наша любовь - (не)игра

      Тонкие пальчики вплелись в спутанные волосы — рваный выдох сквозь зубы. Леся бездумно посмотрела на собственную сумку, валяющуюся у ног, и думала, что не хочет даже смотреться в зеркало. Наверняка тушь размазалась, лицо опухло и глаза покраснели — отвратительное зрелище. Такая беспомощная Олеся, рыдающая из-за слов отца её недо-парня. Взгляд Михаила Николаевича липкими отпечатками остался на открытых руках, которые Миронова безуспешно пыталась стереть ладошками. Стало противно от самой себя. Когда слёзы высохли, девушка услышала приближающиеся шаги, но и головы не подняла — хотелось слиться со стеной, так отчаянно хотелось телепортироваться, но вместо этого она по-детски зажмурилась в надежде, что неизвестный пройдёт мимо и не заметит её скромную фигуру. — Вот ты где, — облегчённый вздох и темнота. Олеся несмело приоткрыла глаза и увидела, что Федя загородил свет ламп и внимательно всматривался в её заплаканное лицо. — Лесь, что произошло? — Ничего, — глухо пробормотала она в ответ, поспешно утирая засохшие солёные дорожки на щеках. А в этом «ничего» слишком много всего: и бушующий океан обиды, и воспалившееся чувство несправедливости, и колючее унижение, шипами раздирающее наивное сердце. Олеся даже глаз не поднимает на старшекурсника, а тот с непривычки теряется: что он должен сделать? Всех своих бывших он утешал пустым «эй, крошка, все наладится», а Мироновой язык сказать такое не поворачивался. Руки сами потянулись к девушке и прижали её к себе. Молодые люди одновременно выдохнули — от неожиданности, от теплоты, от облегчения. — Скажи мне, что случилось? — тихо-тихо, чтобы не спугнуть, поинтересовался Смолов, продолжая поглаживать Лесю по тёмной макушке. Он, конечно, ощутил, как напряглась девушка, как предприняла слабую попытку вырваться, но, в конце концов, сдалась: — Твой отец поговорил со мной. Федя стиснул зубы. — Он требовал от меня правду, говорил, что я не в твоём вкусе, что всё равно обо всём узнает, и он так… давил, — Олеся заглянула парню в глаза и шмыгнула носом. — И я не знаю… просто… Федь, прости, это ведь такая ерунда, а я реву тут, словно… — Тш… — Смолов мягко прервал сбивчивую девичью речь и, легко подхватив Лесю под бёдра, усадил её на ближайший подоконник, чтобы их лица оказались на одном уровне. Внутри Феди всё болезненно сжималось от вида заплаканных глаз, подрагивающих губ и шмыгающего носа. Удивительно, Миронова не теряла свою красоту даже в истерике, а старшекурсник любовался ею, как полный кретин, вместо того чтобы, наконец, начать говорить. — Зефирка, а что ты ему сказала? Он не знал, какой ответ хотел услышать — в глубине души он жаждал, чтобы Леся раскололась… ведь это ненормально, что вместо дружеского похлопывания по плечу ему хочется спрятать эту девушку от посторонних глаз, от всего мира, обнимать её или принести горячий шоколад — и Федя не мог себе врать, будто это всё считается за проявление дружбы. — Я сказала, что, — она смущённо опустила глаза, — я люблю тебя. Вселенная Феди за секунду схлопнулась и сосредоточилась в голубых глазах напротив. Ему никогда не говорили эти три заветных слова: «ты классный», «я так хочу тебя», «малыш, я соскучилась», но не «я тебя люблю» со вложенным смыслом размером с целый мир. Олеся инстинктивно подалась чуть вперёд и, повинуясь мимолётному желанию, прикрыла глаза — а Смолов секунд пять просто пялился на веснушки на переносице, которые так хотелось поцеловать по одной, создать прекраснейшее созвездие и изучить по нему чёртову астрономию. Миронова рвано вздохнула, ощутив на носу прикосновение чужих губ — мелкие поцелуи покрывали всё её лицо, а она не могла даже пошевелиться, лишь открывала и закрывала рот, словно выброшенная на берег рыба. Мысли предательски разбежались, а здравый смысл вдруг решил сыграть в прятки — Олеся в нетерпении нашла губы Феди и прижалась к ним, больше не решаясь ни на что. Внутри всё жгло, но в то же время — кожу холодило осознание того, что вот сейчас Смолов должен её оттолкнуть и напомнить, почему именно они сблизились, а он всё медлил… — Леся… — разорванный недопоцелуй, контрольный выдох и — снова в омут, пальцы Феди в её волосах, губы на её губах, тело к телу, и Олеся стонет, позорно стонет прямо в поцелуй от блаженства, щекоткой пронзившее от головы до пяток. Не могло это быть реальностью — только поэтому Миронова бесстыдно сокращала миллиметры между ними, обняв парня за шею. Шоколадный привкус от сигарет навсегда отпечатался у Леси на губах, и здравомыслие совсем скоро возопит, что этот привкус — её погибель. Но не сейчас. Сейчас она задыхается, не в силах оторваться от Феди, такого желанного и нужного. — Вы издеваетесь?! Олеся в испуге и не заметила, как Смолов инстинктивно прижал её к себе и чуть загородил собой — она во все глаза смотрела на злого Игоря, нервно сжимающего лямку рюкзака. У него чуть ли не глаз дёргался от виденного — он ведь знал, по этому печальному взгляду подруги, что ни черта она не призналась, ни черта они не поговорили, а эти поцелуи — наваждение, именно так их назовёт Федя, хотя Акинфеев очень хотел бы, чтобы хоть раз он оказался не прав. — Привет, Игорёк, — как ни в чём не бывало поздоровался старшекурсник и чересчур резко убрал руки от Олеси, которую словно приморозило к подоконнику. Она сверлила взором пустоту и мысленно молила оказаться дома, прямо сейчас, по мановению волшебной палочки, лишь бы не видеть недоумения в глазах Феди и укора — в глазах Игоря. Она и сама в курсе, что конкретно так сглупила, сошла с ума окончательно, а слышать это от лучшего друга — в сто крат хуже. — Мой отец случайно ещё не начал к тебе подкатывать? — Начал, — бросил тот. — Полчаса откровенно выпытывал у меня про вас двоих, думая, что делает это очень тонко. Подрастерял сноровку, — Олеся слышала друга, как через толщу воды. Голос был глухим и далеким. У неё горели губы и переносица. А ещё глаза предательски защипало от слёз — снова. «Не может всё дерьмо мира случаться только со мной», — пронеслось обречённое в мыслях, пока ноги сами уносили её подальше от старшекурсников, подальше от универа и неприятного Михаила Николаевича, взгляд которого она на долю секунду ощутила, но даже не остановилась. Сони в комнате не было. Миронова бросила сумку в угол и, набрав в лёгкие воздуха, громко закричала.

***

— Зачем ты её поцеловал? Игорь выглядел так, будто в любой момент был готов кинуться на лучшего друга и разорвать его. А Федя лишь апатично перевёл на него взгляд. — Зачем ты её поцеловал, Смол?! — Акинфеев был чем-то очень взбешён, а парень напротив не мог понять причину. Он был растерян, в грудине что-то тянуло нещадно, будто бы после этого спонтанного поцелуя между ним и Лесей натянулась нить красная, грозившая вырвать сердце Феде из груди, если он сейчас же не вернёт Миронову ближе к себе. — Тут не было ни свидетелей, ни твоего отца, зачем?! Что ты себе позволяешь вообще? — Прекрати орать, — Игорь дёрнулся от холода в голосе и нахмурился. — Просто… поверишь, если скажу, что… я не знаю? — Ни хрена, — отчеканил друг, тыкнув пальцем в грудь Фёдора. — Всё ты знаешь. Поиграться захотелось? Все карты на стол, да? Только вот ты понятия не имеешь, что творишь! Мне плевать на твоих сучек бывших, но Лесю своими сетями не опутывай только ради интереса галимого, слышишь?! Смолову хотелось закричать, что «ни хера ты не прав, Игорь», но слова застряли в горле от осознания — Акинфеев же не поверит. Акинфеев же его знает лучше, чем кто-либо другой. И, может быть, Федя заигрался в любовь, что даже сейчас, когда рядом с ним не очередная подружка из клуба, он пытается перетянуть одеяло на себя. Всё внимание на себя. Все чувства — к себе. Он ведь так любит быть любимым. И ничего не отдавать взамен. Неужели и с Лесей он готов поступить так же? Неужели ему мало любви половины девчонок в этом университете? Но ведь главный вопрос, вдруг осенило Федю, состоял в том, почему же Олеся Миронова ответила ему? Почему так доверчиво жалась к нему, так крепко обнимала за шею, словно не хотела отпускать ни на шаг — словно подтверждала слова, сказанные отцу в пустом коридоре. — Бессмысленно с тобой разговаривать, — буркнул Игорь и, не дав другу возразить, скрылся за лестничным поворотом. Федя ещё с минуту смотрел на то место, где совсем недавно сидела Олеся, и… совсем не мог понять свои чувства. Едва ли он мог объяснить свой порыв — целовать Лесю без остановки, без напора и кипящей страсти, как ему нравилось с другими. Стоило признать, что Миронова — бриллиант среди стекляшек, с которыми довелось общаться Фёдору. Она вызывала привыкание. С ней хотелось гулять допоздна по пустынным улицам Питера, а не зависать в душном клубе. С ней хотелось пересматривать мелодрамы и смеяться над глупостью героев. С ней хотелось жить. И Федя боялся своих желаний. — Ох, только тебя мне не хватало, — процедил парень, заметив на стоянке отцовскую машину и знакомую фигуру чуть поодаль от крыльца универа. Попытавшись незаметно проскользнуть к своему байку, Смолов был остановлен властным: — Что, даже не поздороваешься нормально? — С чего бы? — огрызнулся Федя. — Ты же не хочешь со мной общаться «нормально», не хочешь общаться с моими друзьями «нормально». Не хочешь общаться с Лесей «нормально». Михаил Николаевич в изумлении вскинул бровь — он ожидал громких «моя девушка», «как ты смеешь», «извинись немедленно, ты что, мне не веришь», но сын выглядел правдоподобно раздражённым, без театральных истерик. — Знаешь, я ведь хотел извиниться, — Смолов старший вынул руки из карманов брюк и потёр их друг о друга в попытке согреть. — Нехорошо получилось с Олесей. Я думаю, примирительный ужин — отличная идея. Как тебе вечер пятницы? — У Леси важные пары в субботу, — честно ответил Федя, удивившись, как обыденно это прозвучало. Удивившись, что он выучил расписание Мироновой быстрее, чем своё. Черт возьми, Смолов, об этом определённо стоится задуматься. Потому что о недавнем поцелуе вспоминать не хотелось — разве что немного, чтобы помучить себя. — Хорошо, давайте в субботу. — Я спрошу у Леси и наберу тебе. Ты её чертовски обидел. — Давай только не будем делать из меня большего монстра, чем я есть на самом деле, — хмыкнул Михаил Николаевич. — В том-то и дело, что Леся в тебе не знает монстра, не хочет знать, а ты даже не удосужился притвориться хорошим свекром. — Если бы я со всеми твоими пассиями притворялся «хорошим свекром», у меня не осталось бы сил. — А я за других и не прошу больше, — покачал головой Федя и снял с руля шлем. — Мы придём на ужин при условии, что ты дашь мне обещание — извиниться перед Лесей. Она не виновата в том, что ты не доверяешь мне. Смолов старший не сводил пытливого взора с сына, что устроился на мотоцикле, надел шлем и показательно завёл мотор. Приподняв стекло, он выжидающе приподнял бровь. — Я обещаю, сынок, — попытался улыбнуться Михаил Николаевич, но Федя снова отметил этот противный оскал. — Я буду безмерно рад видеть вас у себя на ужине. Леся — очень милая девушка. Постарайся не разругаться с ней. Фёдор ничего не ответил, дав по газам и оставив отца далеко позади. Хлещущий по шлему ветер заглушал все мысли, головная боль немного поутихла, но ровно до того момента, как парень не оказался в пустой и молчаливой квартире. На диване лежала любимая книга Олеси, которую она одолжила ему пару дней; на кухне в раковине стояла чашка, на которой ещё остался след от нежно-розовой помады Мироновой — совсем недавно они пили чай и разбирались в лекциях по компьютерным технологиям; в спальне Федя нечаянно наступил на что-то маленькое и острое — серёжка Леси, которую она так долго искала в ворсе. Прикрыв глаза, Смолов без сил рухнул лицом в подушку и заснул.