наша любовь - (не)игра

      Привычка — вторая натура. Натурой Олеси Мироновой так внезапно стал Фёдор Смолов, о котором она столько мечтала, о котором были все её неспокойные сны. Но посреди расплывающейся ливнем за окном питерской осени девушке было жарко. Потому что Федя — по её венам, притоком крови к озябшим пальцам, краской к щекам. Олеся чувствовала себя рядом с ним, мягко говоря, неловко. Вся сжималась, когда Смол приобнимал её за талию на глазах у всего потока. Тупила взор, слыша шепотки однокурсников за спиной, пока Федя пытался покормить её в столовой на потеху всему универу! За пару дней Федя порядком устал от этого взгляда побитой собачки и, без капли стеснения зайдя в женский туалет, заставил Миронову удивлённо хлопать глазами на свои слова. — Давай договоримся: наплюй на мнение окружающих. Я знаю, что ты думаешь, прокручиваешь в своей умной головке раз за разом, — старшекурсник постучал пальцем по виску. — Ты думаешь то же, что и все вокруг: «Я не могу быть рядом с Федей, я просто не та». Но в данных обстоятельствах невозможное стало возможным, Миронова, и я понять не могу, с чего тебя так волнуют остальные! — Не надо на меня кричать, — огрызнулась Олеся, стряхивая с рук воду. — И всё ты прекрасно понимаешь. — Я не понимаю, почему ты так запариваешься, Миронова! — у Смолова чуть ли не глаз дёргался — три дня он терпел все эту зажатость подруги, три дня боялся даже коснуться её, а то вдруг ещё в обморок грохнется, эти грёбанные три дня… стали сущим мучением для Феди, от внимания которого девушки не увядали, а, чёрт возьми, расцветали! Эта Олеся Миронова была сплошным недоразумением, отчего Смолов и сам становился дохера нелогичным: его от Леси не отталкивало, а наоборот, его притягивало к ней со страшной силой — не говоря уже о том, что он только что запёрся за ней в грёбанный девчачий туалет, потому что в любом другом месте до неё было не достучаться. — Да не запариваюсь я! У меня контрольная точка через две недели по компьютерным технологиям, а тут ты со своими обнимашками и постоянным гулянками с твоими друзьями, которые смотрят на меня, как на восьмое чудо света! — Леся эмоционально всплеснула руками, чуть не задев лицо Феди, отчего тот инстинктивно отшатнулся. — А ещё всё время спрашивают меня, как же мы познакомились, недвусмысленно двигая бровями — и мне в тысячный раз приходится откровенно врать о том дебильном дне рождения Миранчуков, на котором меня даже не было! Смолов молча, раздражая девушку всё больше, обошёл её и проверил одну кабинку за другой. Пусто, на их огромное счастье. — Тебе помочь? — С чем? — вымученно простонала Миронова, нервно оттягивая в сторону одну косичку. — С контрольной по компьютерным технологиям, — чересчур спокойно для накалившейся обстановки пояснил старшекурсник. — Ты могла бы и сразу сказать, что дело в учёбе. Я не преследую цель, чтобы тебя двойками задавили. Олеся выдохнула сквозь сжатые зубы и подхватила сумку с подоконника, буквально вылетая из туалета. Надоело. Злость так невовремя вырвалась в стенах университета, в которых тысячи глаз не могут просто оставить в покое, не могут просто перестать так впиваться под кожу, и Миронова неосознанно вздрогнула, когда сильная рука обхватила её за плечи и повернула в сторону выхода из здания. Словно в прострации, девушка накинула пальто, завязала шарф и оказалась во дворе кампуса, вдыхая влажный воздух. Акинфеев чиркнул зажигалкой. Повеяло ментолом — на Олесю он навевал, как ни странно, безмятежность. Она безвольно рухнула на ближайшую лавочку и сцепила ладони в замок. Её пристальный взгляд остановился на ржавом листке, прилипшем к асфальту, а Игорь молча делал одну затяжку за другой. — Поехали домой. — У меня ещё две пары. — Ты не в том состоянии, чтобы вникать, — друг был настроен серьёзно, он даже не смотрел на Лесю. А у неё предательски задрожала нижняя губа — неужели даже Игорь отвернулся от неё? Неужели даже для него она была поглощена тенью Фёдора Смолова? — Я… в порядке, — бессовестная ложь надломленным голосом, и Акинфеев сдаётся — напускное равнодушие слетает, будто плохо приклеенная маска, и он бережно обнимает вздрагивающую всем телом Миронову. Может быть, это из-за пронизывающего питерского ветра, но если бы. Игорь не мог смотреть, как подруга мучается рядом со своей любовью. Такой вот парадокс: чем ближе он к себе её подпускал, тем сильнее её ломало. А Федя как был слепцом, так и остался им — Акинфееву порой так хотелось ему врезать. От души так проехаться кулаком по его наглой физиономии, чтобы Леся, наконец, увидела — Смолов просто человек, у которого течёт кровь, а не золото по сосудам, что Смолов — это то же самое, что и другие. А Миронова и тогда бы, наверно, осталась при своём. Глупая. Сама себе создала идола — сама себя разрушила. Трещинки по губам, обкусанная кожа возле ногтей, тяжёлые веки, что так и норовят прикрыться. Игорь её боль на себя проецирует, переживает, тянет в себя, но в Олесе меньше — не становится. — Хочешь, я скажу ему, что ты выходишь из игры? — в который раз с надеждой в голосе спросил Акинфеев куда-то в чёрную макушку. — Нет, — ну зачем же ты так упрямишься? — я же обещала помочь. Домой она всё-таки не поедет, успокоив друга одним: «Осталось всего две пары, Игорёк, встретимся после, хорошо?». Распрямит плечи, засунет руки в карманы пальто, спрячет нос в шарфе и вернётся в корпус, чтобы столкнуться с Федей на лестнице и покорно согласиться на его: «Я провожу тебя до аудитории». Всё-таки Олеся Миронова сильнее, чем кажется.

***

      Смолов с сосредоточенным видом листал папку с распечатками, торжественно вручёнными ему подругой. Сама Олеся звенела ложками на небольшой кухоньке в блоке, и Федя понимал, что заваривает чай она чересчур долго, но торопить и не думал — Соня, развалившаяся на соседней кровати, всё равно не дала бы. Она волком косилась на него с того самого момента, как он переступил порог их с Лесей комнаты (или раньше?), и Фёдор уже решил для себя, что в следующий раз они будут встречаться с Мироновой в его квартире или в кафе, но не здесь. Удивительно, как от него ещё не осталась горстка пепла от таких обжигающих взглядов Арсеньевой. — Я принесу тебе завтра инфу о себе, — Смолов с благодарностью принял кружку кофе из рук Леси. — Если хочешь, — пожала она плечами. — Я и без того о тебе знаю достаточно. — Да неужели? — недоверчиво фыркнул парень, пробежавшись глазами по строчкам. — Тогда скажи: на что у меня аллергия? — Нет у тебя аллергии, — без промедления ответила Миронова, делая вид, будто бы ей больше интересен учебник по философии. — Разве что на нежности. Со стороны послышался смешок Сони, а Федя только комично скривился — он начинал привыкать к чувству юмора Олеси. Хотя, если говорить честно — сложно было не заметить, как помрачнела девушка с тех пор, как они начали встречаться. Смолов уже размышлял над тем, что просто настолько неприятен Мироновой или ей нравится кое-кто другой, а она не может быть с тем из-за него, Феди. В минуты эгоизма Смолу было откровенно смешно — да по кому может так страдать эта серенькая скромная мышка, как Леська? И как ей может быть противен он, Фёдор Смолов? — Ладно, а какой у меня любимый цвет? — Чёрный, — ответ неожиданно раздался от Арсеньевой, но на её слова Федя и Леся одновременно хмыкнули. — Тёмно-зелёный, изумрудный, — Миронова подняла наконец свои голубые глаза на парня, а у него в мыслях внезапно промелькнуло: «Она безумно красива». Почему он раньше не замечал этого пронизывающего взгляда? Этих пухлых губ, искусанных и обветренных, но не потерявших своей заманчивости? Мелких веснушек на переносице? Ощущение, будто Федя всегда смотрел сквозь Олесю, а она — она ведь была рядом чаще, чем другие. Она и сейчас рядом, когда другие бы покрутили пальцем у виска и послали бы далеко и надолго. — Правильно, — уголки губ Смолова приподнялись. — А твой — розовый. Миронова впервые за долгое время расплылась в задорной улыбке и снова уткнулась в учебник, хотя перечитывала одну и ту же строчку уже который раз. Потому что их с Федей коленки соприкасались, пуская по телу девушки слабые разряды тока, а она тщетно пыталась их игнорировать вместо того, чтобы вникнуть в суть читаемого. — В общем, — парень ещё раз пролистал материал про Олесю, — мне нужно выучить это до воскресенья. — Твой отец приезжает уже на выходных? — О, да, он любезно сообщил мне об этом вчера по телефону, — Федя устало откинулся на подушку и не увидел, как Миронова обеспокоенно дёрнулась на стуле, желая рассмотреть, всё ли хорошо, на что Соня пренебрежительно закатила глаза. Она так же, как и Акинфеев теперь прекрасно знала всё закулисье драмы, пока Смолов искренне думал, будто он всех обдурил. Но Арсеньева и без доказательств от Игоря догадалась об этом фарсе между ним и подругой. И она почти что ненавидела Фёдора Смолова. Она его ненавидела за то, как сильно любила его Леся. — Прорвёмся, Федь, — Миронова успокаивающе мазнула ладошкой по его плечу и ободряюще улыбнулась. Удивительно, но парню и вправду стало чуть легче. — Спасибо, — шепнул он и почувствовал щекочущее за рёбрами смущение, когда зрительный контакт между ним и Лесей задержался на добрых пять секунд. Ему захотелось обнять её — только не так, как раньше, а прижать сильно-сильно, до хруста в рёбрах, вжать в себя, слиться с ней, чтоб её теплая энергия спасла его от вечной мерзлоты в душе. Такая невинная красота — Федя накрывает её ладонь своей, осторожно переплетая пальцы, и замечает, как Миронова пропускает момент выдоха. Она замирает, глупо сверля замок из их ладоней, и улыбается ухмыляется горько. Совсем не так, будто бы польщена его вниманием. Совсем не так, как бывшие девушки Смолова. И единственное, что он точно знает на данный момент — это его безоговорочное желание понять Олесю. Это забавно даже. Они знакомы вот уже второй год. А он только недавно узнал, что её любимый цвет — розовый; что глаза у неё не серые, а светло-голубые; что она всегда садится на парах на первую парту; что она терпеть не может столовский винегрет и булочки с повидлом и изюмом. На её половине комнаты в общежитии — идеальный порядок. Учебники и книги расставлены по размеру и цвету. Тетрадки аккуратной стопочкой сложены рядом. Косметика на полке не валяется как зря, а расставлена по периметру тумбочки в совершенные рядки. А ещё — у Олеси есть любимый дневник. Или скетчбук. Или просто тетрадка, которую она всегда держала при себе. В сумочке, рюкзаке, в руках или, как сейчас, на коленках. У дневника была чуть стёршаяся розовая обложка, он разбух от многочисленных вклеек или загнутых листов, на корешке застыли грифельные пятна. На столе Федя заметил небольшие разводы от застывшей акварели, и его вдруг осенила вполне очевидная догадка — Олеся Миронова обожала рисовать. Когда он сообщил об этом Игорю, тот только вздёрнул бровь а-ля «Ты совсем долбанутый или как?», потому что: — Всерьёз полагаешь, что это какая-то тайна? Смол, Леся рисовала большинство плакатов, что ты видишь на стендах в нашем универе. И в его словах к тому же прозвучало подтекстом: «Не позорься». Сжимая в озябших ладонях папку с информацией о Мироновой, Федя отвлёкся на мысль, что читает её на продавленном диване в своей квартире не из-за отца — о, нет, у него руки дрожали от нестерпимого желания хоть немного приблизиться к раскрытию такой загадки как Олеся. Загадки, что так долго маячила перед его носом, от которой ключ казался чересчур простым, но — нихрена. Синяя папочка в его руках неожиданно превратилась в великую книгу открытий — Леся хотела стать учителем физики, у неё есть шрамик на бедре от неудачной прогулки по трубам в детстве, у неё несильная аллергия на цитрусовые, хотя она так обожает мандарины, в сумочке у неё всегда лежит шоколад Alpen Gold со вкусом йогурта и черники, а ещё — Миронова влюблена в футбол. В российский футбол — «даже не смей мне дарить футболку с Роналду, я хочу олимпийку сборной :)». Федя улыбается — на следующей неделе намечается матч Зенит-ЦСКА, и ему, наконец, будет, с кем его посмотреть. У него почему-то нет никакого сомнения в том, что Лесе действительно нравится футбол — она не стала бы это писать, только чтобы произвести впечатление. Кто угодно, но только не эта зефирка. Зефирка. Фёдор Смолов никогда и никому не давал прозвищ, а тем более — таких сладких. Но зубы не сводит, морщиться не тянет, и у парня такое подозрение, будто он заболел. «Да, точно, ты заболел Олесей Мироновой», — услужливо подсказывает сознание, но Федя только хмыкает недоверчиво. Подумаешь, девушка ему интересна — в конце концов, они друзья. Только вот друзья — это Игорь и Леся; возможно, Соня и Игорь, но никак не Федя и Олеся. Потому что между ними стена из коротких приветствий, пустых бесед и ничего не значащих прогулок. Смолову и думать не хочется, будто бы это он вина всей этой чертовщине. Он всегда был слишком зациклен на разоряющих душу отношениях; слишком влюблён в себя, чтобы дать каплю чувств другому; слишком дурак. А послезавтра приезжает отец. И Федя раздражённо трясёт головой, пытаясь выкинуть из головы навязчивую и такую бредовую мысль: «Может, будет лучше, если отец сразу догадается об этой лжи?». Может, будет лучше, если Смолов старший разом разрубит возникшую связь между его сыном и Олесей, потому что, кажется, Фёдор начинает заигрываться.