Будни экзорцистов

      В небольшом цветочном магазине тепло и уютно, несмотря на промозглую сырость на улице. Молоденькая продавщица улыбается, весело щебечет, предлагая единственной покупательнице то один, то другой букет.       — Вот этот, пожалуйста.       — Конечно.       Разноцветные нарциссы упакованы в газету, чтобы прикрыть их от моросящего дождя. Холодные мелкие капли падают вниз, стекают по пальцам, оседают на широких стеклах очков. Смотреть не нужно. Ноги сами несут по привычному маршруту: два поворота, короткая лестница на восемь ступенек, желтоватый свет и слабый запах лекарств. Шурочка механически расписывается в журнале посещений, стряхивает капли влаги с волос, набрасывает на плечи больничный халат и поднимается наверх, почти под самую крышу. Она идет, не оглядываясь по сторонам, и что-то вяло отвечает на дежурные вопросы врача. О чем-то спрашивает.       Дверь открывается медленно. Один, другой замок. Тяжелый засов, небрежно сдвинутая печать. Шурочка делает шаг вперед, а дверь захлопывается позади, окончательно отрезая ее от всего остального мира. Не оглядываться. От входа до прикроватного столика — ровно три шага. Она проходит их, долго смотрит на небольшую вазу, увядший букет цветов в ней, касается пальцами лепестков, проверяет каждый и только потом — небрежно выдергивает и выбрасывает в урну. Два шага влево — до раковины за чистой водой. Наполнить вазу, развернуть принесенный букет. Тщательно осмотреть и пересчитать цветы. Поставить. И только потом заставить себя повернуться.       У женщины, сидящей на кровати, светлые, почти льняные волосы. Они уже совсем поредели, и сквозь них видна розоватая кожа. Она сидит, сцепив пальцы перед собой и безучастно смотрит в пространство, лишь изредка немного покачиваясь влево и вправо. Шурочка смотрит на нее, вглядывается в прозрачно-равнодушные голубые глаза и будто тонет в ледяной воде.       Цветы в руках — простые городские одуванчики, она нарвала их прямо во дворе. Горький сок течет по ладоням, оставляет некрасивые пятна на одежде, но это ничего. Главное — вот они, настоящие солнечные цветы, пушистые и теплые. Живые.       — Мама, смотри!       — Какие красивые!       Они вместе ставят цветы в вазу у кровати, а потом идут в ванну, отмывать руки и лицо от сока. Маленькая Сашенька смеется, ей весело и легко. Сегодня — хороший день. Пока хороший. Солнце не успеет пройти и половины своего пути, как цветы завянут, опадут дрожащими разлагающимися комочками, а ваза полетит со стола и осколки ее будут больно ранить ладони, а потом собираться в воздухе, дрожать едва заметным маревом и снова разлетаться. Еще и еще раз.       Трудно вспомнить, когда это началось. Когда после сладковатых благовоний и закрывшейся за гостями двери она увидела ЭТО. Бесконечный, как океан в книжке, холод. Потом видение рассеялось, и Саша забыла о нем. Комнатные цветы завяли на другой день.       Никто ничего не замечал. Слова, мысли, все оставалось прежним. Никто ничего не понял, кроме цветов и стеклянных осколков. Она тоже не понимала. Долго и мучительно пыталась понять, почему маме то нравятся, то не нравятся ее цветы, пока не осознала — это цветам она не нравится. Не она, а та. Другая.       Шурочка встряхивается и смотрит на часы: ровно пятнадцать минут. Самое минимальное время приема. Она встает, еще раз внимательно рассматривает цветы, проверяя, все ли в порядке, и уходит. Замки, печати — все занимает положенные места. Только на прикроватной тумбочке остается букетик нарциссов в простой вазе.       Уже в институте Александре пришлось писать работу о технике безопасности при контакте. Она долго спорила со своим руководителем, отговаривающим ее брать пример собственной матери. Убеждающим изменить хотя бы фамилию. Ей было все равно. Если бы могла — притащила бы сюда, под самую крышу всех, кто смел смеяться, когда речь шла о предосторожности. Лично показала бы каждому, к чему приводит ошибка контакта.       Шурочка поправляет очки на переносице и растворяется в холодном октябрьском дожде. Тонкие продольные шрамы на руках едва ощутимо ноют на приближающийся ноябрь.