Дым в зеркалах

      Нехороших перекрестков в своей жизни Шай’о видел великое множество. Да что там — почти каждый второй имел подозрительный флер, а про каждый третий рассказывали такое, что и из дому выйти страшно. Но действительно паршивые среди перекрестков попадались редко, а самым паршивым на памяти Шай’о был тот, где пересекалась ведущая с полей дорога на деревню и на трактир, и этот нехороший перекресток раз за разом уводил почтенных отцов семейств с благого пути домой в надежные объятия зеленого змия, выпутаться из которых без потерь и последующих увечий удавалось не всем.       Вопреки традиции, про облюбованный Шаем перекресток ничего особенного не рассказывали. И даже никаких интригующих шильд на нем не было — просто три пересекающихся тропки и поваленный ствол дерева, на котором Шай со всеми удобствами разместился. Солнце приятно грело спину, Шай’о наклонял голову то к одному плечу, то к другому, ловя тень от собственных ресниц, и сквозь нее отчетливо видел еще одну отходящую от перекрестка дорогу. Она ловко пряталась в причудливых солнечных тенях и легко ложилась под ноги любому недостаточно внимательному путнику. О действительно паршивых перекрестках редко говорили вслух.       Шай’о пошевелил пальцами, подцепляя плотные теневые нити, переплетающие лишнюю дорогу со всеми остальными. Перерезать их — и на перекресте станет спокойно. Пока кто-то неизвестный не наплетет дороги заново. Потяни посильнее — и есть шанс, что тот, кто держит нить с той стороны, сам придет к тебе. Или не придет, оборвав нить и спрячется так, что его только Тера-сама наружу выковыряет. Нити глухо звякнули, Шай’о соскользнул с поваленного дерева прямо на теневую тропу. Легко она под ноги шла, гладко — по такой пойдешь, и не заметишь, сколько верст отмахал и где оказался. Только высоко стоящее солнце вдруг к закату уже клонится.       Плутать слишком долго Шай был не настроен — так можно и к ужину опоздать, а к приемам пищи и, особенно, их регулярности, Шай’о относился ответственно, потому попытки тропы покружить его на одном месте пресекал и на сбоящее ощущение времени не велся. И, когда тропа окончательно растворилась, вместо зловещих вечерних теней спину пригревало все то же солнышко, пусть и сползшее пониже к горизонту, а лесной овраг выглядел не таким уж темным и опасным. Только неестественная для леса тишина да стянутые к оврагу теневые нити троп намекали, что легкой прогулки не получится. Тропа от перекрестка не была единственной. Может, потому и не говорили дурного? Один там, другой здесь — случайностей много, дороги опасны и без нехороших перекрестков.       Шай’о сдвинул шляпу на затылок и почесал макушку. Овраг ему не нравился категорически. Вот тропа до этого нравилась, лес — нравился, а идти в овраг интуиция решительно не советовала. Сдался ему этот перекресток и этот овраг. Шай’о трагически вздохнул, вернул шляпу на положенное ей место и принюхался: из оврага тянуло сыростью и едва уловимым гнилым душком.       — Отвратительное место, — вынес он вердикт и для верности натянул шейный платок на самый нос. Обоняние у Шая было чуткое, и его следовало беречь хотя бы так, раз уж другие способы плохо сочетались с врожденным же шаевским любопытством. Тем самым из-за которого он сейчас ловкой тенью просочился между колючих кустов прямиком в нехороший овраг. Глупо поворачивать назад, если уже пришел.       Запах гнили усиливался с каждым шагом, густо мешаясь с застарелым запахом крови и своеобразной вонью, отличающей логово крупных хищников. Взгляд Шай’о то и дело выхватывал антрацитово поблескивающие в траве паутинные нити. Можно было не оборачиваться, чтобы проверить — прохода за спиной больше не было. Нити становились все гуще, свисали с окружающих кустов и даже уже не пытались под что-то замаскироваться. Тянулись и разочарованно опадали, так и не сумев коснуться одежды.       Шай’о до того увлекся танцем с нитями, что чуть было не пропустил нечто посерьезнее: мелькнул рядом тусклый блеск и стремительно твердеющее паутинное лезвие врезалось в стенку оврага.       — Фу, как грубо! — Шай’о укоризненно покачал головой и обернулся, выдернув ногу из уже почти затянувшейся вокруг сапога петли. Впереди качались только пустые клочья паутины. По стенам оврага пробежал тихий шелест, они чуть сжались, оставляя меньше пространства для маневра. Весь овраг казался живым и чуть шевелящимся паутинным коконом. Ловушкой, в которую попалась глупая двуногая муха.       — Разве так полагается приветствовать гостей? — вновь потянувшееся к нему нити разлетелись в стороны, рассеченные мелькнувшим между пальцами теневым лезвием. Шай’о примерился, рассекая почти невидимые глазу призрачные паутинки, а вместе с ними и морок, скрывающий притаившегося в овраге охотника.       — Я тебя вижу, — лезвие завершило оборот, растворяясь в пальцах. Паучиха недовольно щелкнула хелицерами, и паутинки вокруг вновь пришли в движение.       — Что тебе нужно? — паучиха приоткрыла панцирь, на мгновение показывая до того спрятанную за шестью мертвыми глазами человеческую часть. Она подперла ладонью щеку, другой рукой поглаживая длинный паучий ворс. Будто Шай’о не чувствовал, как стягивается к брюшку энергия, чтобы разродиться новой вспышкой паутины.       — Ничего, — он улыбнулся давно отрепетированной очаровательной улыбкой и переступил с ноги на ногу, стряхивая еще кусок слишком назойливой паутины. Маленький такой естественный шажок вперед.       — Тогда зачем ты здесь? — она недоуменно свела брови.       — Любопытство? У тебя красивые сети, — Шай’о еще самую малость качнулся вперед, все так же улыбаясь.       Кокон оврага сжался. Во всех сторон метнулись нити, оплетая и лишая всякой подвижности. Невольно протягивая вперед последние, такие необходимые два шага. Паучьи когти вонзились в растворяющуюся тенью оболочку. Шай’о покачнулся, удерживая равновесие на покрытой плотным хитином спине.       — Тера-сама велела передать: твоя сотня лет кончилась.       Узкое чуть изогнутое лезвие по самую рукоять вошло под хитин головогруди. Шай’о мрачно посмотрел на едва видимое в стремительно расширяющийся просвет в паутине солнце. К ужину он безнадежно опаздывал.