Дым в зеркалах

      Входной колокольчик не звенел. Уж в этом-то Ханте был уверен — нежный переливчатый звук привлекал его внимание в любом состоянии. Колокольчик означал посетителей, а посетители приносили с собой деньги. А уж божественный звон монет мог вернуть Ханте даже с того света. Но колокольчик не звенел, дверь не открывалась, пропуская в маленький магазинчик стылый осенний холод, а посетитель — был.       Ханте одними глазами следил, как тот скользит по магазину. Посетителей у Ханте никогда не было особенно много, но он всегда знал, кто из них так и останется просто любопытствующим, а кто из посетителя превратиться в покупателя. И покупатели в магазине Ханте встречались самые разные: кому-то можно всучить всякий хлам с передних витрин, да еще расписать так, что и цену вдвое запросить не грех, кому-то нужно просто не мешать выбирать, а для кого-то приходилось лезть под прилавок и доставать что-то действительно… необычное. Новый посетитель, без сомнения, мог стать покупателем. Ханте наблюдал, как тот наклоняется то над одной витриной, то над другой, качает головой, возвращается, кружится на месте, пока не останавливается точно напротив него, рассматривает пристально, будто стремиться разглядеть что-то за профессионально-благожелательным лицом и непременно выдернуть наружу. Ханте не любил такие взгляды.       — Это все, что у вас есть? — посетитель небрежно махнул затянутой в перчатку рукой на витрины. Молодой звонкий голос разбил смутное ощущение.       — Молодой господин желает чего-то действительно необычного? — спросил Ханте со значением, рассматривая своего, теперь-то он уже не сомневался в этом, покупателя. Лицо его оказалось под стать голосу — подвижное и красивое тем экзотичным сочетанием черт, что бывают у очень удачливых метисов.       — Молодой господин, — он почти пропел обращение, будто нашел в нем нечто донельзя забавное, — желает историю. У вас есть вещи, способные ее рассказать?       Ханте задумался: он мог рассказать подходящую сказку о каждой своей безделушке, но искусство того, чтобы посетители превращались в покупателей, состояло в том, что каждому надлежало рассказать правильную. Его гость любопытно подался вперед, оперся на витрину, подперев щеку кулаком. Делать ему замечание насчет хрупкости стекла почему-то отчетливо не хотелось. Ханте еще раз взглянул в черные глаза, в которых не отражался свет ламп, и принял решение.       — Это случилось давно. В те года сказки были ко всем нам намного ближе, чем рассказывают сейчас, а чудеса еще не заперли в книги, не измерили и повесили на каждое ярлык с длинным замудреным описанием. В графском лесу было чудесное озеро, мне о нем рассказывал отец, а дед, говорят, видел собственными глазами. Со дна его били ключи, а вода его была то холодна, как самая студеная зима, то горяча, как жаркое лето. Говорили, что она исцеляла болезни и возвращала молодость. Никому не дозволялось окунаться в озеро, и только девы-чаровницы, что могли обращаться в птиц, каждую луну слетались к нему, чтобы напиться чудесной воды и восполнить свои чародейские силы. Они сбрасывали перья на берегу, окунались в студеную воду, ловили раскаленные струи. Говорят, многие путники останавливались, заслышав смех, а некоторые даже видели их тени в поднимающемся над озером паре. Потом девы возвращались на берег, облачались в перья и разлетались по всему свету.       Так было и в тот раз, только одна из них, выйдя на берег, не смогла отыскать свои перья. Что ж, это были далекие времена, и тогда находились смельчаки, готовые привести деву-чаровницу в свой дом или заключить с ней сделку. Обошла она вокруг озера раз-другой-третий, да стала звать-упрашивать: «Кто бы не был таков, кто перья мои унес, выходи сюда. Будь ты стар человек — отцом назову, коли средних лет — братом названным, а если ровня мне — друг-возлюбленный». Но сколько не пела она, сколько не звала, сколько слез не лила — никто не отозвался, а там и смеркаться стало. Делать нечего — пошла дева к городу, что за лесом был. Без перьев колдовских сил волшебных в ней совсем не было, вспомнить пришлось — и холод, и голод, и как руками нежными на жизнь зарабатывать.       Взял ее в работницы один мастер в том городе. Чего не делал он только, каких диковинок не продавал. Зеркала иноземные в костяные уборы ладил, гребни панцирные расписывал, веера шелковые на спицы натягивал. Большой мастер был, многие к нему ходили. Стала дева его обихаживать — чистоту в доме блюсти, обеды готовить да постели стелить. И так полюбилась она мастеру, что пустил он ее туда, где до того ни одной женской руки не было — в мастерскую свою, где диковинки ладил. Стала она и там порядок вести, сор из углов выметать. Да нашла за верстаком пух и перья вороньи. Закричала страшным голосом, прижала к груди, а как мастер на крик прибежал — на него бросилась. В миг голос чудесный хриплым карканьем обернулся, когти острые, вороньи в горло впились. Начала пытать-выспрашивать, где взял да куда остальные дел. Испугался мастер, да сознался во всем: дескать принес перья ему графский сын, просил веер сладить для невесты своей, такой, чтоб ни у одной девы похожего не было. Собрала чаровница свои перья, сколько у мастера отыскать смогла и наружу бросилась, а мастер говорят, с той поры ни одной диковинки не сладил и все чудилось ему, что крылья над головой хлопают, а горло когтями рвут.       Дева же воронья графского сына искать отправилась да невесту его. Сила к ней с перьями возвращаться стала, да мало той было — птицей не обернуться, через стену высокую не перелететь. Ждать случая надо, а случай и представился скоро — объявили, что сын графский женится, дары богатые для невесты готовит и дозволили люду на дары полюбоваться, богатству графскому подивиться. Так дева воронья со всеми в замок и прошла. Ходила, высматривала все, да веера из перьев своих не углядела. Вдруг видит — по лестнице широкой дева лебединая спускается. Платье ее серебром и каменьями горит, а в руках веер из перьев черных, что в синеву переливаются. Гарды в знаки колдовские оправлены, кольцо серебряное, заговоренное, их крепко держит. Не помня себя дева воронья вперед бросилась — перья свои у воровки отобрать, а та засмеялась только, стражу кликнула, чтоб ведьму безумную за ворота выбросили. Так и сделали.       Долго дева воронья вокруг замках ходила, думала, как перья свои вернуть, лебедя-воровку извести: известно ей теперь было, кто сына графского у озера стеречь ее надоумил, кто из перьев всех птиц земных наказал черные искать, вороньи. На том осень прошла, а за ней и зима, а там и весна пришла. Как проклюнулись посевы на полях, стала дева воронья сестер своих звать, ворон черных, а с ними и подруг-товарок — галок да грачей. Поднялись стаи несметные, со всех концов земель графских накликанные, опустились на поля, да посевы все выклевали, а там и до амбаров, где запасы старые были добрались. Открывались перед ними двери все, не брали их ни ловушки, ни отрава. Заполнили полчища вороньи все графство, никому житья и прохода от них не было. Бежать люд был готов на все четыре стороны, только слух прошел, что беда-напасть от того пришла, что взял молодой граф невесту-волшебницу, и та колдовством своим черным беду приманила. Взбунтовался народ страшно — похватал у кого что под рукой нашлось, пошел к замку — колдунью на расправу требовать. Да только граф молодой не хотел с супругой расставаться, все говорил со стены высокой, что не делала она зла никому, а колдунью в других местах искать нужно. Почти убедил народ, да служанка одна, что в замке раньше работал вспомнила, что был дескать, у госпожи веер колдовской с вороньими перьями, им-то она беду и призвала. Вспомнила одна — припомнили и другие.       Три дня и три ночи замок в осаде стоял, пока дворня ворота не раскрыла. Граф с молодой графиней бежать — да не тут-то было. Загнал их народ на башню высокую, думали все — некуда ведьме деться. Только графиня к краю бросилась, обернулась лебедем, и была такова. Граф за ней шагнул было — да только не было у него перьев лебединых, притянул его к себе камень замковый. Народ же замок разорять бросился — искали веер колдовской, чтоб сжечь его да от напасти избавиться. А пуще всех искала служанка та, что первой про веер крикнула. Весь замок по камушку народ сравнял, но не нашли веера.       Говорят, дева воронья с тех пор по всему миру скитается, ищет перья свои. Может и сейчас ходит.       — И что же, так и не нашли веер? — слушатель Ханте попался просто загляденье: не перебивал, вздыхал где нужно, не отвлекался ни на секунду, а сейчас и вопрос самый правильный задал.       — Нашли, — Ханте осторожно достал из-под прилавка простой деревянный футляр, выдвинул крышечку и достал веер — точь-в-точь как в сказке: и воронье перо, и серебро, как полагается от времени потемневшее, и знаки полустертые. — Годится такая история?       — Годится, — покупатель провел ладонью на веером, а потом Ханте услышал самый любимый им звук — тот самый, с которым золото из чужих кошельков ударялось о его конторку. Он ловко смахнул его в ящичек, а покупатель — не менее ловко — спрятал веер, Ханте и не разобрал куда. А когда поднял глаза от конторки — понял, что вновь остался один. И колокольчик над дверью так и не зазвенел.       Ханте покачал головой — золото золотом, но он был рад, что избавился от веера именно так. Пусть та посетительница в кружевной мантильи и обещала за веер больше.       Шай’о выскользнул из тени в паре шагов от магазинчика. Не то чтобы у него была особая нужда передвигаться именно таким образом, но к дверям он испытывал какое-то иррациональное недоверие. Шай еще раз погладил тяжелые серебряные гарды веера и покачал головой: в этот магазинчик он забрел исключительно от безысходности и не верил, что сможет отыскать в куче хлама хоть что-то достойное. Да и сказочка, рассказанная продавцом доверия не вызывала. Но перья были самые настоящие — за ними и впрямь тянулся шлейф истории, а тени пели, обволакивая старые символы на гардах. Необычная игрушка для необычных рук. Тере-сама понравится.       Шай’о замер — чужой взгляд острыми иголочками колол позвоночник. Он плавно обернулся, посмотрел на другую сторону улицы, где слишком густые тени обозначали силуэт у разбитого фонаря. Шай проказливо улыбнулся и развернул веер, обмахнулся и подбросил в воздух, ловко перехватив за кольцо. Дальше по улице он шел совершенно не скрываясь. Будто это не его с почти каждой ветки провожали внимательные вороньи глаза.       Шай’о безмятежно улыбался: возможность посмотреть на попытки отобрать что-то у Теры-сама представлялась… исключительно редко. Будет весело.