наша любовь - (не)игра

      После третьего стаканчика вина и тысячного возгласа с широко распахнутыми глазами: «Ты и Федя!» Олеся с грустью осознала, что тепло чужих ладоней перестало её греть — она оглянулась в попытках увидеть Смолова в одиночестве, но нет, он всё ещё находился в компании Тёмы и громко, не сдерживаясь, смеялся над его шутками. Словно заворожённая, Миронова следила за движением его кадыка, губ, языка и чертовски сожалела лишь об одном: что не стояла так близко, чтобы услышать искренний смех Феди. Сколько бы она ни силилась, а не могла вспомнить его созвучия — старшекурсник как будто бы всегда был серьёзен, а если и улыбался, то его оскал был нем и далеко не приятен. К изумлению столпившихся вокруг неё девчонок, половина из которых даже не была Олесе знакома, она резко поднялась с насиженного места и на ватных ногах добралась до балкончика, аккуратно прикрыв за собой дверь. Свежий ночной воздух с силой ударил в ноздри, отчего голова слегка закружилась, и Миронова тяжко плюхнулась на плетёное кресло. Она с запозданием вспомнила, что завтра только вторник, а Тёмыч умудрился замутить вечеринку для первокурсников в понедельник. Хотя, зная всеобщую нелюбовь к этому дню недели, Дзюба руководствовался вполне логичными выводами. Да и кому нужна логика, когда есть море алкоголя и громкая музыка, заглушающая непрошеные мысли? — А, это ты здесь. От этого голоса никуда не деться. От Феди никуда не деться. Олеся подняла на вошедшего парня мутный взор и даже не попыталась улыбнуться. Острая боль пронзила грудную клетку, и вся она выпрямилась в кресле в попытках сделать вдох, но получилось только после того, как ладонь Смолова легла на её плечо вместе с беспокойным: — Эй, всё в норме? Миронова в эту минуту возненавидела свою очевидную зависимость от Феди, который приветствовал её пренебрежительным «а, это ты здесь», пока она дотлевала по нему какой год. И если раньше ей казалось, что лучше уж так, незаметно, то теперь хотелось лопнуть мыльный пузырь спокойствия вокруг Смолова и разрушить его мирок своими никому ненужными признаниями. «Я знаю, истина в вине», — так вовремя вспомнилась строчка из стихотворения Блока, и губы Олеси тронула-таки слабая ухмылка. — Всё просто замечательно, Федь. И Смолов, такой проницательный Смолов, в который раз глотал её откровенную ложь беспрекословно. Олеся отвернулась к простирающемуся лесу и, глубоко вздохнув, ощутила сладкий шоколадный привкус. — Шоколадные сигареты? — в недоумении вскинула она бровь. — Ага. Лёгкие, — Фёдор пожал плечами и сделал ещё одну затяжку. — Бросить пытаюсь. — Удачи. Теперь настала очередь парня недоумевать, но Миронова проигнорировала его взгляд и продолжила смотреть куда-то вдаль, теребя в руках многострадальную цепочку. Алкоголь постепенно уступал место трезвому уму, и у Олеси будто бы отнялся язык. О чём говорить с Федей, она искренне не знала. А тот и не спешил помогать. Возможно, он даже забыл о её присутствии… — Тёмыч меня долго допрашивал о нас с тобой, — Смол хрипло рассмеялся, стряхнув пепел за перила. — Думал, спалит. Не, вроде поверил. Даже про твой любимый цвет спросил. — И что ты ответил? — Бордовый. Олеся разочарованно прикрыла глаза и нервно хмыкнула собственным надеждам на наблюдательность Феди — хотя бы маленькую её часть, адресованную лишь ей, Мироновой. Но что она была, что её не было — едва ли Смолов это замечал. Стоило бы смириться, Лесь. Сама же загоняешь себя в ловушку. — Розовый, — бросила Олеся, поднимаясь с кресла и направляясь к выходу с балкона. — И это даже Тёмыч знает. Глаза жгли предательские слёзы, а рука Феди так некстати обхватила её запястье, что не вырвешься, не сбежишь. Он никогда не давал ей шанса: что разлюбить себя, что хотя бы уйти с достоинством. — Это же ерунда, Дзю всё равно пьян и назавтра не вспомнит нашего разговора, поверь. — Ты меня утешаешь или себя? — А что это ты такая дерзкая стала, м? Вино в голову ударило? Миронова вырвала запястье из его хватки и злобно сверкнула глазами в свете ночных фонарей. Мысленно Федя изумился столь неожиданному перевоплощению: он и подумать не мог, что Леся может выглядеть настолько устрашающе. — Ты многое обо мне не знаешь, Смолов, и тебе придётся либо смириться, либо найти себе другую идиотку, что станет играть в твою дурацкую игру, — она не говорила, нет, шипела. А Фёдор завис ещё на собственной фамилии, впервые произнесённой Олесей таким тоном. — Я поехала домой. — Никуда ты не поедешь, Миронова, — на автомате отрезал Смолов, но увидел лишь взмах тёмных волос и почуял вишнёвый шлейф духов. Олеся стремительно покинула дом, не слыша наиграно приветливые оклики незнакомых людей, которые о её существовании узнали только из-за присутствия рядом Феди. Она не видела никакого смысла оставаться на этой вечеринке ещё хоть на минуту — закостеневшими от холода пальцами у неё получилось набрать номер такси, но в последний момент телефон был вырван из непослушных пальцев, а любые возмущения остановлены мрачным взглядом исподлобья. — Какая же ты истеричка, Миронова. — А ты придурок. — Не стану спорить. Они помолчали ещё немного, пока Олеся не начала мелко подрагивать, а Федя не заметил это. — Давай вернёмся в дом. — Мне на пары завтра… — Разберёмся, Лесь, расслабься. Миронова и поверить не могла, что столь пустая фраза подействовала на неё так успокаивающе. Обнимаемая Федей, она вновь чувствовала себя побеждённой, но на проигрыш было, в сущности, плевать — что таить, Олеся всего день назад всё готова была отдать за эти объятья. Но почему же так больно тянет за рёбрами?

***

      Утренний рассеянный свет неприятно резал Феде по глазам, отчего он поморщился и, попытавшись отвернуться, замер в удивлении — что-то ощутимо сковало его движения. Еле разлепив веки, Смолов обернулся и с облегчением увидел Олесю, обнимающую его со спины с приоткрытым во сне ртом. Её водолазка небрежно задралась, оголяя бледную полоску живота, юбка сбилась вверх, а цепочка запуталась в волосах — Федя поймал себя на мысли, что никогда не видел картины милее. Обычно Смол ненавидел эти девчачьи обнимашки, как будто бы они даже во сне пытались удержать его при себе, перекрыть ему весь доступ к свободе, но ладошки Мироновой, невесомо покоящиеся на его талии, почему-то не вызывали отвращения — напротив, хотелось понежиться в постели подольше. Осторожно достав телефон из кармана джинсов, Федя разблокировал экран и пробежался глазами по всплывшим уведомлениям. Не найдя ничего стоящего, Смолов глянул на время — десять пятнадцать. Начало второй пары. «Всё равно не успеем», — легко промелькнуло в мыслях старшекурсника, пока он аккуратно выбирался из объятий девушки и спускался на первый этаж. В доме предсказуемо практически никого не осталось: Артём наверняка постарался всех выгнать ещё вчера ночью, негласно разрешив остаться лишь своим «приближённым», в круг которых входил Федя. Он немного затормозил, увидев на диване посапывающую на Игоре Соню. На чёрной рубашке Акинфеева темнело слюнявое пятнышко, а его ладони даже во сне бережно придерживали юристку от падения с невысокого диванчика. Смолов почувствовал себя настоящим гением, ему хотелось громко похвастаться всем о том, что он-то давно обо всём догадался, но вместо этого только неловко ударился плечом о дверной косяк и, злобно шипя ругательства, поставил чайник на плиту. В шкафчиках Дзюбы всё никак не хотелось отыскиваться кофе, хотя бы один маленький пакетик, и отчаяние практически довело Федю до протянутой руки к чаю, как за спиной послышалось хриплое: — Где столовые приборы глянь, — это был до конца не проснувшийся Артём. — Кажется, там завалялся один быстрорастворимый. — Угу. Липкая неловкость заполнила всё пространство кухни, затормаживая все движения Феди: он был уверен, что высыпал содержимое пакетика не менее тридцати секунд, а заливал это кипятком — и того с минуту. У него из головы всё не выходила эта глупая осечка с любимым цветом Олеси, и Смол понятия не имел: дело было в самой ошибке или в том, что даже чёртов Артём Дзюба знал правильный ответ — «розовый, как оригинально!», — а он, Федя, впервые был не в теме. Мысленно Смолов уже перебрал весь гардероб Леси, который он мог составить по их частым совместным прогулкам в компании связующего звена по имени Игорь. И действительно: розовая джинсовая юбка, розово-белый сарафанчик, розовые джинсы летом, розовая шапка и наушники, нежно-розовый пуховик зимой, да даже розовый свитер, который был на Мироновой буквально вчера, когда он предложил ей всю эту авантюру. Феде начинало казаться, что подсознание специально играло с ним такую отстойную шутку именно в отношении Олеси. Ведь он всегда был внимателен, откладывал каждую мелочь в уме, чтобы потом воспользоваться ей не во благо, так в защиту, но образ Леси Мироновой всегда был окутан молочной дымкой. Как будто Смолов на уровне инстинктов отрицал существовании этой девушки рядом. Как будто бы она была всего лишь прохожей в метро, с которой они ехали лишь одну станцию, не более. Как будто бы Федя просто не верил в существование Олеси Мироновой — такой непорочной и красивой до невозможности. С глазами цвета летнего московского неба, которые так доверчиво заглядывали в федины; с губами, тронутыми лишь гигиенической губной помадой; с морщинкой меж бровей в моменты, когда ей не давалось какое-либо задание — и больше всего Федя, сам того не зная, любил смотреть, как эта складочка разглаживается при разгадке «тайны». Смолов, конечно, вовсе не хотел, чтобы Леся так пылко благодарила за помощь его, а не Игоря, что только отмахивался и привычно дёргал подругу за одну из косичек. Федя в жизни не встречал хотя бы похожих на Миронову — он не сравнивал никогда, просто порой, одинокими вечерами, думал, что мог бы сплести нитями всех своих знакомых девушек в одну большую бесполезную охапку, а Олеся… какая-то Олеся вечно выбивалась из общей картины и заставляла Смолова задумываться о ней всё чаще и чаще. Федя осознал всю степень безысходности, когда на автомате произнёс её имя отцу. Это был беспрецедентный случай, об истинном смысле которого у парня не было желания запариваться. Назвал и назвал. Олеся в знак дружбы согласилась ему помочь. На следующей неделе придётся сложнее — приедет отец и будет вынюхивать, словно ищейка, правду ли говорит ему любимый сынок. К тому времени универ должен прекратить беспокойный гул, а лишь смириться — Федя и Олеся есть, как единое целое, и в этом нет ничего удивительного. — Чёрт! — громкий возглас разрушил купол тишины над домом, заставив Артёма с Федей недоумённо обернуться в сторону лестницы, а Соня всё-таки свалилась на пол под изумлённое бурчание Игоря. Топая хуже слона, по порожкам буквально кубарем скатилась встрёпанная Леся и, на ходу поправляя свитер, воскликнула в никуда: — У меня же пары! Витальевна голову снесет! — Лесь, — Игорь приподнялся с дивана и, оглянувшись, вздохнул: — Выпей чаю хотя бы. — Акинфеев, я уезжаю! Может, успею к полупаре, может быть… — Миронова зацепилось взглядом за силуэт Феди и грозно протопала к нему. — Почему ты меня не разбудил? Специально? — Олесь, выдохни, — не моргнув и глазом, хмыкнул Смолов и отхлебнул кофе прямо под носом разъярённой девушки. — Ты всё равно уже опоздала. — Да ты… — Миронова задохнулась от возмущения, и, пока она беспомощно ловила ртом воздух, Федя протянул ей чашку своего кофе: — Пей. Есть хочешь? Кажется, в тот момент, как Олеся покорно плюхнулась на стул, а Смолов отвернулся к холодильнику, мир замер: Игорь, Соня и Артём по-разному выражали своё изумление. Акинфеев сверлил взглядом кухонный гарнитур, Арсеньева — беззастенчиво пялилась то на подругу, то на старшекурсника, а Дзюба… он просто красноречиво приподнял бровь и фыркнул: — А меня не спросил, хочу ли я хавать. — Ты априори хочешь хавать, зачем переспрашивать, — Фёдор захлопнул дверцу холодильника, вооружившись начатой палкой колбасы и упаковкой хлеба в нарезке. — Игорёк? Соня? — Я пас, — Акинфеев нервно взъерошил волосы и удалился в ванную комнату, игнорируя вопросительный взор Сони, с который впервые проснулся в одной кровати на одном диване, а сейчас так старательно сбегал от неё. Арсеньевой хотелось обиженно топнуть ножкой и вывести безэмоционального Игоря на настоящий разговор — настоящий обмен репликами, а не приевшееся «её нападки — его молчание». — А масло есть? — натянув маску беспечности, Соня подошла ближе к друзьям и отняла у надутой Олеси многострадальную кружку с порядком остывшим кофе. На её вопрос ответом послужило флегматичное пожатие плечами от парней, так что пришлось «как обычно всё делать самой». А эта реплика и вовсе повисла в воздухе — Тёмыч вновь заснул на сложенных на столе руках, Олеся задумчиво смотрела в окно, а Федя — на неё. Вторник не мог начаться лучше.