Мягкая улыбка страха

      Какое-то время я стоял в растерянности. Вроде и мелочь, едва ли не смешная… хоть что серьезное бы придумали! Однако мелочь неприятная. Время уже позднее, вряд ли много кто ходит сейчас по дворам. Запрут ворота, ведущие на улицы, — а вот ходить и проверять каждый дворик никто не будет. Сидеть здесь до утра?.. Тут вполне безопасно, можно спокойно заночевать. И даже светло — большая масляная лампа на одной из башен висит так, чтобы свет доставал и до двориков.       И как же будет смешно, когда меня утром найдут. Заперли ученики, ну надо же! Всем на смех. А все непременно узнают, ученики уж точно постараются. Хотя больше меня беспокоило, что Лиэсс дома будет волноваться…       Нет, я не могу остаться здесь на ночь. Стена не слишком высокая — всего этажа полтора. И кирпичи положены не идеально ровно…       Залезть на стену и правда оказалось нетрудно. Следующий дворик оказался пуст, а калитка, ведущая дальше, — открыта. Я глянул на запертую дверцу — они подперли ее стойкой с оружием, ну надо же! И не поленились ведь дотащить. Что ж, они смогли это сделать довольно тихо. А мое погружение в мысли им только помогло. Я покривился — досадуя на себя, прежде всего, они-то просто сделали то, что от них и ожидалось, а мне стоило быть внимательнее. И пошел к выходу сквозь вереницу одинаковых двориков.       — Ну вот как это теперь записывать? Записывать-то как, ты мне скажи? — мужской голос, очень чем-то раздосадованный. — Повесить не на кого, да и не простят нам это свои же, местные — семья-то на полгорода известна, со всеми дружат, общительные… И наказать выблядка мы никак не можем. Самоубиение… да никто в эту чушь не поверит, двенадцать лет соплячке всего было, с чего бы. Остается только в висяки определять. У нас таких уже до кучи, опять премию скосят…       Я остановился. Голос доносился из соседнего дворика. Калитка, ведущая туда, была приоткрыта. А еще оттуда доносилось знакомое такое спокойствие… Ровас. Он точно там, чую. Идти ли дальше?       — В нашем кодексе записано: «Долг стражника — препятствовать всяческим преступлениям против Бога, против людей и против совести», — раздался задумчивый голос Роваса. — Совести, понимаешь, Рихт. А мы покрываем убийцу, записывая убийство в нераскрытые…       — А у нас выбор есть, что ли? — названный Рихтом заметно нервничал, что по голосу, что по ощущениям. — Нас же сожрут, если заикнемся.       — Долг стражника — защищать всех горожан без исключения, без пристрастий и личной заинтересованности…       — Да кто этот кодекс соблюдает?! — Рихт занервничал еще больше. — Уф, Ровас, хватит мне по ушам ездить! Пишем в висяки, да и дело с концом! Жалко девку, но мы все равно уже ничего сделать не можем. Только на похороны пойти, да глаза прятать… хотя я лучше не пойду, тяжело, — добавил он уже спокойнее.       — Так тебя что больше беспокоит — премия или то, что мы ее с пеленок знаем? Знали, вернее сказать.       Слова казались жестче от бесстрастности голоса.       Ответом Ровасу были тяжкий вздох и тишина.       Обсуждают чье-то убийство… Неизвестно, сколько они еще там пробудут, а обходных путей нет. Наверное, все же лучше поскорее пройти мимо, как будто я ничего особо и не слышал. Я толкнул калитку.       С краю дворика стоял стол, рядом длинная скамья. Какие-то бумажные листы лежали на столе, скрепленные в стопки простой бечевой. На скамье сидел незнакомый мне стражник — видимо, как раз Рихт. Ровас сидел прямо на краю стола чуть поодаль от бумаг. Калитка чуть слышно скрипнула, и Рихт, подскочив, обернулся. Уставился на меня.       Я кивнул Ровасу в знак приветствия, молча направился к следующей двери. Там был еще один большой двор, если я правильно помню, и потом уже наконец входные ворота.       Когда я уже миновал их, я расслышал торопливый шепот Рихта:       — Так это ж тот ельф! С ошейником своим! Он же все видел… он его видел, Ровас!       — Ну и что?       — А вдруг расскажет кому?       Я сделал вид, что ничего не слышал, но поневоле заинтересовался. Кого я там у них мог видеть?..       Шаги за спиной. Остановиться или?..       — Постой, эльф, я провожу тебя до выхода. — Голос Роваса был спокоен и настойчив одновременно. Оставалось только кивнуть в знак согласия.       Мы вышли в большой двор в полном молчании. Остались где-то за спиной беспокойство и опасливость Рихта, теперь рядом было только неизменное спокойствие Роваса. Я вдруг подумал, что Ровас понравился бы Наставнику. Он любил спокойствие. Людей не особо жаловал, но как-то раз сказал, что и среди шаен бывают те, из кого вышел бы достойный Перворожденный. Ровас… думаю, Роваса бы он тоже счел достойным…       — Ты все слышал, — сказал Ровас совершенно спокойно. — Нужно это обсудить.       Я остановился, молча и выжидательно посмотрел на него.       — Мы нашли труп сегодня. В канаве. Точнее, не совсем труп, девочка еще дышала… Ее долго били и издевались над ней. Выкинули в полной уверенности, что ей не выжить. Угадали. Она не прожила и часу после того, как нашли. Похороны через день… — он взглянул прямо мне в глаза. — Ты видел эту девочку. И того, кто забрал ее. Убийцу.       Мне захотелось отвести взгляд. Я понял, что он имеет в виду… как только он сказал «девочка» — словно накрыло мгновенное озарение. Хотя мог бы и раньше догадаться, еще когда Рихт сказал, что я видел кого-то.       Издевались… Жалко девку… в висяки записывай…       — Эльф?       Висяки. Он видел его. Труп в канаве. Премию скостят! Не прожила и часу…       Чужая рука хватает за плечо, выворачиваюсь, отскакиваю… Молча, к счастью, — что к счастью, понимаю только проморгавшись и увидев перед собой кожаную кирасу Роваса.       — Рэйлиан, смотри на меня, — голос строгий. Я смотрю на его лицо. Морщинистое, старое, с бледной полоской тонких губ. Из расширенных пор кожи местами торчат крохотные седоватые волоски — у людей это называется щетина. — Отлично, — сказал он. Тонкие бесцветные губы почти не шевелятся при разговоре, хотя речь четкая. — Ты меня слышишь? — я кивнул. — Никто не должен знать, кто убийца. Ты понимаешь?       — Вы его прикрываете…       — Выбора нет. Он родственник короля, и ему позволено многое. Если даже мы попробуем возмутиться — стража просто несколько изменит свой состав в связи с безвременной кончиной возмущенных.       Ровас говорил спокойно и уверенно. Но ведь когда он еще не видел, что я подошел, не знал, что я их слышу, он сам говорил так, словно ему это не нравится…       — Неужели ничего нельзя сделать?.. — не удержался я от вопроса.       — Ждать. Когда-нибудь он оступится, рано или поздно. И вот тогда уже можно будет что-то сделать. — Он посмотрел на меня как-то испытующе. — Может быть, даже ты сможешь в этом помочь, ведь тебя никто не заподозрит, тебя никто не знает… я могу держать тебя в курсе. Хочешь?       Он что… предлагает мне убийство? На самом деле? Я вдруг понял, что да. Предлагает.       — Хочу.       — Отлично. А сейчас иди, и никому ни слова.       Он повернулся и пошел обратно.       — Ровас!       — Да? — он обернулся.       — Я могу прийти на похороны?       Он подумал немного.       — Почему нет… Послезавтра, на закате, после рабочего дня. В одном из храмов Единого, в том, что на Восточной площади. Спроси барда, он покажет, где это.       — А… меня пустят?       — В храмы Единого пускают всех, так велят жрицы. Народу будет много — семья бедная, но всех знают, и их тоже все знают, захотят прийти попрощаться. Среди простого люду принято так… А сейчас иди домой, время позднее уже.       Бредя домой по пустынным темным улицам, я в какой-то момент вдруг понял, что моя рука прочно застыла на рукояти ножа.       

***

      В доме было темно. На кухне Лиэсс что-то тихо говорил Миэлле. Она смотрела вниз, на свои руки, сцепленные на коленях, и молчала. Подавленность, окутывавшая их, словно приглушала свет свечей.       На мои шаги оба вскинулись.       — Я пойду, — пробормотала Миэлла. — Увидимся послезавтра.       Послезавтра. Вот, значит, как…       Я молча прошел к чайнику. Миэлла, пробормотав что-то вроде приветствия мне, непривычно тихо выскользнула из кухни. Ее глаза выглядели воспаленными. Лиэсс тихо вздохнул, оперся локтями на стол. Посмотрел на меня.       — Ты не спрашиваешь… уже знаешь? — полуутвердительно сказал он.       — Про похороны — да.       — И?..       — Что?       — Ты злишься на меня? Я отговорил тебя искать ее… — его голос тоже был тихий, подавленный. Виноватый.       Я задумался. Его ли здесь вина? Он просто взял обещание, что я не убью того шаен. И я понимал, что едва ли смог бы потом избежать последствий убийства родственника короля, еще и Лиэсс с Миэллой бы пострадали. Да и чем бы помогли мои поиски той девочке? Если подумать, то для ее спасения стоило что-то сделать раньше, сразу после выхода из тюрьмы. И даже тогда уже могло бы быть поздно. А я… сперва отходил от раны, потом пытался привыкнуть к жизни среди людей… Никто не виноват. Или, вернее, виноваты все.       — Нет, я не злюсь.       Тихо свистела закипающая в чайнике вода, а Лиэсс снова молчал. Мне казалось, что он тоже так думает — что виноваты все. И он в том числе. Я почти осязал его чувство вины. Наверное, надо что-то сказать, успокоить…       Только не нашлось на это ни слов, ни сил.       

***

      Следующий день был наполнен тягостным ожиданием. Чем-то это напоминало время перед сбором Совета в Лесу, перед тем, как меня изгнали… Правда, вряд ли я мог бы связно высказать, чего именно ждал.       Все из-за похорон? Возможно… Я слабо представлял, как проводятся похороны у людей. И не знал, стоит ли туда идти. Но что-то тянуло. Обрывки из разговора стражников то и дело всплывали в памяти, начинали шелестеть в ушах, просыпаться холодным песком. Мне просто необходимо было увидеть ее. Какая она? Холодная кожа, покрытая… синяками? Ссадинами? Сломаны кости или выбиты зубы? Мои собственные кости оказались треснуты в нескольких местах после пустыни… Сопротивлялась ли она? Впрочем, что может сделать ребенок против взрослых мужчин… А разве кто-то вообще может что-то сделать, когда один против многих?       Я прикрывал глаза — и снова и снова видел ее изломанное тело, почему-то — лежащее на песке. Хотя на самом деле, там, наверное, был пол… Но песок словно шелестел в ушах, такой холодный и отчетливый, и тонкие детские руки пытались уцепиться за него в отчаянной попытке уползти… Меня передергивало, и я снова пытался думать о чем-то другом, но мысли скатывались на похороны — и обрывки слов опять звучали в ушах.       Слова стражника Рихта… Вот оно, человеческое правосудие. Суд шаен. Когда точно знают, кто виноват, но не рискуют наказать его. У нас это было бы невозможно… А невозможно ли? Меня передергивало от неприязни к людям, но память новыми песчинками подсыпала омерзения уже с другой стороны. Мелодичный и холодный голос моего же сородича «Продолжай, человек… я лично опробую его на следующей неделе». Такое ведь тоже казалось невозможным?.. И когда-то давно, в детстве… Ар-лиа, казнь шаен. Человек, чьи черные глаза казались такими знакомыми, что не хотелось даже думать о возможных совпадениях. Правда ли он заслуживал казни? Он утверждал, что мой отец предал его, пришедшего с миром…       Кто же тогда был прав? Наверное, мне никогда этого не узнать: шаен мертв, а отца я больше не увижу…       И снова мысли перескакивали на похороны и на лицемерие правосудия. Что хуже: скрыть чужое преступление или убить преступника, не разбираясь, а точно ли он виноват? Если, конечно, он не был виноват, тот шаен из моего детства…       От всех этих мыслей, сыплющихся мерзким песком, хотелось то ли вымыться, то ли сделать что-нибудь. Но что? Пока я могу только выживать… может, когда-нибудь смогу убить того человека в синем. А разве есть что-то еще, что можно сделать?.. Умерших не вернуть…       На тренировке группа встретила меня приходом вовремя и каким-то выжидательным молчанием с оттенком любопытства. Кажется, им до зуда было интересно, как я среагирую на вчерашнюю их выходку. Внезапно это разозлило. Как они вообще смеют?! Я здесь, чтобы учить их, — и такое отношение? Как же мало ценятся знания среди шаен! Так мало, что просто тошно и сразу не хочется ничего показывать или говорить. У нас бы…       Хватит уже этого «у нас», оборвал я сам себя. Пора браться за них всерьез, понравится им это или нет.       — Сегодня начнем с имен. Чтобы учиться драться, необходимо знать, против кого ты поднимаешь меч, — несмотря на испытываемую злость, мой голос звучал спокойно. Наставник бы одобрил. — Мое имя вы знаете. Теперь каждый из вас пусть выйдет на шаг вперед и представится. И скажет о себе пару слов — если, конечно, сможет их связно высказать, — не удержался я от ехидства.       Ответом были напряжение и опаска.       — Ты первый, — я посмотрел на самого молодого.       Он самый слабый здесь. Дело не в молодости — а в том, что он не настроен против меня достаточно сильно, он просто идет следом за своими. Значит, его проще всего перетянуть на свою сторону или хотя бы сделать так, чтобы не мешался. И еще ему действительно нравилось учиться, я это чувствовал.       Остальные тут же ощетинились в его сторону косыми взглядами. Он неуютно поежился, но я продолжал смотреть на него, не мигая.       Тяжелый вздох, шаг вперед.       — Ну, меня зовут Хелл. Мне пятнадцать… и… — он замялся.       — Что — и?       — Ну, я не знаю, что еще говорить… — очень тихо сказал он.       — Тьфу, рохля бестолковая, — сплюнул один из остальных. Я посмотрел на него. Плотный и коренастый. Темные каштановые волосы, маленькие, какие-то очень неприятные, глазки, круглый нос.       — Можешь лучше? — спросил я у него, старательно добавляя капельку ехидства в голос. — Попробуй.       Повеяло раздражением. Кажется, клюнул.       — А и могу! — он вызывающе вскинул голову. — Мое имя Айрах. Восемнадцать лет. Работаю у пекаря, помогаю ему. Решил прийти в стражу, потому что печь хлеб — бабское дело, а больше никуда не берут, — с наглой откровенностью высказал он. Вперед из строя, правда, не вышел, но я не стал придираться.       — Почему же не берут? Ничего не умеешь? — я снова подпустил в голос немного подначки.       — Неа. Говорят, что рожей не вышел. Не всем же быть аки остроухие, бабскими красавчиками. Не в обиду Мастеру будь сказано, — тут же добавил он, но таким мерзковатым тоном, что лучше бы не добавлял.       Ничего. Они говорят, отвечают на мои слова. Теперь главное добиться ответа от остальных… Я кивнул молодому.       — Попробуй снова, Хелл.       Я решил, что лучше не говорить с ним ехидно — кажется, он и без того слегка забит, неважно, остальными или кем-то еще. Пусть пока вздохнет спокойно, время для борьбы со своими недостатками еще не пришло.       Снова тяжкий вздох.       — Мое имя Хелл, мне пятнадцать лет. Живу с бабушкой… И еще это… в школе учусь… — под конец он снова говорил очень тихо.       Интересно, почему? Ведь иногда он выглядит достаточно решительно, и не всегда делает только то, что остальные. Просто не слишком хорошо говорит вслух или его тут затравили?       Айрах брезгливо поморщился на его слова, но ничего не сказал.       — Дальше, — кивнул я. — Кто следующий?       Помедлив, вперед из строя выдвинулся третий. Тоже темноволосый, довольно гибкий и стройный. Смугловатая кожа и глаза синего цвета довольно редкого оттенка — чистый, глубокий цвет — такие могли бы быть у эльфа, наверное. Тоже кровь чуть подпорченная? Или так, шутки Илэйнэ?..       — Я Таллас. Лет примерно девятнадцать. Может, уже двадцать. Я родился в степях у народа Ветров, там не считают точных дней, — небрежно сказал он. Красивый глубокий голос звучал чуть нараспев.       Народ Ветров… степной народ, кочующий вслед за солнцем, как говорят они про себя. Даже среди людей их считают странными. Большего я не помнил. В степях много разных мелких народов, у большинства из них нет своего государства и страны, и для нашей политики они представляют мало интереса.       — Чем ты обычно занимаешься? — спросил я, чтоб придать «разговору» больше непринужденности, хотя бы внешне.       — Я хорошо танцую… и порой это приносит мне деньги, — с какой-то странной улыбкой сказал он. — Это все, — он сделал красивый чеканный шаг назад.       Тишина.       — Из пяти человек говорить умеют только трое? Как прискорбно, — подначил я громилу и сиплого.       Громила зло засопел и выдвинулся вперед.       — Я Рихас. Подмастерье кузнеца, двадцать два года. Это все, что я тебе скажу! И еще: ты не протянешь тут долго.       Последнее выглядело угрозой. Но слова — всего лишь слова. Я не стал обращать на них внимания, просто кивнул и посмотрел на сиплого.       —Ливар. — Он не стал выходить из строя. — Двадцать пять лет, гончар. Все.       Он был напряжен и как будто ждал новых вопросов. Которые заранее ему не нравились.       Я не стал ничего спрашивать, просто объявил разминку.       И тут Таллас вкрадчиво спросил:       — А вам-то сколько лет, Мастер Рэйл?       Соврать? Да какой смысл…       — Восемнадцать.       Айрах снова сплюнул на землю.       — Еще бы сопляка Хелла поставили над нами… — проворчал Ливар тихо.       — Ливар, — окликнул я. Он настороженно глянул исподлобья. — Первое: мой слух лучше вашего. Второе: я дерусь намного дольше вас и намного лучше… хочешь оспорить? Мало было? — он угрюмо молчал, но злобы в воздухе словно стало больше. Кажется, я только что перегнул палку. И что я не так сказал?.. — Не стоит судить по возрасту, — устало продолжил я вслух. — Рискуете недооценить противника, а это влечет за собой угрозу вашей жизни и победе.       — А если и вы нас недооцениваете? — так же вкрадчиво поинтересовался Таллас.       Кажется, из всех учеников самый опасный — именно он. Рихас шумный, но предсказуемый. Ливар бесится, но бесится слишком заметно. А Таллас просто улыбается. Обманчиво безопасно… как весенний лед на реке.       — Все может быть, — согласился я. — И именно поэтому со следующей тренировки — послезавтра — мы начнем проверять, кто на что способен. Дабы изучить друг друга. Разумеется, просто для обучения.       — Разумеется, — расплылся в улыбке Таллас.       Лед пока пружинил, чтобы дать мне зайти подальше от берега. Надо быть с ним начеку…       Непривычное начало тренировки явно выбило их из колеи. Они то и дело начинали шепотом переругиваться. Отвлекались, причем уже не специально.       Я наблюдал за ними, но пока не вмешивался.       «Люди настолько часто боятся оказаться посмешищем, что уже одно это стоит смеха», — так однажды сказал Лиэсс Миэлле, уже не помню, по какому поводу. Сейчас эти слова вспоминались сами собой. Наверное, нужно их использовать.       Когда громила Рихас ткнул в бок Хелла, я подошел к нему сзади, пока он продолжал выполнять упражнение и тянулся на пальцах ног, и тоже ткнул его в бок. Не удержавшись, Рихас упал, нелепо взмахнув руками и скорчившись на земле.       — Какого хрена!.. — выдохнул он, поднимаясь и хватаясь за бок.       — Выяснять отношения будете вне тренировок, — ответил я, внимательно наблюдая за ним. — Меня не интересует, кто из вас главнее, мне неважно, что ты хотел ему показать, да хоть любовь свою выражал…       — Да ты совсем охренел?!       — Тихо! — рявкнул я. — Еще один звук с твоей стороны, и ты снова ляжешь на землю, уже наподольше.       Он промолчал, скрипнув зубами. Тоже звук, но не стоит перегибать палку.       — Так вот. Никаких лишних движений на тренировке, кроме самой тренировки. Вы еще не заслужили права на лишние движения.       — И как же их заслуживают, Мастер? — снова скользкий голос Талласа.       Что ему сказать?.. Ответ слетел с губ отголоском прежней жизни. Не самый подходящий в обществе шаен.       — Пониманием сути боя, души меча и кодекса поведения.       — Мы не среди остроухих, нехрен нам свои порядки втюхивать! — скривился Айрах.       Я отошел обратно к стойке, снова повернулся к ним полубоком, как обычно и стоял. Вздохнул.       — Да, вы не среди эльфов. И я тоже не среди них больше. Тем не менее, стража делится на отряды, насколько мне известно. А значит, нет разницы, отряд эльфов или отряд стражников — суть одна. И вы ее пока не понимаете.       — А… в чем суть-то? — несмело спросил Хелл.       Ну вот… опять вместо тренировки какой-то балаган получается. А впрочем, наверное, с ними надо говорить? Тем более если спрашивают. Мой бывший Наставник тоже всегда говорил с нами. «Нужно помнить о тех, кто сражается рядом, однако выполнение задания — превыше всего. Жизнь одного не имеет значения в сравнении с достижением цели…» Нда, не очень подходит к ситуации. Пожалуй, не нужно говорить им то же самое, что часто говорили нам. Иначе они скорее друг друга поубивают, чем что-то выполнят. Просто потому что отношения внутри маленькой группки учеников разные, если сравнивать здесь и там. У нас благо народа неизмеримо важнее любого из эльфов, но все-таки каждого с детства приучают не грызть друг друга — хотя бы потому, что общего блага в одиночку не достичь. А у людей слишком уж каждый сам по себе.       — Суть в том, что вы отряд. Единое целое, — медленно начал я, подбирая слова под ситуацию. — Единая… боевая единица. Каждый должен действовать как часть целого, должен не мешать другому, и еще — должен прикрывать его. Группа — это как маленькая семья. Каждый заботится о каждом, даже если не испытывает к кому-то приязни. А вы пока просто одиночки. Вы не умеете ценить семью, и потому не имеете права на вольности в поведении на тренировке. Вольности для тех, кто постиг суть боя, суть защиты своих и умения работать в одной команде. Так понятно?       Хелл кивнул. Остальные промолчали, я чувствовал их недовольство и злобу.       — Продолжаем занятие.       Что ж, я наконец хоть имена их узнал. В самый первый раз надо было со знакомства начинать, но сойдет и так. И Хелл с его вопросами не раздражал — наоборот, я надеялся, что хоть кто-то научится от меня действительно важным вещам. А остальные — начнем бои на мечах, может, хоть от злости на меня отвлекутся.       Я думал, как их учить, что говорить. Как сделать свою работу хорошо. Как стать хотя бы более-менее сносным наставником, раз уж это на меня свалилось. Но, несмотря на эти мысли, перед внутренним взором по-прежнему была та девочка и сухой холодный песок под ней.