Дым в зеркалах

Осенью ветер всегда дул с гор. И пусть вечнозеленый лес никогда не одевался золотым и багряным убором, а крики перелетных стай не тревожили небо, Тера всегда знала — осень здесь. Она играла длинными языками колокольчиков-фурин, сметала с храмового крыльца оставленную нерадивыми учениками пыль, вцеплялась стылыми пальцами в грудь, перебирала, будто дергала струны старого сямисена. Тера часами сидела на постаменте у входа, подтянув колени к груди, и пускала в небо дымные кольца, а темно-рыжие хвосты тянулись во все стороны, оплетая храм пушистой паутиной. С другого постамента на нее тревожно косился каменным глазом комаину, давны-давно лишившийся своего парного собрата. Осенью из трубки Теры поднималось столько дыма, что храм прятался в нем, будто в тумане. Осенью Тера казалась себе ужасно старой. Из ее трубки одна за другой появлялись фигуры, чьи очертания больше никто не мог разгадать, даже если бы ей в голову пришла блажь назвать имена. А ведь когда-то их знали в каждом уголке мира. Островерхие крыши храмов устремлялись вверх, сверкая на солнце алой черепицей, ярко горели жаровни, а дым подношений щедро поднимался к облакам. Тогда Хризантемовый Чертог был полон смехом и пирами, а маленькая лисица, едва отрастившая третий хвост, ловко разносила полные аромантного вина чаши. Трубка плюнула искрами, Тера закашлялась, и вместо изящного дворца из чашечки вырвалось изломанное нечто, меньше всего похожее на небесный дворец. Когда смех в Хризантемовых Чертогах сменился бранью и те, кто щедро дарил землю дождем, принялись считать зажженные в их честь фонари, будто торговка на базаре медные гроши? Тера не помнила, когда раскололся первый храм, повергнутый небесной молнией, а города пошли войной друг на друга только потому, что жгли подношения перед разными алтарями. Но хорошо помнила, как плакала земля, над которой иссушающий жар сменялся морозной стужей быстрее, чем солнце успевало достигнуть зенита. Они мыслили себя властителями мира, но забыли, что у мира тоже есть терпение. И когда его чаша переполнилась… Порыв ветра расколол хрустальный колокольчик, сорвал гирлянду, и белые бумажные цветы листопадом кружились и опадали вокруг Теры. У дымных колец больше не было формы, и от их густоты слезились даже каменные глаза комаину. Они сгинули все до единого, а мир плакал потерявшимся в ночи ребенком. Кто-то должен был унять его слезы. Кто-то должен был выйти за границу и сказать тем, кто вечно скалит зубы из темноты, что здесь им нет места. Саргасса, хитрая мантикора, быстро понял что к чему. «Я займусь теми, кто снаружи, — так сказал он, — а ты придумай, что можно сделать изнутри». И Тера поверила. Поверила, что она просто сделает, что сможет, а потом в Хризантемовые Чертоги придут новые боги, и уж тогда все снова будет, как надо. Люди строили храмы. Иногда они исчезали быстрее, чем Тера узнавала имена тех, кому они предназначены. Но сколько бы подношений не жгли на алтарях — Хризантемовые Чертоги пустовали. В их окутанном осенью мире больше не рождались боги. Иногда Тере казалось — Чертоги ждут, чего-то или кого-то, кто рискнет переступить порог и подняться в небесные залы. Иногда она видела их во сне: переполненные голосами и жизнью, Хризантемовые Чертоги были прекрасней, чем любое сотворенное людьми место. Она никогда не поднималась к их порогу. Только каждую осень сидела на постаменте вместо разбитой вдребезги комаину и ждала, когда настанет ее черед стать камнем, крошкой и пылью. Голос ветра изменился. Он вдруг сбился с тоскливого осеннего ритма, сорвался диссонансом, принеся глухой грохот. Камень под Терой содрогнулся. — Шес-с-с! — взрыкнула она, мигом оказавшись на ногах. — Что я тебе говорила про драконью кровь и нитроглицерин? Мой храм слишком стар, чтобы откапывать его чаще раза в столетие, потому что очередной криворукий идиот возомнил себя великим алхимиком! Звонкое эхо еще играло голосом Теры, когда она скрылась в лабораториях. На постаменте слабо дымила забытая трубка. Комаину зевнул и довольно прикрыл глаза, положив на лапы каменную голову.