наша любовь - (не)игра

      Соня никогда бы не подумала, что будет млеть в объятьях Игоря за просмотром документального фильма про космос. Просто после пятого бокала вина Акинфеев небрежно приобнял её за плечи, а она удобно облокотилась спиной о его грудь и откинула голову на сильное плечо. Её мало интересовали миллиарды звёзд на экране телевизора, ведь самая главная звезда так нежно оглаживала её костяшки и перебирала спутанные светлые волосы. — Сонь. Арсеньева, запрокинув голову, заглянула в карие глаза и обезоруживающе улыбнулась — у Игоря мысли смешались, а в грудной клетке резко похолодело от осознания, что, постоянно задаваясь вопросом счастья, он не видел его прямо перед собой. Только сейчас ему стало ясно, что его счастье — это Соня рядом, улыбающаяся так открыто только ему, смотрящая так доверчиво только на него. Да, Соня Арсеньева не сразу ему понравилась — шумная, со специфическим юмором и упрямая под стать Игорю. Но, чем чаще судьба сталкивали их лбами, тем больше Акинфеев вяз в глубине синих глазах, заразительном смехе и кроссовках не по сезону. Такое бывало только в кино. И Игорь очень надеялся, что всё это — не чья-то кинолента, созданная лишь для сбора кассы. Что Соня рядом — без всяких причин, без продуманных «потому что». Он не знал, что чувствовала Арсеньева в эти самые секунды, но её губы были так близко, аромат вишни забился в ноздри, а светлые пряди защекотали лицо. Словно в замедленной съёмке, Игорь увидел, как его рука вплелась в причёску подруги, и та подалась ближе, мазнув губами по его щеке. Её смешок над ухом разрезал глухую тишину вокруг. — Поцелуй меня, — Акинфеев мог поклясться, что Соня, бойкая Соня, в его руках дрожала. Игорь не мог насытиться этой Соней, ему одновременно хотелось прижать её ближе и оттолкнуть подальше, потому что — к чему ей такой холодный Акинфеев? Такой хмурый и чересчур рациональный, когда из неё — энергия ключом? — Игорь… — хрипло с ноткой страха, что она всё не так поняла. Уперев ладони в его плечи, Соня попыталась отстраниться, но тут же была повалена на диван и втянута в самый сладкий поцелуй в своей жизни. С привкусом вина и шоколадки с фундуком. Арсеньева раньше слышала от подруг, каково это — быть любимой, но никогда не верила, что можно так плавиться, так гореть от одного касания губ; что можно задыхаться от удовольствия от лёгких покусываний на шее; что можно изнывать от расстояния между телами, пускай даже самого ничтожного. К Игорю хотелось ближе-ближе-ближе. С ним хотелось смаковать момент, целоваться до жжения в лёгких, обхватить его талию ногами и запустить ладошки под футболку, просто чтобы усилить тактильный контакт. Под веками Сони искрилось от тяжёлого сбивчивого дыхания Акинфеева, и его ладоней на её заднице. — Почему мы не сделали этого раньше? — Дураками были, — хмыкнул Игорь и чмокнул девушку в кончик носа, улыбаясь шире в такт её смеху.

***

— Так вот, почему ты такая довольная на право шла, — понятливо заулыбалась Олеся, выслушав рассказ подруги на большой перемене. Они сидели в столовой, отставив тарелки с безвкусной гречкой и пересоленными котлетами в сторону, и в какой-то момент Арсеньева, оглядевшись вокруг, наклонилась ближе: — А как дела у вас с Федей? — А Игорь тебе… не сказал? — в горле предательски пересохло только от одного воспоминания об их близости. — Нет. мы вообще-то были другим заняты, ты уж извини, — Соня красноречиво поиграла бровями, на что Олеся рассмеялась и несильно пихнула юристку в плечо: — Давай только без подробностей, извращенка. — Я ещё ничего не сказала, а ты уже напридумывала! Это кто тут у нас ещё извращенка, Лесенька! Миронова хотела бы поставить подругу на место, но вместо этого — она замерла, словно изваяние, когда чьё-то дыхание обожгло ушную раковину: — А я всегда знал, что в тихом омуте… — Смолов! — Соня по-хозяйски оттолкнула парня подальше. — Ты сломал Лесю! Посмотри, она аж застыла… — От тебя сигаретами пахнет, — лучшая защита — нападение, и Мироновой об этом хорошо известно. — Ты же собирался бросить, Федь. — Ой, только не надо режим мамочки включать, — фыркнул Фёдор и перекинул одну ногу через лавочку, сев позади девушки. Он удобно пристроил подбородок на её плече и заглянул в открытую на телефоне переписку. Леся писала Игорю. Опять. Она как будто бы жила этим Акинфеевым! — О чём с Игорьком болтаете? — Хватит подглядывать, — буркнула Миронова и отложила мобильник. — Я спрашивала, куда он запропастился. Мы хотели сгонять в кафешку за углом и булочек вкусных купить. — Да ну? А я для этой роли не гожусь? — Что? — Олеся явно была обескуражена агрессией, сквозившей в вопросе. Она обернулась лицом к Феде, пытаясь найти в его глазах ответы, но увидела лишь неприкрытую злость, причину которой она не могла разгадать. — Федь, ты что, ревнуешь? — гул в столовой как-то резко затих после беззастенчивого возгласа Арсеньевой. Олеся ощутила, как загорелись щёки — она продолжала смотреть на Смолова, который… потупился? Опустив взгляд ниже, Миронова накрыла его сжатые кулаки своими ладонями и заставила Федю поднять на неё глаза. В карих глазах гуляла какая-то детская обида, но Леся не хотела заниматься анализом — надоело, выгорела, ей хотелось плыть по течению. Именно поэтому она придвинулась ближе к парню и, обхватив его за шею, легко чмокнула ошарашенного Смолова в губы. Он конкретно залип на её улыбку и обворожительные веснушки, которые так и хотелось пересчитать, лишь бы был повод не отпускать Лесю дальше. Неужели вот так влюбляются люди? Внезапно накрывает волной неясное чувство, будто без девушки напротив — жизнь уже никогда не будет прежней? Федя никогда не знал, как распознать настоящую любовь. Поэтому старательно выкидывал мысли о Мироновой по ночам, запрещал себе думать о ней и об их (не)возможном будущем. Он просто не хотел, чтобы Леся стала его очередной жертвой — вдруг в какой-то момент ему снова всё надоест, и он уйдёт? А Миронова же привяжется так сильно, что придётся вырывать его, Федю, из груди вместе с частью сердца. Для неё Смолов не желал такой участи. Только не для неё, этого солнышка, что так трепетно обнимает его в попытках успокоить. — Вы такие милые, — Сонька мечтательно подпёрла кулаком подбородок и, кинув взгляд в сторону входа, громко окликнула: — Игорь! Мы здесь! Олеся и Федя прекрасно видели, как за долю секунду на лице друга мелькнуло недовольство, но для публики — Акинфеев широко улыбнулся друзьям и подошёл ближе. — Ну что, идём в кафешку? — Да, мы с тобой идём, — не дав другим и слова вставить, Арсеньева вскочила со своего места и схватила опешившего Игоря за руку. — Знаешь, Леся очень плохо себя чувствует, от голода прям ослабела — мы скоро вернёмся, Федя, приглядывай за ней! Миронова удивлённо усмехнулась и проводила друзей взглядом, стараясь не замечать пристального внимания Смолова к чертам её лица. Фёдор буквально пожирал её глазами, словно видел впервые, словно она вдруг преобразилась в горячую Анджелину Джоли. — Почему ты так смотришь на меня? — Думаю, за что мне досталось такое сокровище, — то ли в шутку, то ли всерьёз кинул Смолов, чем вогнал девушку в смущение. Она нервно приподняла уголки губ и заправила мешающуюся прядку за ухо: — Наверное, за твоё чувство юмора. И снова эта горечь, звучащая в словах, и снова она оседает на языке Фёдора противной полынью. Ему бы хотелось, чтобы Леся Миронова никогда не терзалась неведомой болью, но всё никак не мог догадаться, что именно он — причина увядающих цветов в девичьей душе. — Как дела, молодёжь? Михаил Николаевич подкрался незаметно, застав молодых людей врасплох. Федя с восхищением заметил, что Олеся, несмотря на неприязнь к его отцу, смело посмотрела на него и даже попыталась приветственно улыбнуться. «Зачем ей это надо?». Зачем Олесе проходить столько испытаний — неужели ради дружбы между ними, которую сам Смол никогда не считал крепкой и доверительной. Несколько недель назад между ними с Мироновой была одна связующая нить — Игорь, да пара ночных разговоров на никчёмные темы. «Такое стала бы терпеть только по-настоящему влюблённая в меня девушка», — опасная мысль пронзила Фёдора навылет, прошив сердце и, кажется, задев лёгкое, потому что дыхание резко перехватило. Он продолжал смотреть куда-то в висок Лесе, а калейдоскоп мыслей постепенно складывался в чёткий паззл — Олеся Миронова, должно быть, давно в него влюблена. Поэтому она здесь. Поэтому она сейчас поддерживает какой-то светский разговор с его отцом, пока Федя витает где-то в прострации. Нет, не может быть. Он бы заметил. Миронова никогда не вешалась к нему на шею, личное пространство не нарушала, рядом с ним всегда вела себя тише воды, ниже травы — конечно, немного тушевалась, когда он о чём-то её спрашивал; краснела, получая от него мимолётные комплименты, но ведь это ещё не означало любовь. — … придёте в субботу, сынок? — Что? Смолов старший недовольно нахмурился. — Повторюсь для особо внимательных слушателей: я приглашаю вас с Олесей на ужин в субботу. Ко мне на квартиру. Знаете, не люблю скопление людей вокруг, особенно, когда я наслаждаюсь едой, — последнюю фразу Михаил Николаевич вновь адресовал Мироновой. — Вы придёте? Федя неосознанно посмотрел на Лесю, на что та едва заметно кивнула. Да и разве имели они возможность отказаться? — Замечательно, — Смолов старший всё же заметил эти переглядки и в который раз усомнился в собственных подозрениях. Уж больно влюблёнными глазами смотрела на его сына эта милая девушка, а что самое важное — сам Федя глаз не мог оторвать от неё. Спрашивал совета. Искал поддержки. Это не было похоже на все те отношения, что когда-либо связывали Фёдора с его бывшими пассиями, но Михаил Николаевич всё же приказывал себе не расслабляться. Часть его понимала, что ведёт он себя не самым достойным способом — изучает под микроскопом личную жизнь сына, но с другой стороны — он знал, что бывает с людьми, превращающими эту самую личную жизнь в бордель. Ничего хорошего. Без поддержки любимого человека мы ведь — никто. Федя, может, до сих пор не может этого принять и понять, но Смолов старший любил его мать, как самый настоящий мальчишка, но их сущность карьеристов не могла не развести между ними мосты. В какой-то момент их отношения переросли в му́ку, длящуюся днями и ночами, год за годом. Развод тяжело дался всей семье Смоловых. Но его необходимость была очевидна — всем, кроме Феди. Он так и придерживался в этом вопросе детского мнения, упрямо твердя, что его родители по своей воле разрушили всё. Михаил Николаевич подозревал, что все похождения сына — лишь попытка избежать судьбы своих родителей. Ведь нет отношений — нет и расставаний. И Смолов старший на этот беспредел смотреть устал. Детские обиды не должны проецироваться на взрослого двадцатилетнего парня. — Я пришлю за вами водителя в семь часов, — мужчина глянул на часы. — Через пять минут начнётся пара. Советую расходиться по аудиториям. — Спасибо, па, — усмехнулся Федя. — Мы поняли. — До встречи. — Пока. Олеся уже открыла рот, чтобы поинтересоваться о чём-то у задумчивого Смолова, но тот её перебил: — Тебе куда? — Четыреста седьмая. — Пошли. Поняв, что ничего уже не добьётся от Феди, Леся покорно направилась за ним. На лестнице она почувствовала, как Смолов переплёл с ней пальцы, но даже не обернулась в его сторону, а лишь чуть сжала ладонь в знак поддержки. А Федю грызла изнутри его безумная догадка. Правда, безумная ли?