Мягкая улыбка страха

      — Ты как будто выглядишь по-другому, Рэйли, — сказала Миэлла, задумчиво глядя на меня.       Задумчивость делала ее обычно живое и подвижное лицо каким-то застывшим, неправильным. Не шла? Нет, пожалуй, все же шла, решил я, подумав. Так она выглядела немного непривычно — но не сказать, что плохо.       — Рэйли? — она как будто смутилась.       Спохватившись, я понял, что вместо ответа просто смотрю прямо на нее, не мигая.       — Почему по-другому? — я еле вспомнил ее слова, чтобы ответить.       Мы сидели вдвоем на кухне. Тепло от печи согревало весь дом. Чай на столе, горячие лепешки, которые только недавно приготовила Миэлла.       Лиэсса куда-то ушел с самого утра, когда я еще спал. Пожалуй, это к лучшему. После вчерашнего мы довольно быстро уснули. И… пожалуй, будь он здесь, я бы не знал, как на него смотреть при Миэлле… Я вдруг вспомнил, как он стонал сквозь закушенную губу, — вспомнил ярко, отчетливо, словно картинкой…       — Ты покраснел, Рэйли, — удивленно сказала Миэлла, забыв о своем вопросе. — Ты покраснел! Почему?       Любопытство пополам с растерянностью.       Мне захотелось куда-нибудь деться с кухни.       — Рэйли?       И не отстанет ведь. Я выдавил улыбку.       — Ну, знаешь, Миэлла, мысли разные бывают… Не… доставай, — вспомнил я слово, которое часто говорил ей Лиэсс.       Миэлла рассмеялась.       — Да ты как он говоришь! Ну ладно, ладно, не спрашиваю… Хотя что такого? Дело-то житейское. В конце концов, ты мужчина, какая разница, что не человек… И, когда-нибудь… — она вдруг осеклась. Поспешно встала, схватила чашку с еще недопитым чаем, отвернулась к чайнику.       — Что когда-нибудь? — теперь уже мне стало любопытно.       — Н-неважно, — пробормотала она. — Правда, неважно, Рэйли, я всегда говорю лишнего и невпопад, Лис правильно говорит…       — Миэлла, — как можно мягче сказал я. — Я просто хочу услышать.       Она обернулась. Некоторое время смотрела мне в глаза. Я не отвел взгляд. У людей другое отношение к прямому взгляду, не как у нас. У нас это просто неприлично. У них может считаться вызовом, а может и не считаться, смотря кто на кого смотрит, смотря в какой ситуации. Глаза Миэллы такие черные… глубокий черный цвет, который нечасто встречается. Совсем как… Я повел плечами: между лопаток словно пробежал холодок.       Она вздохнула и опустила взгляд.       — Я просто вдруг подумала… если ты никогда не вернешься в лес… значит, если захочешь завести, ну, ты понимаешь… семью… — она несколько суетливо плеснула чай в чашку. — В общем, ты ж наверняка однажды захочешь жениться…       — И?       Я не понимал, к чему она. У нас редко выходили замуж раньше тридцати, чаще — в сорок-пятьдесят. А мне едва восемнадцать.       — Ну… ты не сможешь жениться на эльфийке, их здесь нет. Получается, только если выбрать кого-то здесь. Ну, из людей, — теперь она смотрела в чашку, словно избегая встречаться с моим взглядом.       Вот она о чем… я болезненно поморщился, осознавая ее правоту. Я же изгнан на всю жизнь! А живем мы лет по триста, кто-то и до четырехсот доживает. Никто из эльфов не свяжет со мной судьбу, да и где я здесь эльфов найду.       На всю жизнь, а люди живут меньше, и я все равно останусь один…       — Значит, я никогда не женюсь, — сказал я.       Миэлла вздрогнула. Кажется, ответ получился слишком резким, мне не удалось сдержаться.       — Но, Рэйли, а как же…       — Я не могу плодить полукровок, — сухо прервал ее я. — Об этом не может быть и речи. Извини, Миэлла. Давай не будем об этом.       К тому же полукровок наверняка убьют, Лес не допустит, чтоб у изгнанника были дети, и это, пожалуй, правильно; но Миэлле такое знать необязательно. Не хочу опять видеть в ее глазах ужас. Ей, человеку, не понять наш образ мышления. Как и мне до конца не понять людей.       — Но как же?.. — от нее исходили непонимание и растерянность. И тревога. Много тревоги. — Ты что, никогда не… — она осеклась, подбирая слово, о котором я и так догадался. — Ну, ты не будешь ни с кем?.. Вообще никогда? Или пойдешь в бордель?       Да что ей понадобилось это знать? Даже если б и никогда, как будто ей это помешает.       — Миэлла… — как ей объяснить, что подобные вопросы не задают? А впрочем… какой смысл объяснять? Она не эльфийка, она другая. Да и я, помнится, задавал ей слишком личные вопросы, так что ее любопытство справедливо… Я вздохнул и постарался взять себя в руки, унимая раздражение и подавленность. Улыбнулся через силу. Тревоги в ней стало чуть меньше, она неуверенно улыбнулась в ответ. — Нет, я не пойду в бордель. И жениться тоже не собираюсь. По крайней мере, в ближайшие годы. У нас не принято заводить семью раньше тридцати, а мне только восемнадцать.       — Почему так поздно? Вы же… — Миэлла запнулась, подбирая слова. — Вы же взрослеете, как люди. В смысле, ты уже считаешься взрослым… Или это потому что живете дольше людей? Я слыхала такое. И вроде как… нет нужды спешить?       — Да, скорее из-за этого, — согласился я. Не так уж она неправа, а детали не слишком важны.       Она вдруг буквально вспыхнула любопытством.       — Слушай, а ты с кем-нибудь когда-нибудь?.. — выпалила она и тут же осеклась. — Ой… ой, ну, то есть… я имею в виду, была какая-нибудь… девушка? — она явно встревожилась из-за своего же вопроса.       На миг я снова почувствовал раздражение. Я помнил, что она знает про то, что было в пустыне. Что Лиэсс выспрашивал ее догадки о том, что со мной случилось… Знает про тех уродов, а теперь спрашивает про женщин тоже; еще бы в штаны мне полезла, пожалуй, это не было бы настолько личным. Захотелось просто встать и выйти. Молча. И не разговаривать с ней никогда. Как по-человечески: лезть не в свое дело! Нагло, с ногами, спрашивать любые вещи, как будто они на что-то имеют право, как будто у них вообще есть какие-то права задавать вопросы, узнавать личное…       Миэлла сидела и смотрела на меня. Любопытство смешивалось с сильным опасением и тревогой. И стыдом. Я вдруг подумал, что она жалеет, что сболтнула лишнего. Что ей просто интересно, как я жил, но она не представляет, как расспросить. На что же тогда злиться?       Вторая моя улыбка, пусть все еще немного натянутая, получилась более легкой и настоящей.       — Ее звали Аэлин, — сказал я, продолжая улыбаться. — Нам было по шестнадцать. Ее отец приехал послом от Заоблачного Леса…       Миэлла подперла лицо руками, уставившись на меня с огромным вниманием. Я невольно снова улыбнулся, уже совсем спокойно и искренне. Она сейчас словно мелкий детеныш, которого еще не научили вести себя сдержанно и скрывать эмоции. Такая искренняя.       Наверное, поэтому рассказать ей про Аэлин получилось легко и просто. Миэлла почти не перебивала, хотя порой едва сдерживалась. Слушала про то, как мы познакомились, как сбегали из домов по ночам погулять в лесу под луной, как искали редкие травы. Как несколько недель просто наслаждались временем, урывками проведенным вместе, и только потом, месяца два спустя, мне впервые пришло в голову поцеловать ее. Я говорил про светлые легкие волосы, почти такие же, как мои, про едва заметную улыбку, тонкую кожу и вечно холодные пальцы. Когда она уехала с отцом обратно в свой Лес, я долго тосковал по ней. Но сейчас я говорил, и оказалось неожиданно легко и светло вспоминать — это была маленькая, но очень хорошая часть моей жизни.       Миэлла слушала, затаив дыхание и с благоговейным восторгом, словно самую редкую сказку на свете.       Когда я замолчал, она некоторое время не произносила ни слова.       — Так здорово… — тихо сказала она наконец. — А… если…       Она замолчала.       — Договаривай, Миэ, — сказал я мягко.       Она ответила мне чуть беспокойной улыбкой.       — А если бы она узнала, что тебя изгнали? Может, она бы сбежала от своих, и вы бы… были вместе…       — Так никогда не будет, — спокойно сказал я. — Просто не может случиться.       — Но почему? Разве вы не… любили друг друга?       Слово «любили» она произнесла с какой-то заминкой и одновременно — трепетом.       Я отпил чаю; он успел остыть за время моего рассказа.       — У эльфов и людей немного разное отношение к любви, — неторопливо начал я объяснять. — Для нас на первом месте всегда Лес. Любовь тоже важна, но — не на виду. Есть определенный образ поведения, которому следуют абсолютно все, нарушать его — неприемлемо.       — Такой закон, значит? — спросила Миэлла.       — Нет. За нарушение не будет ничего, кроме неодобрения окружающих. Просто не возникает желания нарушить, понимаешь? — я пытался объяснить, как мог, но вряд ли я мог бы описать это ощущение: когда четко знаешь, в какой ситуации как себя вести, что дозволено, а что нет, и не нарушаешь ничего… а немного расслабиться, позволить себе лишнее, можешь только когда ты один. Когда не на виду.       — Как я знаю, у людей принято, чтоб девушка вступала в брак девственной, — продолжил я. Миэлла кивнула, на миг, кажется, ей стало неприятно, но я не был уверен. — У нас такого нет вообще. Браки заключаются не раньше тридцати. До этого эльфы не считаются достаточно разумными, чтоб заводить семью. Мы можем любить друг друга, спать с кем хотим… все можно, главное, конечно, — не на виду. Выставлять что-то подобное напоказ — неправильно. Про связь двоих должны знать эти двое, и больше она никого не касается.       — Странно… — пробормотала Миэлла. — То есть никаких касаний или объятий при ком-то, да? Я-то думала, эльфы только при нас, людях, так себя ведут, так… отчужденно, вот. Ну ладно. А при чем тут это вообще? Я спрашивала другое.       — Помню. Все взаимосвязано. Мы не жертвуем всем ради любви или постели, как это могут сделать люди… В нас… — я задумался, — наверное, в нас меньше страсти. Лес превыше. У Аэлин есть свой долг перед народом, она не отринет его ради случайной связи.       — Но как же… — Миэлла возмутилась. — Разве так можно? Это ради любви можно всем пожертвовать! А не ради какого-то долга. Тем более что этот самый долг почти всегда может выполнить кто-нибудь другой. Какая вашему лесу разница, кто сделает что-то важное? А вот для того, кого любишь, ты же для него важнее всего на свете!       Я смотрел на нее с удивлением. Пожертвовать ради любви всем… какая странная мысль.       — Нам с ней было хорошо, но… Вряд ли мы любили друг друга. Может, полюбили бы со временем, но это же не происходит быстро. Теперь я изгнанник, и мы больше никогда не увидимся. И даже если она узнает… Миэлла, ну это уже я не понимаю: разве можно бросить Лес и всю свою жизнь из-за кого-то? Даже если любишь… Но у нас с ней все равно не было лай’инэ. Любовь приходит со временем, не сразу…       Миэлла покачала головой, глядя на меня. Она явно не верила, что я вообще мог сказать подобную глупость — по ее мнению глупость, разумеется.       — Я думала, у вас как в сказках, — огорченно сказала она. Возмущение уже угасло, сменившись подавленностью. — Думала, у вас такая любовь, какой не бывает у людей…       — Ну, у нас она действительно отличается. Если двое вместе, если они любят друг друга, то это почти всегда надолго, чуть ли не на всю жизнь. Лай’инэ, понятие любви, которое означает «вместе сквозь время». Измен практически нет, это понятие само по себе исключает их. А у вас измены на каждом шагу, словно секс важнее любви.       — Но получается, вы не готовы сделать что угодно ради любимого, полностью изменить ради него свою жизнь…       — Потому что есть вещи важнее любви. Да и зачем любимым и любящим нужно, чтобы их пара менялась полностью и отрицала себя… А разве люди готовы? Я не заметил, — я с интересом уставился на нее.       Миэлла вдруг опустила глаза. Резко встала.       — Мне, мне… пора. Мне еще выспаться перед работой, — буркнула она. — Я пойду. Легкого тебе сна!       Она почти выскочила из кухни.       Я остался перед блюдом с остывшими лепешками. Через занавеску, отделяющую кухню от коридора, слышал, как Миэлла поспешно оделась и выскочила на улицу, захлопнув дверь слишком порывисто. Ей еще не было пора идти, просто она сбежала, и это было настолько явно и очевидно, что я не стал ничего говорить вслед. Не на виду… Пусть побудет одна, не хочу смущать ее своим присутствием… Вот только я не мог понять, почему она так сильно вдруг захотела плакать, совершенно ни с того ни с сего…       

***

      Вечерняя тренировка прошла совершенно обыденно. Рихас по-прежнему выполнял только то, что мог сделать без поврежденной руки, и — по-прежнему — явно побаивался меня. Неприязнь Ливара ко мне, кажется, тоже только усилилась, а может, мне просто показалось. Общее занятие, отдельное — для Хелла… Отпустив, наконец, и его, я некоторое время сидел во дворе, задумавшись. Время проверки все ближе, а они еще так плохо готовы… я уж молчу про Рихаса, который — по моей вине — и не может толком готовиться… Кажется, мы все же провалим эту проверку.       Мысль не радовала, но я не мог придумать, что же еще сделать. Если б была возможность, я бы гонял их с утра до вечера с перерывами… но у всех то работа, то учеба, то еще что-нибудь… Это слишком отвлекает, заставляет их мозг переключиться с тренировок на другие дела…       Лиэсс не вернулся домой. Это было странно, хотя однажды он предупреждал, что не всегда ночует дома, если ему предлагают играть на чьем-нибудь полуночном застолье. Просил не волноваться, если не успеет предупредить. Весь следующий день я не знал, чем себя занять. Успел и постирать, и потренироваться во дворе, снова вымыл везде полы… Миэлла тоже не пришла.       Странно оказалось бродить одному в доме. Какое-то ощущение неполноты; без Лиэсса и Миэллы здесь было пусто… Доски пахли смолой, тишина окутывала плотной пеленой, и мне казалось, что сам дом тоже грустит без них.       

***

      Сегодня все отжимались на левой руке. У Рихаса получалось лучше всего — он уже третий день отжимался так. Остальные кряхтели и пыхтели, но не возражали. После того случая с Рихасом они вообще почти перестали возражать.       Всю тренировку я думал: говорить или нет? Наверное, они не должны знать заранее, что их будут проверять… Ровас, кажется, упоминал, что им не стоит знать. Впрочем, и говорить не запретил.       Время тренировки близилось к концу. Пора было распускать их по домам. Скомандовав очередное окончание боя, я некоторое время молчал. Они смотрели чуть удивленно, но молча.       — У меня для вас новость, — начал я, немного волнуясь. — Через две недели будет проверка… По ее результатам некоторых учеников отберут в Королевскую стражу. И после окончания обучения здесь они будут учиться и здесь, и там.       Глаза Хелла стали огромными от удивления. Он оглянулся на остальных, приоткрыл рот, как будто хотел что-то сказать, да так и застыл, задумавшись. Рихас что-то проворчал, матерно-удивленное. Таллас остался равнодушным. Ливар покривил губы. Айрах сплюнул на землю и сипло буркнул:       — Да все они врут, никого из нас точняк не выберут. Там все куплено.       Я молча наблюдал за ними, недоумевая. Не такой ожидал реакции… я думал, они порадуются? Ведь это же Королевская гвардия, Ровас говорил, что это почетно…       — Я уж думал, нам никогда о проверке не скажут, — язвительно сказал Ливар. Он смотрел на меня с нескрываемой неприязнью.       — Вообще-то, вы не должны были знать заранее… — тихо ответил я.       — Ну, спасибо, мастер, что сказал, — еще более едко сказал он. — Похвастался знанием. Крутяк. Молодец.       — При чем здесь похвальба? — я ощущал себя сбитым с толку. — Я думал…       — А умеешь? — вмешался Таллас с деланным удивлением. Синие глаза смотрели почти наивно, но насмешкой от него так и несло. — Ах, ну да. Вы не знаете. Видите ли, эту проверку устраивают время от времени… Но там все проплачено, и простой ученик не может туда попасть, конечно, если не заплатит или если некому за него словечко замолвить.       — Как же так? — совсем растерялся я. — Это же… неправильно.       — Да вот так вот! — перебил Ливар. Плюнул себе под ноги. — Хорош мастер, тупее учеников…       Таллас широко улыбнулся. Глаза остались ледяными.       — Ливар не умеет говорить красиво, — небрежно заметил он. — Но в целом он прав. Наивно полагать, что нам дадут пройти эту проверку.       Хелл стоял молча, с разочарованно-несчастными глазами. Кажется, он тоже не знал. Но остальные знали… Проверка, призванная найти умелых, — просто для отвода глаз и все куплено? Как же Королевская стража еще не развалилась, если так?       — Я думал, у кого-то из вас будет возможность… — Я сел на землю, сгорбился, чувствуя себя едва ли не несчастным. — Тогда зачем Ровас освободил вас от уборки снега, неужели это тоже для отвода глаз?..       — Подумаешь, — буркнул Ливар. — Ты с ним небось договорился, чтоб просто нас помучить…       — Освобождение связано с проверкой? Можно подробнее, Мастер? — нахмурился Таллас.       — Да ниче он не знает, че ты его слушаешь вообще? — вскинулся Айрах. — Никогда из таких, как мы, не выбирали, это все знают!       — Цыть, Айрах, — вкрадчиво и тихо сказал Таллас. Тот почему-то поежился и отошел в сторону. — Мастер, я жду ответа.       — Ровас сказал, что освободит вас на месяц от уборки снега, если я считаю, что вы сможете ее пройти. И время занятий увеличить предложил.       Взгляд Талласа был… странным. Я никак не мог понять, что он чувствует. Он словно что-то просчитывал про себя, очень сосредоточенно, внимательно.       — И ты сказал, что мы можем?       Я кивнул, не понимая, к чему расспросы.       Некоторое время Таллас молчал. Потом сказал:       — Думаю, и правда нужно увеличить время тренировок. Как считаете, Мастер Рэйл?       Я чувствовал, что вопрос задан чисто для видимости. И с чего бы? Он словно бы вдруг передумал и решил, что тренироваться — стоит, что есть вероятность пройти проверку, что не все куплено. Почему? Только потому, что я сказал про наш разговор с Ровасом об уборке снега?       Айрах хотел что-то возразить, но посмотрел на Талласа и передумал.       — Я думаю, что идеальнее всего было бы тренироваться большую часть дня. Конечно, с небольшими перерывами на отдых, особенно после еды, — ответил я Талласу. — Потому что все эти ваши дела, работа и прочее, — они отвлекают от обучения.       — Это наша жизнь, вообще-то, — зло сказал Ливар.       Таллас покосился на него мельком и сощурился на меня. Словно подталкивая взглядом к действию. И правда, а почему я все время молчу, вместо того, чтоб ответить?..       — Она мешает вам использовать возможность устроить жизнь получше, — возразил я Ливару. — Ты мог бы стать королевским стражником. Или тебя больше устраивает быть гончаром или кем там, подмастерьем гончара? И это в двадцать пять лет. Скоро полжизни уже будет. Неужели хочешь всю жизнь работать гончаром?       Рихас загоготал.       — Хочет-хочет! Горшки месить он любит, вот что! — сказал он сквозь смех.       Взгляд Ливара стал еще более злым, он отвернулся и ушел к сумке со своими вещами. Лицо Талласа не изменилось, но я почуял, что он доволен моим ответом. Это укрепляло меня в мысли, что я правильно поддел Ливара. Люди очень болезненно относятся к своему положению. Болезненнее, чем эльфы. Хотя даже мы предпочтем стремиться к лучшей жизни, и есть ряд занятий, которые не слишком уважаемы среди нас.       Гончары — простые ремесленники, одни из низших. А Ливар представился гончаром, но, как я потом узнал, еще не получил статус полноценно. То есть даже не гончар. Мои слова задели его гордость. Может, это подстегнет его достигнуть чего-то большего… Главное, чтоб не сделали хуже.       — Итак, — я оглядел всех, — кто-нибудь из вас сможет уделить тренировкам больше времени, чем обычно?       Первым подал голос Хелл.       — Я могу не ходить на учебу! Ну или дня два в неделю… я договорюсь, меня не выгонят за это. Месяц же всего, потом нагоню.       — Точно договоришься? — Он на удивление уверенно кивнул. — Хорошо. Кто еще?       — Я буду приходить каждый день, — улыбнулся Таллас. — У меня нет постоянных занятий. Танцы — дело добровольное и дающее, кроме денег, еще и много свободы.       Остальные покосились на него чуть завистливо.       Рихас буркнул, что он, так и быть, сможет приходить пару дней в неделю полностью, с утра до вечера. Но в ближайшие несколько дней — никак. Он и так еле справлялся в кузне — непривычно было работать левой рукой. Я почувствовал укол совести. Сам же Рихас явно не пытался меня этим поддеть — ему это и в голову не приходило, я чуял это, он просто пояснил свои слова.       Айрах бурно повозмущался, но все же потом буркнул, что тоже сможет выделить два дня в неделю полных, с утра. И в остальные дни — будет приходить после обеда. С утра в пекарне слишком много работы, без него не успеют.       Оставался Ливар. Я вопросительно взглянул на него. Он по-прежнему сидел возле своей сумки.       — Ливар? — позвал я.       — Я приду с утра, — процедил он. — И буду ходить каждый день.       Поднял сумку и пошел к выходу. Я не стал его останавливать.       

***

      Вечером Лиэсс снова не вернулся. Я начинал беспокоиться. Куда он мог уйти так надолго?.. Конечно, он предупреждал… Но чтоб больше суток?.. А вдруг… Кто-нибудь мог решить, что бард мешает ему жить. Что, если он не смог отболтаться или привлечь внимание окружающих людей?       Без всякого желания пытаясь поесть, я все думал, не стоит ли пойти искать его. Но как я его найду? Город большой…       Лиэсс пришел только на следующий вечер, почти ночь. После первого долгого тренировочного дня я лежал без сна, думая, где же он может быть. Миэлла тоже не приходила. Мне было тревожно, и я уже решил, что с утра зайду в ночлежку и буду ждать ее там. Потому что если кто и сможет найти Лиэсса, то это она — знакомых по всему городу у нее тоже немерено, не меньше, чем у него.       Я лежал без сна и думал, куда он мог деться, когда вдруг почувствовал знакомый эмоциональный фон. Уютный и теплый, спокойный, со смешинками наготове… Чувство облегчения — мое, не его, — оказалось неожиданно сильным и ярким.       Он тихо зашел в комнату, подошел к кровати, присел.       — Не спишь? — спросил едва слышно.       — Нет.       Он внимательно глянул на меня и молча начал раздеваться, готовясь ко сну.       Неожиданно я почувствовал раздражение. Мог бы ведь и предупредить, что на двое с лишним суток куда-то уйдет!       Он лег на кровать, осторожно обнял меня. К горлу подступила злость. Не был дома три дня и две ночи — и сейчас все делает так привычно, как ни в чем не бывало. И это неимоверно злит.       Руку бы его об колено, чтоб не задевал меня… Кость ломается всегда с таким характерным звуком, тихим, но отчетливым…       — Убери руку, — процедил я, сморгнув дикие, подсунутые злобой, картинки. — Мог бы и предупредить, что пропадешь.       Он чуть приподнялся на локте. Нахмурился.       — Ты не знал?.. Я же просил мальчишку из таверны передать тебе… Разве он не приходил? Или… не застал тебя? Я не успел зайти сам, позвали в поместье за городом, устроили свадьбу и гулянья, сказали на день, затянулось на два… а оттуда особо не уйдешь пешком. Хочешь, расскажу подробнее? Не злись, я же вернулся, ничего со мной не случилось…       Я стиснул зубы.       — Рэй? — он наклонился ко мне, почти коснувшись губами щеки. Мятой почти не пахло, хотя пахло чистотой. — Рэй, прости, что долго… — он мягко положил ладонь мне на грудь.       И вскрикнул, когда я перехватил запястье, болезненно сдавив его пальцами.       — Коснешься еще раз, — прошипел я ему в лицо, — переломаю все пальцы!       Он почти отшатнулся от меня, когда я отпустил его руку. Чуть не упал с кровати, едва удержался на краю. Молча лег на спину, прижимая руку к себе. Я чувствовал, что ему больно… и почти страшно.       

***

      Моя злость все ломает, я слишком опасен, зря я думал, что больше злости не будет, что я избавился от нее… Достаточно было перетревожиться, достаточно было одного прикосновения не вовремя — и снова вспышка, ослепительная, туманящая разум, выжигающая все темно-багровой волной… и оставляющая после своего исчезновения ощущение опустошенности, раскаяния, вины… Болезненное, горчащее полынью на языке, ядовито-едкое…       Когда я проснулся утром, Лиэсса не было, хотя за окном еще мутью брезжили сумерки — совсем рано, часов шесть утра. Часа через три нужно будет идти на тренировку… Наверное, он ушел спать в другую комнату, и неудивительно. Я закрыл глаза и остался лежать. Не хотелось ни есть, ни вообще куда-то выходить. Я пойду, конечно, не могу подвести учеников снова, они же из-за моих занятий подвинули все свои дела. Я пойду. Но встану только перед выходом…       Ведь все же наладилось. Зачем опять появилась злоба, которая все рушит?.. Я вспомнил страх, словно застрявший у Лиэсса в горле, и вина навалилась еще большей тяжестью. А ведь до этого он не боялся ни разу. Пока я все не испортил окончательно…       На душе было до того надсадно-тоскливо, что хотелось просто исчезнуть. Только бы не чувствовать эту тоску.       Глухо выл ветер за окном.       

***

      Запах мяты и теплое дыхание… Проснувшись окончательно, я понял, что мне не показалось. Он здесь! Уткнулся мне носом в шею, и от него шло спокойствие и ожидание, немного настороженность, — но ни капли страха.       — Я не руками, — сказал он и слегка поцеловал меня в шею. Так спокойно, безбоязненно, словно ничего не случилось плохого.       Руками он и правда не касался — просто частично заполз на меня, опершись руками на кровать.       Мне вдруг стало легко, хорошо… и непривычно-нежно. Я порывисто его обнял. Он ткнулся носом мне в шею, снова поцеловал ее — несколько раз, мелко, ласково.       Тоска не исчезла насовсем, но словно даже дышать стало легче. Я уткнулся носом ему в волосы, вдыхая привычный яркий запах.       Я не один в этом городе. И… как будто даже моя злость не отталкивает его. Он словно воспринимает ее частью меня — как больного дикого зверя, которого успокаивает ласковым словом и своим спокойствием… Не считает меня безумным или опасным для себя.       Хочется верить, что я никогда не подниму на него руку на самом деле — с желанием причинить вред, с намеренной жестокостью. Нечаянное отталкивание на инстинктах не в счет, как тогда, с вывихом… Но даже тогда Лиэсс отнесся к этому так, словно… и правда — как к больному зверю. И от этого казалось, что я справлюсь и с периодическим безумием, что… мы справимся с чем угодно. Вместе, как он и сказал однажды про постель…