наша любовь - (не)игра

      Понедельники Олеси Мироновой проходили в едином ритме: завтрак, три пары, обед, общага, домашка и, возможно, вечерняя прогулка с Сонькой. Но это начало недели грозилось привнести разлад в привычный уклад — в несвойственной спешке натягивая джинсы, Леся на ходу допила чай и, попрощавшись со спящей подругой, поспешила к лифтам. У неё в груди зрел цветок томительного ожидания, от нетерпения она за десять минут съела с губ весь вишневый блеск, а всю первую пару витала где-то в облаках, пока преподавательница громким окриком не потребовала внимания. На перерыве Олеся твёрдо решила игнорировать неизвестное предчувствие, а воздух предательски спёрло при виде знакомой изумрудной толстовки в дверях нужной ей аудитории. Она уже хотела невидимкой проскользнуть мимо, но Федя обернулся неожиданно и… предложил поговорить. В голове Олеси образовался белый шум, как в сломанном телевизоре, она всеми силами пыталась побороть дрожь, вызванную обыкновенным прикосновением Смолова, но это было так же невозможно, как самостоятельно переплыть весь Мировой океан. — Лесь, мне очень нужна твоя помощь, — Миронова ушам своим отказывалась верить, потому что Федя, хоть и был лучшим другом Игоря, никогда толком и не общался с ней. Не игнорировал, нет, просто не знал, наверно, о чём можно было разговаривать с Олесей, а сама она никак не могла первой предложить тему, потому что её больше привлекали губы Смолова, чем его возможные ответы. — Выручи по-дружески: притворись моей девушкой на месяц-два. Олеся хлопнула глазами пару раз, будто бы желая согнать морок, но не вышло: она мечтала два года и двенадцать дней о том, чтобы руки Феди так правильно — на её плечах, глаза — в глаза, между их телами — ничтожные сантиметры, но слова, произнесённые Смоловым, испортила всё. Мироновой хотелось рассмеяться горько и ломко от того, что Федя только что попросил её притвориться влюблённой в него. И с языка чуть не сорвалось: «Мне и притворяться не нужно», но она вовремя его прикусила — вся эта ситуация попахивала жестоким розыгрышем. — Федь, шутки у тебя такое себе, — а голос предательски хрипел, а руки Смолова никуда не исчезали, только взгляд стал серьёзней. — Я не шучу, Миронова, я у тебя помощи прошу, — студентка тяжко облокотилась о парту и, не прерывая зрительного контакта, облизнула пересохшие губы. Сердце бешено билось о клетку рёбер, а молчание всё больше раздражало Федю, и мысленно он уже подбирал более доступные кандидатуры на роль своей «единственной», но как назло никто не подходил. — Я облажался, отец взбесился из-за идиотских фоток, где я целуюсь с очередной девчонкой, а я ведь обещал ему посерьёзней отнестись к подобным делам — иначе не видать мне престижной практики и Европы. Ты же знаешь, Олесь, как я мечтаю о работе в ведущих зарубежных компаниях — вот и соврал отцу, будто давно встречаюсь с той девушкой. Там её лица не видно особо, а ты… в общем, ты похожа на неё — волосы, бледность кожи, телосложение. И мне больше не к кому обратиться, как не к тебе. Смолов обеспокоенно дёрнулся вперёд, когда девушка громко втянула тёплый воздух, запустив ладони в непривычно распущенные волосы. У Феди в сознании ненавязчиво так отложилось, что Олеся — это французские две косички, мягкие свитера, ботинки на плоском ходу, широкий зонт с разводными мостами Питера и кожаный рюкзак за спиной с кучей конспектов. На секунду Мироновой показалось, словно ей перекрыли кислород — лёгкие сдавило нещадно, сердце замерло, а затем ухнуло в пятки на выдохе. Она и мечтать не могла о том, чтобы стать девушкой Феди, но не так… нет, это дерьмовая затея, Олеся, дерьмовая, слышишь? — И ты, правда, хочешь, чтобы именно я помогала тебе? Смолов уверенно кивнул, засунув руки в карманы и отведя взгляд в сторону — ему вдруг стало стыдно, что он вот так бессовестно собирался использовать свою подругу, хотя решение всё равно остается за Олесей — он рассказал всё честно, без прикрас, а там уже… — Окей, — одно простое слово далось Мироновой ох как нелегко. Сознание вопило что-то о том, какая же она дура набитая, как же она себе больно сделает, вступив в эту жестокую игру, но, когда Федя несильно прижал её к себе в знак благодарности — сомнения беспомощно рассыпались в пыль. — Каков твой план? — Он весьма прост: вести себя, как влюблённая парочка, с этого самого дня, чтобы к приезду моего отца — он будет вести курс лекций — универ окончательно свыкся с мыслью о нас. — Только вот это будет весьма странно, если мы начнём целоваться посреди коридора — до этого нас вместе толком никто и не видел, — Олеся поражалась, с каким невозмутимым видом она излагала свои мысли Феде насчёт их «любви». Это просто шок. Мироновой необходимо выйти из этой тесной аудитории и уединиться где-нибудь, чтобы заснуть и проснуться — в обычной вселенной, в которой Олеся всё также влюблена в Смолова, для которого она лишь бесплатное приложением к Игорю Акинфееву, но никак не привлекательная девушка. — О, всё гораздо проще, — Федя взял её за руку и подвёл к выходу из кабинета, — твои одногруппницы наверняка уже гудят о нашем неожиданном уединении, а нам всего лишь нужно ненавязчиво подогреть их догадки, — Смолов по-хозяйски взъерошил волосы девушки и улыбнулся. — Покусай губы. — Чт… зачем? — Чтобы создавалась видимость поцелуев, дурашка, — шея Олеси предательски покраснела, на что Фёдор только тихо рассмеялся. — Хочешь, могу и реально зацеловать. — Да иди ты, — Миронова показательно вытерла губы тыльной стороной ладони и немного неровной походкой вышла в коридор, чувствуя, как сразу несколько пар глаз сканируют её и старшекурсника позади. На пороге четыреста пятой Олеся неосознанно обернулась, не веря в произошедшее несколько минут назад, и словила воздушный поцелуй Феди, от которого на припухших губах расцвела глупая улыбка, не оставшаяся незамеченной всем потоком. Ручку в руках Олеси мотало из стороны в сторону, буквы выходили косыми и кривыми — она была в шаге от заветного поцелуя с Федей, о котором даже мечтать порой боялась. Угораздило же по уши, безвозвратно влюбиться в самого желанного студента Питерского государственного университета — в его растрёпанные волосы, в чернильные узоры татуировок, в карие с зелёным отливом глаза, в омуте которых плескались чертята, и Олеся могла бы продолжать этот список достоинств Фёдора Смолова до бесконечности, ни разу не запнувшись. Потому что Фёдор Смолов — стрелой ей в сердце, и вырвать её вдруг оказалось чертовски непосильной задачей. С тех пор, как Игорь сухо бросил: «Леськ, познакомься, это друг мой — Федя, на одном курсе учимся», Миронова покоя себе найти не могла, впервые сгорая лишь от воспоминания той улыбки, которую ей подарил в тот день новый товарищ Акинфеева. Олеся училась в одиннадцатом классе, и для счастья ей не хватало только мучаться от невзаимной любви к недосягаемому идеалу в лице Фёдора, но, как ни странно, вместо падения успеваемости — дневник весь в пятёрках, горы учебной литературы завалами на письменном столе, яркий белый свет от настольной лампы и недовольно бурчание мамы: «Зрение испортишь — ложись спать, завтра доучишь». А Миронова, залезая под одеяло, включала фонарик на телефоне и продолжала упрямо решать варианты по ЕГЭ, потому что в мыслях мигала неугасаемым неоном лишь одна цель — поступить в Санкт-Петербургский государственный на бюджет, состоящий всего-то из пяти мест, но быть рядом со Смоловым и, конечно же, с Игорем и Сонькой. Миронова отлично помнила, как, изучив списки зачисленных на бюджет, не завизжала от переполнявших чувств, а молча схватила телефон с тумбочки и написала сообщение Акинфееву: «Поступила». У неё сил не было даже на скупую улыбку — экзамены вымотали её нервы до предела, так что родители, пропустив через себя отличную новость о поступлении дочери, с превеликим удовольствием затолкали учебники вглубь шкафа и увезли своё чадо на море. Да только не солнце палящее грело душу, а предстоящая встреча с личным наваждением Олеси Мироновой. — Скажешь ему сама или мне это сделать? — Игорь с максимально равнодушным видом преградил ей выход из комнаты, а истощённое подготовкой к первой сессии сознание в недоумении вскинулось. — Что и кому я должна сказать? — Леся всё-таки отодвинула друга с прохода и поставила чайник, поёжившись от внимательного взора Акинфеева. — Феде. О твоих чувствах к нему. Четыре месяца прошло едва ли, а Миронова даже изумилась, почему этот разговор не произошёл раньше — она настолько неумело маскировала пыталась маскировать свои чувства, что неведение Смолова казалось оскорбительным. Как будто бы он специально игнорировал мелкое приложение к себе в виде Олеси, потому что… ну не мог же он ответить взаимностью. А честно отшить — означало испортить отношения с лучшим другом Игорем, которым одиночка-Федя искренне дорожил. — Не надо никому ничего рассказывать, — она стоически стиснула зубы и на выдохе расслабила плечи. — Это всё ерунда. — Ерунда? — в голосе Акинфеева сквозило откровенное недоверие. — Лесь, ты сама не своя с того самого момента, как я вас познакомил! Ты уже год по нему страдаешь, хотя могла бы просто… поговорить с ним. Может быть, это взаимно и… — Игорь, ты сам-то веришь в то, что несёшь? — Олеся и сама маленько подзамахалась со своими чувствами, которые со временем нисколько не меркнут, которые с промозглой питерской зимой не выдыхаются, которые вросли в сердце, как нечто необходимое и само собой разумеющееся. Миронова вроде как и привыкла, а всё внутри переворачивалось от встречи с Федей даже в заполонённом другими студентами коридоре университета. — Если бы я даже захотела признаться — знаешь, мне кажется, я всё равно не успею застать его в «холостом» положении. Акинфеев, возможно, по грустным глазам подруги понял, что разговор этот стоит отложить на самую дальнюю полку — ему ли про отношения рассуждать. Не любил он никого так, как Леська влюбилась в Смолова. Не мог себе представить, каково это — сделать другого человека своей путеводной звездой. Он любил по-другому — сдержанней как-то, глубоко внутри, совершенно незаметно, и ему было больно видеть, как первая чистая любовь вместо радости только разрушала его Олесю изнутри, давила на неё со страшной силой, а Игорь знал, что бессилен здесь. После зимних каникул Миронова вернулась в универ, как ни в чём не бывало, но Акинфеев всё равно видел, как тяжело подруге отвечать на вежливые вопросы Феди о времяпровождении — Олеся слишком хорошо знала, насколько ему, в сущности, плевать. И это его деланное участие заставляло всегда спокойную девушку чуть ли не зубами скрипеть от злости. Но всё-таки искать встречи. — Эй, Леськ, — Миронова вынырнула из омута неприятных воспоминаний и удивлённо повернулась к обладателю голоса — это была любопытная Люба Носова, у которой заговорщицки светились глаза от недавно увиденной картины, — что это у вас там случилось со Смоловым? — А что по-твоему у нас могло случиться? — недовольно повела бровью второкурсница и вернула внимание преподавателю, половину лекции которого прослушала из-за нахлынувшего потока прошлого. Не верилось, что, практически смирившись с хронической безответную влюблённость в Смолова, она могла быть так… близко к нему. Могла обнять его, вдохнуть полной грудью охрененный запах его парфюма, поцеловать — Олеся тряхнула головой, желая отогнать столь волнующие мысли подальше, но было уже поздно… — Только не говори, что вы с ним… — Хватит смущать Леську! — шикнула одногруппница по другую руку, и Миронова, желавшая её отблагодарить, вовремя прикусила язык: — Чтобы она и Федя, брось! После звонка девушка молча подорвалась с места и, не вслушиваясь в быструю речь старосты, уверенно направилась к выходу из универа — у неё был отличный план завалиться в общагу и, забравшись под одеялко, проспать до того момента, как пренебрежительный тон собственной однокурсницы не стёрся бы из памяти. «Чтобы она и Федя, брось!», — бешено стучало в висках, как очередное напоминание о том дерьме, в которое с грацией слона вляпалась Олеся ещё два чёртовых года назад. То ли от злости, то ли от бессилия хотелось разрыдаться прямо посреди кампуса, но вместо этого — уткнулась носом в тёплый шарф и, не поднимая глаз, вышла на улицу. Холодный влажный воздух тут же запутался в разброшенных по плечам волосах, но Миронова мало обратила на пронзивший до костей порыв ветра. — Пальто почему не застегнула? Перед Олесей возникли вначале колеса смутно знакомого мотоцикла, а уже после — наигранно строгое выражение лица Феди. — Мне тут пять минут пройти, — нехотя буркнула студентка и посильнее закуталась, вжав шею в плечи. — И что? Не болела давно? — продолжал гнуть своё Смолов, а Олеся постаралась незаметно оглядеться вокруг себя — после третьей пары по двору шаталось множество довольных студентов. — Мне уже и побеспокоиться нельзя? — догадался старшекурсник. — Тебя никогда не волновало, как тепло я одеваюсь. — Но теперь мы — пара. Миронова глубоко вздохнула и, подойдя ближе, тихо-тихо вымолвила: — Нам никто не поверит, Федь. — Почему? — не может человек быть так красив, просто заглядывая глаза в глаза снизу вверх. Он всё ещё сидел на байке, крутя в руках шлем, а Олеся — Олеся просто чувствовала себя дурой. — Потому что… потому что я не в твоём вкусе, — глупо было нарываться на комплименты, заведомо обёрнутые в фантик прикрытия, но вместо слов — Федя подался вперёд и, притянув девушку ближе за шею, невесомо коснулся её губ. Никакого напора, властности, металлического привкуса крови — только щекочущая грудную клетку нежность, от которой становилось как-то не по себе. — Сегодня Артём устраивает вечеринку первакам, — у Смолова были парадоксально тёплые ладони, хотя он никогда не носил перчаток, — я заеду в восемь. — Федь, я уже сказала Игорю, что не хочу на эту пьянку. — Круто, сюрприз для него будет, — он быстро клюнул Миронову в щёку и, отсалютовав ей, выжал газ. Ему и невдомёк было, как жгло губы Олеси, как ей стало жарко в расстёгнутом пальто и свитере, как желудок сжался в предвкушении совсем не интересующей её вечеринки. Она обернулась, даже не стараясь скрыть лучезарную улыбку, и застыла: неподалёку стоял Игорь, придерживая рюкзак за одну лямку, и смотрел так, как умел только он — с примесью недопонимания и укора. Его брови хмуро сошлись на переносице, когда Олеся сделала шаг к нему навстречу. Акинфеев смотрел на вещи здраво: развернувшаяся перед ним картина больше отдавала сладкой фальшью с горчинкой, оседающей на языке, чем искренностью и интимностью. — Игорь… — в глазах Мироновой плескался детский испуг, — я такая идиотка. И вместо того, чтобы распекать её на глазах охотливой до скандалов толпы, друг, не говоря ни слова, двинулся в сторону олесиного общежития.