Мягкая улыбка страха

      Храм людского бога возвышался над всеми домами вокруг. Белоснежный цвет стен смотрелся хорошо — строго и с холодной простотой, стремящейся к идеальности, но позолота, щедро украшавшая двери и стрельчатые арки окон, все портила.       Едва мы зашли, по обонянию ударил душный запах. Что-то тошнотворно-затхлое и вместе с тем сладковатое. Так пахнет смерть, я помнил. Животные, люди — несвежие, уже начавшие разлагаться. Иногда в походах мы находили их, особенно ближе к окраинам Леса, где еще не начиналась Защита. И поверх этой затхлости — приторная сладость и что-то еще, резковатое и сладкое одновременно, древесное и ясно-холодное, заставляющее вспомнить Бездну Артанэ и вечную пустоту, что царит в ней. Я застыл, пытаясь справиться с желанием развернуться и выйти. Миэлла справа от меня тоже поежилась.       Второе, что до меня дошло: монотонный, давящий звук колоколов. Низкий, глухой.       А потом на меня словно обрушилось — шквал, буря, ураган. Горе, страх, ненависть, злоба, опустошенность, еще десятки оттенков эмоций, — все сливалось в одну невыносимо давящую волну душевной боли.       Меня передернуло, я машинально выпустил руку Миэллы и сделал шаг назад в попытке оказаться как можно дальше от этой волны. Наткнулся спиной на кого-то. Оглянулся.       Заплаканная женщина с опухшими от слез глазами и помятым лицом равнодушно взглянула на меня и протиснулась мимо, шагая прямо в эту волну. А выход был заполнен новыми и новыми людьми, и волна становилась все больше и невыносимее, она топила со всех сторон. Столько лиц вокруг! Все перекошенные от горя, в глазах некоторых слезы, и над всей толпой — какая-то затаенная злоба. Лиц было так много, что они сливались в какую-то шевелящуюся неоднородную массу.       Словно клетка. Давит. Ослепляет и оглушает. Погребает меня под собой.       — Рэй!..       Запах мяты — слабая свежая нотка в душащей волне.       Лиэсс оказался прямо передо мной, ухватил меня за запястья, потащил куда-то в сторону от выхода.       Я с трудом проморгался. Колонны. Здесь, в самом углу храма, было даже пусто. Только срезанный мертвый цветок лежал на полу, затоптанный кем-то второпях. Волны чужих эмоций доносились сюда, но уже слабее. Я глубоко вздохнул, окончательно успокаиваясь. Все верно, если не видеть лиц людей, то легче отрешиться от их чувств.       — Тут легче? — Лиэсс по-прежнему держал меня за руки, смотрел прямо и внимательно. — Что с тобой вообще?       — Слишком много чужих эмоций, — объяснил я. — Они словно нараспашку, как специально…       Лиэсс покосился в сторону основной части храма.       — Я давно уже заметил, как тебя иногда корежит от чужих эмоций… но разве ты не можешь не чувствовать их, если захочешь? Как бы «закрыться»?       Я отвел взгляд.       — Могу. Просто… трудно здесь.       Просто нельзя закрыть проем в стене, если в нем нет двери.       Взглядом я зацепился за цветок на полу. Цвета засохшей, запекшейся крови. Замечательно.       — Нам нужно идти на церемонию… или лучше уйдем?       Я покачал головой. Нет, уходить я не хотел.       — Смогу, — ответил коротко.       — Тогда идем. И, Рэй… мы с Миэ рядом.       Я кивнул и повернулся в сторону толпы.       Сосредоточившись, я смог отрешиться от волн чужих эмоций. Теперь они словно проходили мимо меня.       Храм оказался не слишком большим, но очень высоким. Полукруглый купол изнутри был расписан какими-то картинами, вроде бы о сотворении мира. Вглядываться особо не хотелось. Все равно мне никогда не нравились картины людей на религиозную тематику. Было в них что-то неприятное. Чуждое. И что за дикость — селить своего бога в сотворенное руками смертных жилище?..       Вместе с другими людьми мы медленно двинулись вперед. Там, за головами, виднелось возвышение, на котором стоял деревянный гроб. Древесина потемнела от времени и была такой же мертвой, как и тело внутри. Меня в очередной раз передернуло от неприязни к чужим обычаям. Миэлла с беспокойством глянула на меня, потом несмело тронула мою руку.       — Можно? — тихим шепотом.       Я кивнул, и она тут же ухватилась за мой локоть.       Вскоре в храме стало довольно тихо. Вокруг иногда слышался чей-то шепот, редкие сдавленные всхлипы, но звуки словно становились с каждым мигом все приглушеннее. И только монотонный бой колокола плыл и плыл в вышине.       Постамент приближался медленно и неотвратимо. Все сильнее тянуло гнилью, придушенной сверху чем-то сладким, отчего запах казался еще отвратительнее.       Позади гроба стояли женщины в белых одеждах — жрицы Единого Творца. Белый — цвет скорби и смерти. Наверное, одна из немногих вещей, общих как для эльфов, так и для людей.       Одна из жриц плавно выступила вперед и подняла руки над головой, воздевая их к потолку. Тут же стало совсем тихо; люди замерли на местах. Только мерный бой колокола все так же плыл по храму, но он словно был частью тишины.       Жрица продолжала стоять в той же странной, немного изломанной позе. Остальные женщины тихо запели. Монотонно, почти неразличимо. Даже не уверен, что пели на языке этой страны. Голоса были невыразительны, но чем-то притягательны. Они словно заставляли слушать себя, приковывали внимание, погружая в какое-то оцепенение.       Некоторое время все завороженно слушали пение. Потом жрица, стоявшая впереди, наконец опустила руки. Взглянула на толпу.       — Мы собрались здесь сегодня, чтобы почтить память почившей безвинно и невовремя, — тихо и мягко сказала она. — Господь сложен в понимании и порой посылает нам испытания, кажущиеся нам невозможными и жестокими. Но такова Его воля, и раз так свершилось, значит, Ему виднее, значит — так будет лучше для Мира нашего.       Будет лучше… можно подумать, миру чем-то мешала эта девочка. Как лицемерно. У нас говорят: такова воля Артанэ, но никто не говорит, что эта воля нужна для мира. Потому что жизнь одного смертного, кем бы он ни был, слишком мало имеет значения для мира в целом. Даже самые влиятельные, правящие многими судьбами, — всего лишь осенние листья перед вечностью. А воля Артанэ — просто потому, что Вечная Сестра любит шутить и играть смертными. Ее можно разгневать своим поведением, можно заинтересовать, а можно оставить равнодушной. И это мне кажется более честным, ведь поведение зависит от нас самих.       — …так суждено было, и все люди в Руках Его, и бедные, и власть имущие…       Как замечательно, она еще и оправдывает того шаен. А впрочем, религия у людей всегда служила еще одним средством поддержания порядка.       

***

      Жрица говорила почти час. Плавно, отрешенно, так же завораживающе-невыразительно, каким до этого было пение. В целом все эти речи сводились к тому, что девочке досталась лучшая из судеб, ждавших ее, о предначертанности жизней каждого, о том, что нужно принимать свою судьбу смиренно и покорно.       Наконец речь кончилась. Люди хором вознесли короткую молитву Единому Творцу — и снова стало тихо. Все в той же тишине часть людей двинулась к гробу, часть — к выходу. А куда нам?..       — Ты хочешь взглянуть на нее? — негромко спросил Лиэсс.       Помедлив, я кивнул.       — Рэйли, давай лучше пойдем домой… — умоляюще сказала Миэлла. — Она уже мертва, ничего с этим не сделать. Не мучай себя, пойдем…       — Я должен, — коротко ответил я.       Она вздохнула и слегка отодвинулась, отпустив мой локоть.       — Подождем, пока отойдут родители, и подойдем, — сказал Лиэсс, глядя куда-то в сторону.       Кажется, ему здесь было неуютно. Но сейчас я не хотел прислушиваться, что он испытывает. Незачем, это только отвлечет, а я… действительно должен. Мне нужно ее увидеть.       От света сотен свечей болели глаза. Я прикрыл их.       Совсем скоро я подойду туда, откуда исходит этот гнилостный, омерзительный запах. Совсем скоро… Почему ее не сожгли? Огонь очищает, а ее, вместо того, чтоб очистить душу от мертвой изломанной плоти, закопают глубоко под землю. В гроб из дерева, такого же мертвого, как она сама. Как же много здесь смерти, все пропиталось ею…       — Это ты. — Чей-то голос рядом со мной. Незнакомый. Словно выцветший.       Я открыл глаза. Передо мной стояла бледная изможденная девушка. В руках она теребила платок, глаза были запавшие, но не заплаканные. Несколько ударов сердца я пытался сообразить, почему ее лицо мне знакомо, а потом вспомнил: это же сестра девочки. Та самая, на которой тот человек рвал платье. Та самая, от которой Миэлла узнала, что я в тюрьме.       Та самая, которой я сказал: слово Перворожденного…       — Ты обещал, что спасешь ее.       Артанэ, ты всегда заставляешь держать ответ за свои слова, да?       — Я не смог, — выдавил я из себя.       И зачем я так опрометчиво дал слово, которое невозможно сдержать? Мне вообще не стоило вмешиваться… Но разве можно было пройти мимо?       — Я знаю. Спасибо, что спас хотя бы меня, — равнодушно сказала она. — Хотя теперь тень сестры окутала наш дом. Не проходит и дня, чтоб родители не вспомнили о ней и о том, что мне не стоило гулять с ней тогда далеко от дома.       Миэлла робко переступила с ноги на ногу. Кажется, она тоже не знала, что сказать. Лиэсс стоял неподалеку и молчал.       — Лерана, пойдем… — к бледной девушке торопливо подошла какая-то женщина, взяла ее за руку. Глянула на меня искоса и остановилась. — Так это был ты? Ты видел нашу Лайн… там?       Я неохотно кивнул.       — Спасибо, что спас Лерану, — тоже словно бы выцветше сказала она. — Хотя бы ее мы не потеряли.       Лерана, казалось, даже не заметила, что к ней подошла мать. Взгляд темных глаз застыл, невидяще упершись куда-то в мое плечо. Словно бы сквозь меня. Она казалась неподвижной куклой, что порой делали наши мастера для украшения детских комнат. Ее каштановые волосы, которые я запомнил длинными, оказались коротко острижены.       Ее мать тоже походила на куклу, просто чуть более живую. Я не знал, что сказать им, но обе они продолжали стоять и смотреть на меня.       — Лерана? — осторожно позвала Миэлла. Кажется, ей было не по себе от вида девушки… ну да, если я верно запомнил, они даже дружили.       Лерана никак не отреагировала на нее.       — Рэйли, давай отойдем… — тихо шепнула Миэлла, тронув меня за рукав. — Они немного не в себе от горя, и…       — Нет, в себе! — раздался из-за спины неожиданно злой мужской голос. — Просто тебе не понять, Миэлла, у тебя-то своих детей нет и не будет!       Миэлла ощутимо сжалась от этих слов.       К Леране и ее матери подошел плотный приземистый мужчина средних лет. Он глянул на нас как-то особенно зло, подхватил обеих под руки и увел в сторону выхода.       — Я говорил тебе, что от твоей подружки одни беды… — донесся до нас его голос. Миэлла съежилась еще больше. — Вон, и с остроухим выродком водится! Все беды от этих ельфов!       — Не слушай его, Миэ, — сказал Лиэсс. — Он сам не знает, что несет.       — Они… винят меня, — тихо сказал я, глядя вслед ушедшим людям. — И Миэллу. Но ее-то за что?..       Лиэсс глянул в ту же сторону, потом на меня.       — Младших часто любят больше, чем старших. Тем более что Лерана от другого отца, который давно бросил их семью, и ее не очень любят. Младшая была общей для этой семьи, связующим звеном. Теперь ее нет… — он посмотрел на Миэллу. — Перестань, Миэ, ты прекрасно знала их отношение к тебе. Не принимай близко к сердцу.       — Лерана теперь меня не замечает, проходит мимо… — тихо сказала Миэлла. — А ведь раньше говорила, что ей плевать, что говорят ее родители про меня…       — Они ее совсем затюкали. И она сама себя — тоже. Жаль, но ожидаемо, — нахмурился Лиэсс. — Туда им и дорога, раз ума нет. Пойдемте уже или к гробу, или прочь отсюда. Сколько можно стоять и терпеть эту вонь?       — К гробу, — кивнул я.       — Лиэсс… — жалобно сказала Миэлла, выпустив мою руку. — Ну зачем ты так, божьи же благовония…       — Это просто дурные запахи, Миэ, и это люди придумали их воскурять. Бог рядом с этой задумкой и не валялся. Пойдем.       

***

      Она лежала в гробу почти такая, какой я ее и представлял. Тоненькая, с восковой неподвижностью лица. На бледной коже темнели синяки. Буровато-красные, темные — по сравнению с белесой кожей, — и вместе с тем слишком бледные, не такие, какими бывают у живых. Словно бы ненастоящие, нарисованные; но я знал, что они настоящие и, что не будь она мертва, они были бы темнее. Одно веко оказалось слегка приподнято — она словно бы наблюдала за теми, кто собрался на ее похороны. Вот только наблюдала белесо-желтым мутным глазом вместо нормального — мертвые глаза высыхают быстро.       Запах здесь, вблизи, казался еще омерзительнее. Разложение, прикрытое благовониями и тем холодным сладковатым запахом, — тошнотворное сочетание. Меня передернуло. Зачем вообще ее держали тут уже двое суток? Лучше бы и вправду сожгли.       На виду были только ее голова и шея с темными следами на ней. Все остальное обертывала плотная белая ткань, пахнущая сыростью и всеми этими благовоняющими запахами. Ткань влажно поблескивала в свете свечей от пропитавших ее масел.       Я хорошо представлял, что под тканью. В Лесу я видел достаточно мертвых тел разной степени разложенности. Она умерла всего два дня назад. Это значит… Блеклые темные синяки повсюду, синюшно-красные, ненатуральные на вид. Пятна, похожие на синяки, только налитые какой-то особенной темностью, почти чернотой, они в основном на той стороне тела, которая снизу — трупные пятна. И еще несколько пятен в области кишечника, зеленоватые и гнилостные на вид. И ее кожа… Сухая, словно бы что-то высохшее и мертвое под пальцами. Совсем не похоже на живое существо — больше на шероховатую бумагу. Я хорошо помнил: прикосновение к мертвой коже всегда дает совершенно особое ощущение — чувство неправильности. Когда-то я долго не мог понять, что же неправильно в нем; не в смерти живого существа, а именно в ощущении от прикосновения к коже. Потом понял — отсутствие тепла.       — …вы меня слышите? — чей-то тихий голос рядом.       До меня запоздало дошло, что он уже некоторое время что-то говорит, и, кажется, — говорит именно мне.       Я поднял голову, уставился на белые одежды. Это жрица, та, которая говорила… читала проповедь, так, кажется, это называется. Она смотрела на меня спокойным отрешенным взглядом.       — Слышу.       — Вы пришли к покойной? Кем вы ей приходитесь? — голос казался мягким и добрым, но мне показалось, что от нее исходит недоброжелательность.       Я не знал, что ей ответить. В храм Единого пускают всех, говорил Лиэсс. Но он не говорил, что нужно объяснять, зачем пришел.       Еще я вдруг понял, что гул колоколов наконец-то прекратился. Теперь здесь стало тихо, очень тихо.       — Мы просто знали покойную, — сказал Лиэсс, подойдя откуда-то сбоку. — Нет нужды видеть в этом злой умысел, мать-настоятельница.       От него веяло напряжением и неприязнью.       Храм, сейчас пустой и тихий, вдруг показался мне еще более неуютным, чем когда здесь была толпа людей.       Жрица сложила руки на груди, едва заметно поджала тонкие губы. Она выглядела молодо, но взгляд был совсем не юным.       — Разумеется, в этом нет нужды, — мягко произнесла она. — Просто бедное дитя мучили, и убийца до сих пор не найден…       В ее словах я уловил фальшь. Опять фальшь, как и всегда среди людей. И не выдержал.       — Вы прекрасно знаете, кто убийца. Это большинство шаен, что стояли здесь, с разинутыми ртами слушая вас, могут не знать, и то не все… а вы — вы знаете. Ведь так?       В ее взгляде читалось тщательно подавляемое раздражение, и мое подозрение только укрепилось.       — Вы знаете, — повторил я, уже утвердительно. — Но надо же было успокоить людей… Ваша религия — просто еще один кнут для управления стадом. Или, вернее, пряник. Все, как мне и говорили.       — Рэйли… — прошептала Миэлла сбоку. Тихо. Едва ли не испуганно.       Взгляд жрицы остался бесстрастным, но ее губы поджались еще сильнее, хотя казалось, что больше некуда.       — Вы неправы, — очень мягко сказала она. — И Господь в мудрости своей еще даст вам возможность убедиться в этом. Все смертные — и люди, и эльфы, — все в Руках Его. И однажды я буду рада увидеть вас коленопреклоненным и раскаявшимся в своих пустых обвинениях. Буду с нетерпением ждать этого дня, Изгнанный за Грех, — последнее она выделила голосом. Прозвучало с неприкрытым злорадством, так контрастирующим со всем ее мягким поведением до этого.       — Что вы имеете в виду?.. — не удержался я от вопроса, хотя был уверен, что она промолчит.       Жрица ответила мягкой, почти торжествующей, улыбкой и медленно пошла прочь. Лиэсс нахмурился, глядя ей вслед.       Миэлла обеспокоенно посмотрела на нас и метнулась за ней.       — Матушка! Благословения, матушка.       Жрица остановилась у неприметной двери сбоку от возвышения. Миэлла опустилась на колени перед ней. Жрица прикрыла глаза и плавно положила руку ей на лоб. Сказала нараспев несколько фраз на том же языке, на котором пели. Миэлла вздохнула с каким-то непонятным мне облегчением.       — Единый благословляет тебя, дитя, — мягко сказала жрица напоследок. Какой-то момент мне казалось, что она испытывает что-то похожее на удовольствие, смотря на Миэллу. Именно сейчас, когда та на коленях…       — Спасибо, Верховная, — тихий и какой-то робкий голос Миэллы.       Краем глаза я заметил, как поморщился Лиэсс, все это время не сводивший с них глаз.       Жрица ушла за дверь, Миэлла медленно поднялась с колен и вернулась к нам.       Я снова уставился на лицо девочки. Запах сейчас почти не чувствовался — мы привыкли к нему. Один глаз по-прежнему наблюдал за нами, и мне дико хотелось прикрыть его до конца. Зачем вообще его так оставили?.. Или закрыли бы до конца, или не закрывали совсем.       Зрачок мутно глядел на меня.       Рванул дверцу кареты… успел увидеть и услышать испуганную девочку лет двенадцати, сжавшуюся в дрожащий комок в углу…       Кажется, у нее были светлые глаза. Серые?       «У него моя сестренка!.. Умоляю, помоги нам, добрый господин!..»       И треск платья — протяжный, до боли знакомый.       Треск рвущейся рубашки, запах крови и нож у горла.       — Бежать бесполезно…       — Рэй!       От звука голоса я вздрогнул, оглянулся. Во взгляде Миэллы плескалась тревога. Лиэсс стоял рядом — и смотрел куда-то вниз.       На мои руки.       Я посмотрел туда же. Все-таки я закрыл ее глаз, который все время пребывания в этом месте смотрел на меня и только на меня.       

***

      Дорогу домой я не запомнил. Голова кружилась, перед глазами все плыло, сливаясь в одно светлое пятно: ее лицо, бледное и с синяками. Пальцы словно все еще чувствовали ее мертвую кожу, ее отсутствие тепла. Я стоял там, в храме, положив пальцы ей на веки, до тех пор, пока Лиэсс не взял меня за руку и не увел оттуда.       Улицы города слились в одно темное пятно.       Блеклые мертвые пятна на белой коже. Ее били. Конечно, она сопротивлялась, это же так естественно. Даже я сопротивлялся…       Недостаточно. Я должен был сделать что-то еще, но не сделал. И чужие руки сломали меня, нож оставил следы на теле, чужая улыбка — след в душе.       Голова кружилась. Передо мной по-прежнему были ее испуганные глаза, светлые, сероватые. И блекло-желтый зрачок, мутный и неживой.       Чужие руки вдруг схватили меня, вынуждая остановиться. Прикосновение к губам, мягкое, ласковое. Чужое. Мягкая, торжествующая улыбка.       Страх метнулся в горло и сдавил так, что стало трудно дышать. Ноги резко ослабли.       «Тебе не убежать от меня, юный принц. Не стоит и пытаться».       — Спокойнее, все хорошо…       От чужого мягкого голоса пробрало холодом. И снова чужие руки коснулись моих.       «Успокойся. Нервы тебе не помогут».       — Не трогай! — я непроизвольно дернулся всем телом. Накрыло осознание: руки свободны, ноги тоже, я могу двигаться. Все не так, как там! Чужие руки? Это больше не повторится!       Резко и сильно толкнул его от себя.       Глухой удар тела о стену, слабый вскрик. Рукоять кинжала сама скользнула в ладонь. Недомеч, которого не было там, который был, но чужой, а сейчас свой, он поможет сейчас и здесь…       — Рэй…       Знакомый голос. Мягкий, но… другой…       Кружилась голова. Так сильно, что полумрак коридора скакал и разваливался на клочья тьмы. Или это просто потемнело в глазах? Я попытался проморгаться. Что за бред, галлюцинации, сумасшествие…       — Рэй, это я. Это всего лишь я, Лиэсс. Успокойся.       Запах мяты, знакомый. И совсем не чужой.       Я глубоко вздохнул, прижимаясь спиной к стене. Пальцы мертвой хваткой свело на рукояти ножа.       — Успокойся. Видишь, я тебя больше не трогаю. Рэй, ты сможешь, я знаю…       Его голос дрожал, но враждебности не ощущалось. Не было того голоса, не было тех рук. Мне показалось, просто показалось. Все хорошо…       Медленно, с трудом, я успокаивался. Дыхание сбивалось на дерганые скачки, сердце бешено колотилось, стучало в висках и все плыло перед глазами.       Но я успокаивался. Нож в руках приятно грел душу, прибавляя уверенности несоответствием. Тогда, в пустыне, нож был не у меня. Там, среди песков, был тихий смех и злые колкие слова.       Здесь и сейчас были деревянные, теплые на ощупь стены, ощущение надежности в рукояти ножа. И не было черноглазого. Был бард с теплыми волосами и серьезным сосредоточенным лицом. Он смотрел на меня без злобы и страха, без насмешки или ненависти.       Несоответствие. То самое, что могло меня спасти, стать ключом.       Я глубоко вздохнул, окончательно возвращая себе контроль над собой.       Лиэсс стоял у противоположной стены коридора, не шевелясь. Давал мне время… Я посмотрел на него, попытался слабо улыбнуться, давая понять, что успокоился. Губы не слушались. Улыбка вышла кривой и изломанной.       — Рэй… — осторожно сказал он. — Прости, что напугал.       — Ничего, — ответил я, прислушиваясь к своему же голосу. Он звучал ровно. Почти.       Он помедлил еще миг и плавно шагнул ко мне. Его руки легли мне на плечи, и я вздрогнул. Но не отшатнулся. Он осторожно обнял меня.       — Я с тобой, Рэй, — шепнул он, прислонившись лбом к моему лбу.       Его волосы щекотали мне лицо. Он придвинулся еще ближе, прижимаясь ко мне всем телом. Я напрягся, но не отодвинулся. От него словно веяло теплом, не только физическим. Наши носы соприкасались. Его дыхание щекотало мне лицо и смешивалось с моим. Пахло мятой. Так знакомо и успокаивающе.       — Рэй… доверься мне, пожалуйста, — шепнул он едва слышно.       Руками скользнул с моих плеч на поясницу. Чуть погладил ее, разминая, расслабляя сведенные мышцы. Прижался еще теснее ко мне, коснулся губами уголка рта.       Внутри меня все замерло от этого простого прикосновения. Я не понимал, что чувствую. Знал только одно: я словно стал тетивой, напряженной, натянутой до предела. Одна мелочь — и она разорвется.       Он выдохнул мне прямо в губы, чуть протяжным шепотом:       — Я помогу тебе и в этом, Рэ-эй…       Зачем, хотел спросить я. Зачем, ты ведь человек, в чем тебе здесь выгода?.. Зачем тебе я?       Пахло мятой, голова почти перестала кружиться.       Я не спросил.