоминаю и сравниваю — почти бессознательно, против воли…       Все это неправильно, все. Страх. Желание спрятаться. Даже это наслаждение. Так не должно быть. Все, что произошло со мной, — лишь испытание Артанэ, болезненное, но посильное. Нужно принять это, пережить и идти дальше. Не забывать, но не проживать все снова и снова, любое воспоминание должно остаться в памяти лишь уроком; без чувств, без ощущений.       Но что, если я не справлюсь?..       Словно бы все, чему меня учили, куда-то исчезло. Я бы смог все спокойно пережить, если бы рядом были сородичи. Но их нет, это не изменить, и, наверное, это самое страшное в моем наказании…       Если я… просто не смогу?..       Страх сковал горло, стало трудно дышать. Я сжал зубы и попытался выровнять дыхание. Нельзя расклеиваться. Нужно найти зацепку, ухватиться за что-то в жизни. Нет сородичей — найти что-то другое. Или кого-то. Кусочек света среди тьмы. И для того, чтобы не тонуть в окружающей меня грязи, и для того, чтобы избавиться от страха… Если бы и в кошмарах можно было просто стиснуть зубы…       В любом случае, я не хочу шарахаться от прикосновений. Ни от случайных, ни от сексуальных… если они вообще когда-нибудь будут.       Постепенно мне удалось успокоиться. Названный вслух страх становится уже не таким сильным. Раз проблема найдена, значит, предстоит долгая работа над ней, только и всего. Как с приемом, который не получается освоить сразу.       Для начала надо постараться не дергаться каждый раз при приближении Миэллы или Лиэсса. В конце концов, они просто люди. Обычные, нетренированные люди. Если они нападут, я смогу защититься, смогу даже убить их. Главное, постоянно помнить об этом, помнить, что они — слабее. И тогда я удержу свой страх под контролем…       К тому же не думаю, что они хотели бы причинить мне вред. Сколько было возможностей… Нет, они помогают мне. Это странно, но явно искренне.       

***

      Однажды утром я снова проснулся от музыки. Кажется, снилось что-то неприятное, но тихий перебор гитарных струн не давал вспомнить, оттесняя все в сторону.       К тому же теперь я снова мог ходить безболезненно. Я улыбнулся и сел, откидывая одеяло и опуская ноги на прохладный деревянный пол. Одеваться было не нужно — я так и не смог заставить себя раздеваться на ночь, как дома. Здесь было спокойно и хорошо, но… Да и после кошмаров лучше просыпаться одетым — это давало несоответствие, помогало быстрее вернуться в реальность...       Не думаю, что Лиэсс обидится, если я подойду поближе, чтобы послушать.       В коридоре музыка стала отчетливее. Кажется, она… да, верно. Она звучит из той комнаты, что обычно закрыта.       Я остановился. Любопытство тянуло вперед, но ведь не зря же дверь была закрыта? Помедлив, я сел на пол в коридоре и долго слушал.       Пока музыка вдруг не оборвалась. Дверь открылась, Лиэсс глянул на меня как-то очень серьезно и спокойно.       — С пробуждением, — сказал он без обычной улыбки. — Голоден? Сейчас приготовлю.       — Если надо… могу помочь, — предложил я. — Хотя, признаться, не представляю себе, как готовят еду в домах. Только на костре.       Лиэсс улыбнулся.       — На костре вкусно выходит, да… Ну идем, посидишь на кухне, пока я готовлю. Посмотришь.       Сегодня он варил какую-то кашу и резал салат — огурцы, помидоры, лук. Я смотрел, как быстро и ловко мелькают его руки. Как вьется дым, уходя наверх, в дымоход.       Запах быстро стал ароматным. Здесь стояла скамья, но мы устроились на полу, почти рядом с очагом, ожидая еду.       — Рэй, — сказал он вдруг. — Сегодня мы с Миэ идем на рынок. Думаю, тебе тоже стоит пройтись.       Опять выйти на улицу… где много людей…       — Почему? — вырвалось у меня. — Я не хочу туда…       — Рано или поздно придется, Рэй. Ты ведь не можешь всю жизнь прятаться здесь.       Почему-то эти слова задевали. Как и его прямой взгляд.       Я кивнул.       — Ты прав. Я слишком долго злоупотребляю твоим гостеприимством…       Он сощурился. В его глазах отражались отблеском свечи — окно, несмотря на день, было прикрыто ставнями.       — Рэй, мне не мешает, что ты здесь, — он словно бы понял, о чем я думаю. — Живи, мне не жалко. Просто ты не можешь все время прятаться — ведь это не жизнь. Тебе нужно научиться жить среди людей…       — А если я не хочу учиться этому? — прозвучало совсем тихо. В неверных отблесках свечей не хотелось говорить громко.       Он некоторое время молчал, глядя на тихо булькающий котелок.       — А разве ты хочешь всю жизнь просидеть здесь, прячась ото всех? — перевел взгляд на меня. — Ничего не делая?       Я не ответил.       — Рэй… — он вдруг подсел ближе, и я с трудом подавил желание отодвинуться. — Почему ты не хочешь выходить?       — Я просто… — Почему он так смотрит?       Свет свечей танцевал, создавая на стенах постоянно меняющийся узор из теней.       Что-то коснулось моего бедра — я с придушенным вскриком отшатнулся в сторону. И только после понял, что это было колено Лиэсса…       — Ты дергаешься от прикосновений, не в первый раз замечаю. Что с тобой случилось? Или вернее… что с тобой сделали?       — Хватит! Что ты… что тебе нужно?       — Ничего, — нахмурился он. — Разве что помочь тебе. Ты боишься прикосновений. Может, мне спросить у Миэ, почему?       — Не надо… — я чувствовал себя загнанным в угол. Зачем он так?!       Он наклонился в мою сторону. Глаза в тенях казались почти черными. Пугающе черными.       — Лиэсс, — почти сквозь зубы прошипел я, пытаясь справиться с паникой, подступающей все ближе. — Почему ты так на меня смотришь?..       Миг молчания. Стук сердца, кажется, отдавался даже в ушах.       Он вдруг усмехнулся и отвернулся к очагу. Привстал с пола, пододвинулся к нему. Открыл крышку котелка, нюхая запах.       — Почти готово… Садись за стол. Сейчас уже Миэлла придет.       

***

      Миэлла и впрямь пришла почти тут же.       Втроем мы сидели при свете свечи на кухне и ели. Тишина казалась вязкой, густой и почти ощутимо давила. Даже Миэлла выглядела какой-то тихой и подавленной.       После еды Лиэсс спросил:       — Ну что, Рэй, надумал идти на рынок с нами?       Миэлла чуть-чуть оживилась.       — Рэйли, ты с нами решил? Это здорово, на рынке бывает забавно!       Лиэсс чуть покосился на меня и сощурился.       — Да. Я пойду с вами, — сказал я без особого воодушевления.       К калитке в заборе я подходил с ощущением обреченности. Мне не хотелось выходить за нее. Совсем. Ведь там так много шаен — недобрых, склочных, нервных. Смотрящих на меня с презрением и злобой. Их эмоции — словно смрад. Такой же, как и в закоулках улиц, как в сточных канавах. Дом Лиэсса по сравнению с остальным городом казался отдушиной, спасительным уголком тишины и спокойствия.       Первый шаг за порог, и… Людей не было.       Я удивленно застыл на месте. Вот почему в его доме так тихо! Значит, это окраина города?       Вокруг — улица, первая по-настоящему красивая улица, что я вижу в Калерне. Даже есть деревья. Они не особо высокие, их не так много, как в Лесу, но все же — есть… За деревянными заборами виднелись крыши небольших домов. Дома явно не слишком богаты, некоторые выглядят так, будто вот-вот рухнут. Но — деревья… За заборами, внутри дворов, тоже… И теплое не по-осеннему солнце, мягко касающееся кожи.       — Рэйли, пойдем! — Миэлла потянула меня за руку, радостно улыбаясь. Я даже не вздрогнул от ее прикосновения, слишком хорошо оказалось просто увидеть деревья.       Впрочем, хорошее кончилось быстро.       Вскоре деревьев стало меньше, потом они исчезли вовсе. Вокруг появились люди, по большей части с хмурыми недовольными лицами. Где-то слышалась ругань. Лай собак.       Чужая злость била по мне хлестко, как пощечина, и усилием воли я снизил чувствительность к эмоциям. От шаен они ни к чему, мне хватает и своих.       Чем ближе мы подходили к рынку, тем больше вокруг толпилось людей. От их количества хотелось развернуться и уйти куда-нибудь, все равно куда, лишь бы их стало меньше. Их было так много, что инстинкты невольно кричали об опасности. Я машинально дернул рукой, но вовремя вспомнил, что меча у меня больше нет.       Миэлла радостно что-то говорила, показывая по сторонам и продолжая держать меня за руку. Я не слушал ее. Лиэсс косился на меня, и по его взгляду я видел, что он понимает, что мне не по себе. Зачем тогда было меня вытаскивать из дома?..       Гомон десятков, сотен глоток заполнил все вокруг. Рынок! Какие-то столы, заваленные мясом, овощами, крупами, мелким барахлом. Ведра с ягодами и голосящие что-то старухи рядом. Брань и зазывные крики отовсюду, звон монет…       Голова закружилась. У нас никогда не было так шумно. Даже если мы собирались целой толпой.       Миэлла, радостно улыбаясь, потянула меня неведомо куда.       — Рэйлиан!       От звука голоса, красивого, уверенного, — и хорошо знакомого, — я вздрогнул всем телом. Застыл на месте.       Миэлла, поняв, что я не иду дальше за ней, тоже остановилась. Оглянувшись, крепче вцепилась в мою руку. Лиэсс шагнул поближе ко мне и тоже развернулся.       — Рэйлиан, — повторил тот же голос, уже гораздо ближе.       Неотвратимее. Не убежать.       Медленно, обреченно я повернулся к нему, выворачивая руку из рук Миэллы. Она испуганно выпустила ее.       — Ты здесь, Рэйлиан, — констатировал голос. — Я нашел тебя.       Чуть прикусив щеку изнутри, я смотрел на его обладателя.       Ветер шевелил светло-пепельные волосы, так похожие на мои. Чужая безжалостная жалость больно била по моим оголенным нервам.