Меч Истины

      — А я-то всегда думал, что рыцари должны с большим почтением относиться к своему оружию…       Капризный, отливающий металлом голос снова раздался в голове. Герберт поморщился и украдкой потер висок: последние полчаса было тихо, и он-то уже возрадовался, решив, что бесовское навождение его оставило. Но голос вернулся.       — Завернул меня в какую-то дерюгу… она колется, между прочим!       Герберт стиснул зубы и попытался сосредоточиться на дороге. Голос преследовал его с того самого момента, как он принял в дар от странствующего монаха клинок, который тот назвал Мечом Истины. Свой собственный меч вместе с доспехами Герберт проиграл на последнем турнире, потому дар принял с благодарностью, на радостях не заметив безумного взгляда монаха. Теперь у него самого вид был не менее сумасшедший: стоило руке коснуться гарды, как в голове раздался голос: он спрашивал о погоде, путано рассказывал о каких-то походах, жаловался на темноту и могилы, нес совершеннейшую чушь, но самое страшное — не замолкал ни на секунду. К полудню у Герберта разыгралась мигрень. К вечеру он уже готов был сознаться в том, что одержим и бредит. Утром рыцарь встал с воспаленными после бессонной ночи глазами и твердым желанием продать проклятую штуку на ближайшей ярмарке.       — Что ты задумал? Тут шумно, слишком шумно. Куда ты меня кладешь? Что значит две серебрушки?! Я благородный меч! За меня отсыпали золото по весу! Меняли на табун коней!       Герберт старательно улыбался возможным покупателям, но кажется его улыбка больше напоминала гримасу. В сочетании же с красными глазами и дергающейся щекой и вовсе производила неизгладимое впечатление на окружающих. Приобретать мечи у столь странного продавца никто не спешил. Хотя, возможно, дело было в том, что деревенских больше интересовали топоры и вилы, чем мечи. Особенно — говорящие мечи. Он сказал это вслух?       — Подожди. Ты меня продать хочешь? Меня? Да какой ты рыцарь после этого! Нормальные рыцари с благородным оружием не расстаются…       Меч обиженно замолк, а Герберт вздохнул с облегчением. И даже более естественно улыбнулся какой-то селянке. Может быть, ему все же удастся найти другого такого же неудачника, как он сам?       Вероятно, последний неудачник этого мира — все-таки сам Герберт. Другого объяснения тому, что к концу недельной ярмарки он все еще таскал с собой проклятый меч, у него не было. Зато в голове созрел новый план, порожденный не иначе как навечно поселившейся в голове мигренью: никогда не отнесший к алтарям богов и медяка Герберт решил сделать пожертвование. Но перед тем как совершить это, вне всякого сомнения, богоугодное деяние, рыцарь купил лошадь.       Торговец лошадьми указал Герберту короткую дорогу к местному храму, притаившемуся в небольшой долине между двумя холмами.       — А я тебе сразу сказал, что затея — дурная. Что эти крестьяне понимают в мечах? — к глубочайшему сожалению рыцаря, меч был стальным и не уставал совершенно.       — Это совершенно безнравственно. Мы же еще толком не познакомились! — слова то распадались на отдельные звуки, то сливались в единый шум. Герберт то и дело встряхивал головой и тер уставшие глаза: он не спал уже практически двое суток, но верил, что этот рывок окажется последним.       — Может быть, это судьба. Мы могли бы совершить подвиг. Убить дракона, завоевать королевство… я даже могу помочь с рукой принцессы! Что скажешь?       Никогда Герберт не смотрел с таким благоговением и восторгом ни на один религиозный символ, как он смотрел на приближавшиеся ворота храма.       — Чем могу помочь, сын мой? — монах-привратник скептически оглядел не слишком дорогое одеяние рыцаря. На лице его явственно читалось что-то вроде «бродяг не привечаем». Но Герберт, в обычном своем состоянии человек гордый и вспыльчивый, на это внимание не обратил. У него была Цель.       — Я хотел бы сделать пожертвование, — твердо сказал он и последовал вслед за монахом в центральное здание.       Положенные молитвы Герберт выдержал с трудом: голос в голове то выл на одной ноте, то грозился всяческими карами, то умолял, то просто издавал странные звуки, которым не было названия ни на одном человеческом языке. Рыцарь все больше убеждался в том, что в мече заточен настоящий злой дух, а значит, оставить его в храме — самое верное желание из всех возможных.       Стараясь сохранить приличествующую торжественность, Герберт возложил меч на алтарь. Дерюгу, которой тот был обмотан, он предусмотрительно до конца не снимал, лишь чуть сдвинул, чтобы монахи увидели сверкающий камень у рукояти.       — Может быть, разделите с нами ночлег и трапезу, сын мой? — настоятель смотрел на рыцаря намного более благосклонно, чем привратник. Краем глаза Герберт увидел, как какой-то монах направляется к алтарю. Грудь кольнуло неприятным предчувствием.       — Нет, что вы, — рыцарь нервно улыбнулся и попятился к выходу, — грех будет воспользоваться вашим гостеприимством. Я спешу. На подвиги.       Храмовые двери были уже совсем близко. Не заботясь более ни о чем, кроме своей скорости, Герберт выскочил за дверь и ласточкой взлетел в седло мирно щиплющей траву лошади. Удар в ее бока шпорами совпал с тем мигом, когда рука монаха сомкнулась на рукояти клинка. За спиной послышался истерический вопль, но Герберта уже не остановили бы и все боги разом.