наша любовь - (не)игра

      Бесконечные ряды бутылок вина, в зелени стекла которых отражались грустные голубые глаза, снующий по супермаркету народ и светловолосая девушка в ярко-красной дутой куртке и старых конверсах, которые были обуты явно не по сезону и явно назло кому-то неопределённому. Может быть, всему миру. А может быть, лишь одному человеку, который при встрече непременно опустит взгляд вниз и недовольно цокнет языком, но это — лучше, чем затянувшееся молчание. — Сложный выбор. Соня вздрогнула, обернулась и тут же вернула всё внимание алкоголю. Потонуть бы в вине, но не во шоколадных глазах напротив. Потому что Арсеньева уже наглоталась Игорем, захлебнулась, а вино — хоть какое-то разнообразие поперёк горла. Рука сама потянулась за первой попавшейся бутылкой — Соня молча прошествовала к кассе, закусив внутреннюю сторону щеки, чтобы не взорваться, чтобы не выплеснуть наружу всё своё негодование и обиду на Игоря за то, что он такой… такой непрошибаемый баран, который не может сказать ей «да» или «нет». И плевать, что Соня никогда не спрашивала! Всё же было ясно по её дёрганным движениям, нервному смеху и до ужаса нелепым шуткам в присутствии Акинфеева, который как будто бы действительно не знал о том, какой он невероятно красивый, как ему идёт улыбка и как сводит с ума его чуть сколотый передний зуб и родинка на виске. — Сонь. — Что? — сквозь зубы и крепко вцепившись в бутылку. — Я заплачу́. Игорь по-хозяйски оттеснил опешившую девушку от кассы и, показав паспорт, оплатил вино вместе с шоколадкой по акции. Сониной любимой шоколадкой. С фундуком. Которую ту всегда покупала, кидала в холодильник и забывала взять на пары, а затем страдала от голода или покупала ненавистную булку с яблочным повидлом. — Я и сама была в состоянии заплатить, — буркнула Арсеньева, натягивая рукава куртки по самые кончики пальцев и пряча нос в вороте. — Лучше купи себе осенние сапоги. — Да иди ты, — и хоть Игорь не мог разглядеть губы девушки, но он знал, что она улыбалась. Её голубые глаза привычно сверкнули, она повела носом и замолчала. Акинфеев медленно стянул с себя шарф и бережно обвязал его вокруг девичьей шеи, игнорируя удивлённый взор из-под ресниц. — Тебе идёт. — Достал со своим ЦСКА, — фыркнула Соня. — Я, может, за Зенит болею. — Кому ты заливаешь, милая. Арсеньева, наконец, рассмеялась в голос и, откинув голову назад, не заметила даже, как Игорь залюбовался рассыпавшимся по плечам светлому водопаду волос. Что пахли всегда свежим цитрусом, от которого не оставалось приторно-сладкого привкуса во рту. И сама Соня была олицетворением свежести, в ней жила сила и энергия, которая магнитила людей — особенно, противоположный пол. А она… почему она так смотрит странно? Робко? Игорь, ты идиот, это же Сонька, она не… Идиот. — Пойдём ко мне, — выпалил Акинфеев без задней мысли. — Выпьем. И насколько это глупо звучало, он и знать не хотел, но Соня улыбнулась ещё шире и пожала плечами: — Пойдём. А то в общагу с таким добром нельзя. — Как будто бы тебя это когда-нибудь останавливало. — Тебе лучше не знать, милый. Она определённо с ним… флиртовала? Удивительно ли это? После всех совместных тусовок, после общих шуточек до слёз, после того, как они проснулись вместе на одном диване в обнимку и… конечно, всё ещё удивительно. Непонятно. Загадочно. Игорь усмехнулся своим мыслям и поглядел на бутылку вина в его руках. In vino veritas.

***

      В который раз набрав номер Леси, Федя раздражённо рыкнул, когда вновь попал на голосовую почту. Было восемь часов вечера, куда она могла пропасть? Разрядила телефон? Ушла гулять с Соней? Или с кем-то другим?.. Смолов устало потёр ладонями осунувшееся лицо и откинул свой айфон на кровать. Каким-то образом ему удалось поспать четыре часа, вытеснив мысли о недавнем поцелуе с Мироновой, но радоваться было рано — подсознание преданно напомнило о последних событиях, заставив Федю решиться позвонить Олесе и поговорить, но та, видимо, была противоположно настроена. Внутри парня словно сжалась какая-то пружина, и, когда в дверь позвонили, он вытянулся по струнке и вскочил, чуть не сбив угол. Нелепое предчувствие нашёптывало, что, возможно, это Леся пришла к нему, чтобы… высказать всё лично? Конечно, она осознала, что Федя зашёл слишком далеко, что позволил себе лишнего, что она вправе требовать объяснений, и Смолов с радостью бы предоставил бы их ей, но… достойных аргументов не было. В один момент он лишь почувствовал, что поцеловать Лесю будет правильно и что да, он хотел попробовать на вкус её губы, которые она будто специально подкрашивала блеском каждый день с самого начала их «аферы». И это всё ещё звучало эгоистично. И, к счастью, за дверью выжидал курьер с пиццей. Ему ведь не нужно было объяснять, зачем он поцеловался с подругой, которую так долго не воспринимал в качестве возлюбленной. По крайней мере, раньше он умело отгонял подобные мысли, но сближение, которое было организовано им по собственной воле, выпустило всех таившихся демонов наружу. Смолов никогда не понимал, почему Олеся всё ещё одна. Почему не ходит под ручку с каким-нибудь симпатичным малым-хорошистом, который прогуливал пары только по уважительной причине и который стряхивал бы с неё пылинки? Почему не выставляет счастливые фотографии в инстаграм со своей второй половинкой, который должен был каждый день спрашивать себя: «За какие заслуги мне досталась эта милая девушка?». Чёрт возьми, почему Миронова больше тусила с Игорем, Соней и Федей, чем со всеми теми бедолагами, что когда-то осмеливались предложить ей сходить на свидание? Внутренний голос противно так скрипел: «Может быть, дело в Игоре?». В Игоре, за которым Леся таскалась будто хвостик, которому она чуть ли не в рот смотрела, которому доверяла даже больше секретов, чем лучшей подруге. В Игоре, который и сам одинок, который готов в любое время дня и ночи выслушать Миронову и, замотавшись пледами, смотреть поднадоевший ему фильм «Предложение», выслушивая восхищения в адрес «красавчика Рейнольдса». Федя никогда и не думал ревновать Акинфеева к Олесе. И никогда не подумал бы, что, поедая остывшую пиццу на тёмной кухне, будет ревновать Олесю к своему другу. Ведь их связь объяснила бы многое. Только не согласие Мироновой на предложенную Федей авантюру и недавний поцелуй. Смолов ведь понял, что Лесе происходящее нравилось. Уж девушек он умел читать, как открытые книги. Или так ему казалось. — Алло, Лесь? — не выдержав он остался на голосовой почте. — Пожалуйста, перезвони мне, как только услышишь это сообщение или увидишь мои пропущенные. Нам надо поговорить. В это время общежитии в одном из окон мигнул экран мобильного телефона. Сощурившись, Миронова с трудом смогла разобрать всплывающие уведомления, а когда свет перестал так резать глаза — ужаснулась количеству пропущенных звонков от Феди. Неужели он звонил, чтобы извиниться? Чтобы перечеркнуть все надежды одним «это было ошибка, наваждение, прости»? Нет, Леся не желала этого слышать. Жалобно простонав, она вновь рухнула на подушку и прикрыла глаза. Через десять минут её затянуло в спасительное царство Морфея, в котором не было Феди и его сожалений о поцелуе, в котором были только фантомные прикосновения его губ, тепло его кожи и бесконечная нежность… Через окна универа било солнце, слышалось радостное щебетание птичек, а Леся в один момент перестала ощущать касания Феди, превратившись в немого наблюдателя. Её холодило чувство дежавю — кажется, это лето прошлого года. Она пришла на консультацию к экзамену, а вместо этого — зависла на зрелище целующихся за углом Смолова и Лопыревой. Рука парня с силой прижимала к себе стройное тело Вики, пальчики которой беззастенчиво вплелись в растрёпанную шевелюру Феди. Сдавленное дыхание обоих набатом отдавалось в ушах Олеси, которую будто парализовало. Она жадно вглядывалась в картину разбушевавшейся страсти двух молодых людей, ненавидя себя за то, как сильно хотела быть на месте Лопыревой. Она бы наплевала на все свои принципы, которые никогда не позволяли ей так бесстыдно зажиматься по углам универа, лишь бы её обнимал и целовал Федя. Олесю прошил насмешливый взгляд Вики, которая, заметив девушку, хищно облизнулась и опустилась поцелуями на шею Смолова. Его сдавленный стон вынудил Миронову крепко зажмуриться и… Семь утра. Леся сонно огляделась вокруг, но кровать Сони пустовала, сумка всё также валялась в углу, и сама Миронова проснулась в родной общаге, а не… у Феди. От которого, кстати, поступали звонки до часу ночи. Улыбка сама собой расползлась по лицу Олеси — романтичная часть её натуры настаивала на том, что нескончаемые звонки до ночи — это чертовски мило и вообще не стоило так себя накручивать. Правда, подходя к универу, Миронова так некстати вспомнила свой сон-воспоминание. К чему бы ей приснилась именно Лопырева? Они не виделись с летней сессии, Вика укатила на юга с семьей, а осенью приняла участие в каком-то очередном конкурсе красоты, вполне счастливо прогуливая ненужные ей пары. — Почему ты не отвечала на звонки? — вместо приветствия Фёдор сразу же накинулся на девушку, которая от неожиданности аж подскочила на месте. — Я себе уже всякой херни напридумывал… — Я спала, — честно ответила Леся, замирая на порожках университета. Мозг участливо начал подкидывать ей всевозможные варианты развития разговора, и в девяноста процентах — старшекурсник не придавал никакого важного смысла вчерашнему поцелую. Поцелую, за повторение которого Миронова готова была пойти на край света. И от этого становилось не по себе, ведь вот она — вся для него, пока Федя… смотрит хмуро исподлобья и сжимает кулаки в карманах чёрных джинсов. — Прости. — Просто… мы вчера… — Олеся впервые видела Смолова таким... растерянным? Но она заставила себя промолчать. Не перебивать. Выслушать. И принять. Просто, чёрт возьми, выдохни, Миронова. Осталось совсем чуть-чуть до окончания бала. Бала, венцом которого должно быть «вынужденное расставание», декорациями к которому будут заломленные в отчаянии руки и «мне жаль, что так получилось». Всё для Смолова старшего. И останется у Леси лишь шоколадный привкус сигарет да запах фединого парфюма на половине её гардероба. — Федя! Миронову прошиб холодный пот — ненавистный голос разрезал всю интимность момента, словно стрела. Острый наконечник чудом прошёл по касательной — Олеся инстинктивно тронула кончиками пальцев мочку уха, но ни царапины. Только вот Вика Лопырева приближалась к ним с неумолимой скоростью. — Как давно мы не виделись! — девчонка рассмеялась собственной банальности и, повиснув на Феде, попыталась оставить след от своей противной малиновой помады на его щеке, но Смолов уверенно вывернулся из её хватки и лишь усмехнулся: — Не так уж и давно. С июля, кажется? — Больше трёх месяцев, дорогой мой. — Ничтожный срок, поверь мне. Фёдор мельком глянул на Лесю и изумился: таким колючим был её взор, направленный прямо на Вику. Плечи Мироновой расправились, а руки выжидающе сцепились в замок перед собой. Челюсти напряжены, словно она еле сдерживала себя от рвущейся наружу колкости. Яростная Олеся невероятно будоражила Смолова. — Что ж, приятно было увидеться, — Феде и самому надоела компания Вики, и он уверенно шагнул навстречу Мироновой, чтобы увести её подальше. До начала пар оставалось пять минут — поговорить они, к сожалению, не успеют. — Нам пора. — Нам? — Лопырева насмешливо вскинула бровь и хмыкнула. — Как дела, Миронова? — Лучше всех, Вика, — холодом в её голосе обдало даже Смолова, который успокаивающе переплёл с ней пальцы и потянул в сторону универа. Лопырева того не стоила — этого болезненного блеска в чистых глазах, ходивших под кожей желваков и похолодевших кончиков пальцев. На пороге аудитории Леся вдруг крутанулась на пятках и, оказавшись лицом к лицу с Федей, на одном дыхании прошептала: — Ты можешь меня целовать, сколько нужно, — она сглотнула, — то есть, это же нормально, нормально для пары, а ты даже дотронуться до меня порой боишься, словно я — какое-то исключение из правил. С другими девчонками ты никогда не вёл себя так… скромно. Сбитый с толку Смолов только кивнул, словно безмозглый болванчик. Подсознание мигом закоротило после столь недвусмысленных слов, и Федя сам не понял, как вновь прижался к желанным губам, окончательно загоняя себя в капкан. Самый приятный капкан из всех, что он мог представить. Волосы Леси были заплетены в высокий хвост, и Фёдору по-хозяйски хотелось сорвать тугую резинку и запустить пальцы в чёрные, как смоль, волосы. На периферии мелькнула глупая мысль: «А мне ведь нравились блондинки». Да, нравились блондинки. А теперь его кроет с Олеси Мироновой. Удивительно? Нисколько. Федя тянулся к теплу, словно изголодавшийся по ласке кот, а Леся — солнце миниатюрное, такое редкое для Питера. У Феди сбоит что-то в сердце — он ведь помнит, что между ними с зефиркой — игра, опасно граничащая с реальностью. Между ними — фарс ради Смолова старшего. — Звонок, молодые люди. Миронова тут же смущённо отпрянула и, коснувшись пальчиками руки Феди на прощание, скользнула в аудиторию. Под прицелом десятков завистливых взглядов Леся гордо вздёрнула подбородок и плюхнулась за первую парту под неодобрительный цок преподавателя. Девушка вообще заметила, что многие педагоги сомнительно отнеслись к её тандему со Смоловым-плохим-парнем. Но любовь зла — полюбишь и Фёдора Смолова. Полюбишь и примешь любые правила игры, чтобы быть ближе с каждым днём. И глупо отрицать происходящее, глупо возводить пенопластовые стены, которые покорно рушились перед улыбкой Феди и его глубоким хрипловатым голосом. И глупо было бы терять свою возможность быть ближе сейчас, чтобы потом жалеть об упущенном втором-третьем-десятом поцелуе. Федя был её парнем здесь и сейчас. Парнем, которому она одалживала книги. С которым пила кофе в кафешке неподалеку от универа и смешно слизывала пенку с губ под его смех. Ради которого надевала тёплый свитер под пальто. И, может быть, стоило, наконец, просто отпустить ситуацию? Прекратить анализировать каждое слово Феди? Наивно радоваться его волнению и пропущенным звонкам. Наивно млеть от его поцелуев, которые готовы были заменить ей весь мир, а для Смолова — едва ли. Леся расслабленно прикрыла глаза и усмехнулась себе под нос. Дура. Какая же она дура. Но зато зацелованная Фёдором Смоловым.