наша любовь - (не)игра

      Санкт-Петербург встретил Смолова старшего проливным дождём, толпой однотипных чёрных зонтов, и, как бы он ни крутил головой у выхода из аэропорта, своего сына он так и не увидел. Не то чтобы он ждал. Михаил Николаевич тяжко вздохнул. Конечно, он ждал. Он хотел увидеть Фёдора, его неподдельную радость встречи, какую не мог отыскать в глазах последние лет семь. С тех пор, как старший Смолов развёлся с его матерью. И, что удивительно, Федя не злился на сам факт развода — он давно приметил, что родители, рьяные трудоголики, просто не могли ужиться вместе, потому что и не были толком в одном месте и в одно время вместе. Фёдор просто… отстранился и всё. И от матери, и от отца. Сначала отмахивался приближающимися экзаменами, потом сессиями, потом уже и без стыда и совести — прогулками с друзьями и подружками, а Михаилу Николаевичу оставалось лишь зубы стискивать и применять санкции, в которые сын мало вникал. Но, кажется, сейчас Смоловы находились на пике своего немого конфликта. Михаилу надоело терпеть этот ворох сплетен вокруг его чада, а Фёдору — постоянные уколы от отца в самый неожиданный и неподходящий момент. — Здравствуйте, Мариночка, — молодая преподавательница убрала кружку с чаем от губ и, неумело подавив изумление, расплылась в ослепительной улыбке. — Михаил Николаевич! Доброе утро, доброе утро! — она спешно собрала валявшиеся на столе бумаги в один угол и подскочила со своего места, одёргивая юбку. — Мы все вас так ждали! Как долетели? Без приключений? В виске противно запульсировало от трескотни девушки, но Смолов старший только отзеркалил её улыбку и перевёл тему на более интересную для него: — Всё хорошо, спасибо. А как дела у моего сына? Марина поёжилась от пристального взгляда мужчины, но, собрав всю волю в кулак, вымолвила: — Фёдор, как и всегда, показывает отличные успехи. Вы знаете, последнюю неделю он даже не пропустил ни одной пары! — Да неужели? С чего бы? — Я думаю, — лицо преподавательницы приобрело заговорщицкое выражение, она сделала ещё шажок навстречу Михаилу Николаевичу, нарушив его личное пространство, но перебивать тот не спешил, — это из-за его новой девушки. Фёдор немного опаздывает на первые пары из-за того, что провожает её к аудитории. — Как учится? — Я же говорю, Фёдор очень… — Нет, — перебил её Смолов. — Как учится эта барышня? — Михаил Николаевич, я вообще-то не могу обсуждать с вами других обучающихся… — Марина осеклась, заметив мрачный взгляд мужчины, и мысленно чертыхнулась. — Насколько я знаю, Олеся Миронова — прилежная студентка, отлично закрыла сессии на первом курсе и никогда не была замечена в каких-либо конфликтах. Очень милая девушка. Смолов старший задумчиво кивнул и неожиданно для преподавательницы поинтересовался: — Расписание моих лекций уже готово?

***

      Олесю клонило в сон. Всю ночь она посвятила проблемам подруги — Соню прорвало в одночасье. Едва она вернулась после воскресной прогулки в парке, у неё в речи только и мелькало имя Игорь-Игорь-Игорь. Миронова за полчаса уже знала, что они столкнулись в излюбленной кофейне Сони, что Акинфеев купил ей чай, что они мило болтали до тех пор, пока к Арсеньевой не подкатил невесть откуда взявшийся однокурсник, который почему-то возомнил себя крутым мачо и предложил ей сходить на свидание: «Да ты не ломайся только, Соньк, я же вижу, как ты пялишься на меня на парах». Арсеньева не успела надавать неудачливому Ромео по башке, потому что ей пришлось догонять молча развернувшегося Игоря и выяснять с ним отношения на глазах у всего проспекта. Соня уверяла, что она пыталась быть «мягкой и рассудительной», но Олеся была уверена — Соня была Соней и разнесла Акинфеева к чертям собачьим со всей его хмуростью и тупым упрямством. Потому что Соня — это «лучшая защита — нападение», а Игорь это — «подожду пока само пройдёт». Да только чувства к Арсеньевой — сами как-то не проходят, не исчезают, не превращаются в отголоски прошлого. Соня Арсеньева — в настоящем, совсем рядом, такая энергичная и до идиотизма красивая, но не замечающая этого. Игорь бы хотел ни с того, ни с сего просто подарить ей комплимент, но язык прилипал к нёбу при виде лучезарной улыбки, адресованной только ему. А может быть, не только?.. Олеся слушала и слушала — утопала и утопала в чужой недосказанности, хотя и сама-то, казалось, была на дне. Каждое утро она надеялась, что всё, ниже уже некуда, и каждый раз при виде Феди, ждущего её возле универа, сердце сжималось от томительного ожидания — Олеся ждала приветственного поцелуя в щёку, хотя так давно желала чуть повернуть голову и вновь ощутить вкус любимых губ с горчащей ноткой никотина, но Смолов как назло больше не позволял себе ничего лишнего. Ничего страстного. Ничего чувственного. Федя приветственно махал рукой и улыбался, обнимал, касался, но как-то автоматически, словно следил за собственными действиями со стороны, а Олеся только плечами передёргивала в кольце любимых рук — её окутывал холод, липкими щупальцами обхватывающий трепыхающееся глупенькое сердце. — Хорошего дня, зефирка. Неожиданно для самой себя Миронова отклонилась назад, не давая парню мазнуть губами по её щеке, и молча удалилась в шумную аудиторию. Спину ей сверлил недоумённый взор Фёдора, но, закусив губу, Олеся нашла в себе силы ни разу не вернуть ему всё внимание. Потому что — идиллия у них картонная. Так пусть хоть скандал будет живым, настоящим, осязаемым до мельчайших зарубок. В груди настойчиво сворачивалось в клубок желание подойти и, хлопнув ладонью по парте, выпросить причину столь резкого отклонения от намеченной тактики, но Смолова остановило не собственное здравомыслие, а оклик справа: — Сын, — Михаил Николаевич стоял совсем рядом, в идеальном костюме-тройке от Тома Форда, ролексами на правом запястье и натянутой улыбочкой, при виде которой Феде захотелось скривиться, — разве у тебя сейчас по расписанию моя лекция? — Нет, я… — он сглотнул, попытавшись смочить вмиг пересохшее горло, — я Лесю провожал. — О, — Смолов старший очень убедительно сделал вид, будто бы не отыскал в голубоглазой брюнетке на первой парте пассию своего чада, — и кто же она?  — Па, давай только не сейчас, — в последний раз глянув на Миронову, старшекурсник резко развернулся на пятках и на одеревеневших ногах направился вверх по лестнице. Он не мог понять, отчего так оборвалось всё внутри от реакции Леси на ставший привычным ритуал — поцелуй в щёку перед первой парой. Федя-то, конечно, и без него проживёт, наверно, но что за чертовщина? Миронова не могла найти более удачный момент для своих молчаливых истерик? Почему именно перед отцом? Естественно, Смолов старший всё видел, проанализировал и поставил мысленную галочку в своём идиотском списке «Как раскусить ложь сына в кратчайшие сроки». Даже не извинившись за пятиминутное опоздание, Фёдор громко протопал к парте Игоря и без сил рухнул на твёрдое сиденье стула. В аудитории стояла непривычная тишина, прерываемая монотонным бубнежом преподавателя — Акинфеев словно специально игнорировал нервно постукивающую ногу друга под столом и продолжал доделывать программу на ноуте под видом записывания лекции. — Ну, что я мог сделать не так? Игорь и бровью не повёл. — Много чего. Например, прийти в понедельник на первую пару. — Очень смешно, умник, — фыркнул Смолов, прекратив барабанную дробь пяткой по полу. — Что с Мироновой? Она с утра сама не своя. — Мы не общались все выходные. Понятия не имею. — В жизни не поверю, что сиамские близнецы Игорь и Леся и словечком не перебросились за целых сорок восемь часов! — Смол, — Игорь раздражённо посмотрел на друга, — давай ты мне тут не будешь указывать, сколько я должен общаться с Леськой, окей? Твоей недоревности только не хватало… — Я тебя умоляю! Я не ревную никогда и никого. Это глупо. — Ну-ну, — Федю бесило это равнодушие друга, — она, может, не выспалась. Опять до ночи пересматривала «Предложение». — Её любимый фильм. Акинфеев опять же не удивился — он знал о «той самой синей папке», в которую Олеся весьма предусмотрительно впихнула всю информацию о себе, чтобы Федя, никогда не интересовавшейся её персоной, не облажался перед собственным отцом. Проигрывать же не хотелось — ни Феде, ни Михаилу Николаевичу, и Игорю так тошно было от мысли, что Миронова дала себя втянуть в это абсурдное противостояние. Что стала частью спектакля спонтанного и нечестного. А Федя ещё имел наглость спрашивать, что он мог сделать не так? Неужели он не видел этих грустных взглядов, навязчивое желание касаться, искреннее беспокойство и опущенные плечи при виде его неудач? Олеся жила Федей, чувствовала его не хуже самой себя, пропускала его через свою душу, пока он всего лишь использовал её в не самых чистых помыслах. А Миронова в курсе. Только вот залезть в болото своих страстей было проще, чем вырваться из его крепкой хватки. Она не сразу осознала, что её окликнули, продолжив рассматривать бежевые рукава своего свитера, натянутые ею до самых костяшек пальцев. — Олеся Миронова! — А? — темноволосая макушка взметнулась вверх, и Михаил Николаевич, наконец, смог по достоинству оценить миловидную внешность и наивность, проскальзывающую в веснушках на переносице и трещинках на губах. — Простите, я задумалась. — Ничего страшного. Но впредь я бы пожелал, чтобы вы не просто слышали меня, но и слушали то, что я буду говорить в этой аудитории. Он её сканировал, словно рентген, а Олеся сама удивилась, как хладнокровно это воспринимала. Не было трепета до дрожащих коленок, вспотевших ладоней и постукивающих пальцев по гладкой столешнице — только взгляд в одну точку и на повторе каждый миг, приблизивший её к Феде. Она уже корила себя за утреннее упрямство, корила за упущенный поцелуй, без которого на губах всё ещё оставался приторный вишнёвый привкус блеска. На перерыве Миронова с остервенением стёрла с губ липкую плёнку влажной салфеткой. — Олеся. Михаил Николаевич как будто бы случайно оказался возле женского туалета, как будто бы случайно запомнил её из полсотни студентов, присутствующих на его лекции, как будто бы случайно подкараулил её вдали от лишних глаз. — Здравствуйте. Я могу чем-то помочь? — Знаешь, Леся, ты ведь совсем не во вкусе моего сына. «Думаете, я не знаю? Думаете, я не порывалась сотню раз перекраситься в идиотский блонд? Думаете, я не замазывала веснушки и не красила губы ярко-алой помадой в попытках стать «во вкусе»?» — Феде лучше знать. — Леся, — обманчиво ласковый тон только раздражал Миронову. Хотелось избавиться от общества этого мужчины поскорее, слиться с толпой, а ещё лучше — спрятаться от этого колючего взгляда в объятьях Смолова младшего, но мечтать не вредно, — ты можешь мне рассказать правду. Необязательно притворяться девушкой моего сына, чтобы… кстати, зачем? Что же он такого наплёл такой милой особе? — Я совершенно не понимаю, о чём вы говорите, — Олеся одёрнула рукава злосчастного свитера и, опустив голову, попыталась пройти мимо Михаила Николаевича, но внезапно её локоть оказался в стальной хватке, отчего студентка еле сдержала шипение. — Отпустите. — Простите меня, Леся, — Смолов старший ослабил хватку, но всё ещё придерживал Миронову вблизи от себя, — я не желаю зла ни вам, ни сыну. Просто всё тайное всегда становится явным, и как же погано потом на душе, когда все усилия оказываются бессмысленными? На что вы тратите своё время? Что пообещал вам Фёдор? — Михаил Николаевич! — возмущённо воскликнула Олеся, отшатываясь от мужчины. — Я… я люблю Федю, ясно вам? И хочу быть с ним, — все внутренности скрутило в узел. — А вы… зачем говорите такие вещи? Голос предательские дрогнул — не выдержав давления, Миронова сорвалась с места и скрылась за лестничным пролётом, а эхо, отскакивающее от стен, донесло до Смолова старшего пару сдавленных всхлипов. А не переборщил ли он?..