наша любовь - (не)игра

      Карандашный набросок превращался в новый мир мазок за мазком — кисть очерчивала серые линии, вдыхала жизнь в грифельный рисунок. Леся уже не ощущала боль в коленках и затёкшую спину: она знала, что, если отвлечётся от картины, снова начнёт думать. А думать она могла последние два года только об одном — о Смолове. Только раньше ей было проще — подумаешь, мечтать о поцелуе и представлять, как хорошо было бы ей утонуть в его объятьях. Теперь же — Миронова, испытав желанные ощущения, с силой закусывала костяшки пальцев, чтобы окончательно не подавить остатки своей гордости. Маленькая влюблённая девочка в ней постоянно рвалась наружу, к Феде, в его обманчиво-нежное кольцо рук, что, как казалось Лесе, душило её хуже петли. Потому что всё было слишком. Олеся, на свой страх, перестала разделять грань между правдой и вымыслом, а зря. Зря, потому что вокруг Феди вились девушки и покруче — вроде той же красотки-Вики. Вокруг Феди вращался весь чёртов мир, и где-то на его орбите — бессменная Миронова, у которой любовь давно не по венам, а в кости впиталась. Назойливый стук в дверь заставил девушку очнуться и вскинуть голову вверх. С минуту она лишь гипнотизировала стену напротив в надежде, что незваный гость отвалит или найдёт ключи, но увы. Леся наспех вытерла заляпанные краской руки о полотенце и, как есть, выскочила в секцию. За дверью стоял Федя. От которого у Мироновой привычно захватило дух, но, справившись с собой, она лишь молча развернулась и прошествовала в комнату. — Привет. — Привет. Глупо. Вся эта ситуация, в которой Федя каким-то немыслимым образом становился всё ближе и ближе к Лесе, была абсурдной до безумия. Мироновой хотелось рассмеяться и демонстративно ущипнуть себя за руку, чтобы проснуться, наконец, и взахлёб рассказать свой самый реалистичный сон Соне. А Смолов напротив — до сих пор реальнее реального и смотрит так тяжело, исподлобья, отчего Олеся нервно начала перебирать баночки с краской на рабочем столе. — Полагаю, мы оба должны извиниться. — О чём ты? — Только не прикидывайся дурой. — Я думала, тебе такие нравятся. — Язвишь? Серьёзно? Я всю ночь не спал, думая, где ты можешь шляться, а ты просто… — не выдержал Федя, подходя ближе и заглядывая девушке прямо в глаза, — просто говоришь со мной, как с пустым местом, хотя мы… ты… — Не стоило так волноваться за меня, — какого же титанического друга Олесе стоило держать тон ровным. Трудно притворяться сильной и независимой, когда на самом деле очень хочется спрятать голову на груди и разреветься. Только вот Миронова нарыдалась уже. Сколько слёз было пролито на алтарь Фёдору Смолову, а ему — едва ли было до этого дело. И измениться это не могло в столь короткие сроки. С некоторых пор Олеся не верила в чудеса. — А я волновался. Очень. Лесь, пожалуйста, пообещай, что больше так делать не будешь. — Мне отчитываться тебе о каждом своём шаге? — Да! То есть… — Федя вздохнул и прошёлся в другой конец комнаты, осторожно обойдя разложенный на полу ватман. Взгляд невольно зацепился за прорисованный Нептун и черноту космоса. — Нет, ты ничего мне не должна. Я вёл себя как идиот. Миронова с подозрением прищурилась, вертя между пальцев кисточку. Впервые в жизни она не могла понять, к чему ведёт Смолов. Впервые в жизни Федя вёл себя нетипично — и такому Феде хотелось верить. Но Леся лишь зажмурилась в попытках вновь абстрагироваться от ситуации и сцепила зубы. Вспотевшие ладони она поспешно вытерла о джинсовую ткань домашних шорт — на задних карманах были прорисованы её рукой милые подсолнухи, которые Смолов мысленно оценил. Его вообще чертовски заводили эти измазанные в краске шорты и белая футболка на пару размеров больше — наверное, с плеча Игоря. — Что это? — резко перевёл тему Федя, кивком головы указывая на полотно в углу, прикрытое тканью. Он подошёл ближе, желая аккуратно раскрыть сюжет таинственной картины, но окрик Леси заставил его замереть на месте: — Стой! Это… — она вмиг оказалась перед полотном, закрыв его спиной, и нервно улыбнулась, — это портрет. — Чей же? — Игоря, — не моргнув и глазом, соврала Олеся, но Смолов об этом никогда не должен был узнать. По крайней мере, не сейчас. Миронова определённо не готова признаваться, что за плотной тканью скрывается портрет Феди, который она начала рисовать ещё год назад, твёрдо решив подарить его на следующий день рождения парня. Леся хотела поставить этим подарком точку в своей разрушающей влюблённости и сделать всё, чтобы вычеркнуть Смолова из своей жизни, но как же всё успело поменяться за несколько несчастных недель… Глаза Феди потемнели от… злости? Негодования? Или банальной ревности, о которой Олеся даже не могла думать? Она в испуге отступила назад, чуть не уронив мольберт, и проследила взглядом за кулаком Смолова, впечатавшегося в стенку прямо рядом с её лицом. — Ведёшь двойную игру, м, Олеся? — Федя, я не… — Замолчи, — против стали в голосе старшекурсника Миронова не могла пойти. Она буквально онемела, вжавшись лопатками в стену. — Всё это время меня интересовал вопрос: зачем ты пошла на эту игру. Уж точно не ради нашей дружбы, которой между нами, будем честны, никогда особо не было. Ты… у тебя были свои мотивы. И, знаешь, что я думаю? — его голос сошёл на шипение. — Ты пошла на это ради Игоря. Игоря, который всю жизнь воспринимал тебя лишь как друга, а ты, наверно, хотела большего. Не верю я в ваши идеальные дружеские отношения, Миронова, не верю. Дружбы между противоположным полом не существует, потому что рано или поздно физиология берёт своё, один неизбежно влюбляется в другого и… как же больно тому, кто становится жертвой собственной слабости. Олеся даже вздохнуть не могла — настолько её ошарашили ложные догадки Смолова. Как… как он мог подумать, что всё дело в Игоре, когда… когда Вселенная Мироновой давно уже вертелась вокруг одного Фёдора, такого недогадливого и равнодушного к ней. — Я угадал, ты ведь хочешь заставить Акинфеева ревновать себя, хочешь использовать меня, хотя и осознаёшь всю бесполезность этой миссии — Игорь по уши влюблён в твою лучшую подругу, Соню… Хлёсткий звук пощёчины разорвал напряжённую атмосферу в комнате. Ладонь Леси нестерпимо горела, но она даже не пискнула — сжав губы, искала в глазах Смолова смешинки, но, к сожалению, Фёдор искренне верил в свою теорию. Портрет Игоря, которого даже не существовало, окончательно вывел его из себя. Паззл в его голове сходился неправильно, через отломанные детали кусочков, но всё же — доля логики в собственных словах заставляла его пыхтеть от ярости, сжимая кулаки. — Пошёл вон, Смолов! — Леся всё-таки сорвалась на крик. — Пошёл вон, я сказала! Идиот! Долбанутый на голову кретин! — толкнув парня в грудь, Миронова вышибла его за пределы комнаты и захлопнула за ним дверь. Её тело содрогалось от крупной дрожи — непослушные пальцы вплелись в распущенные волосы, чуть сжимая. В приступе злости Олеся сорвала покрывало с незаконченного портрета и швырнула его к окну. Косо облокотившись об угол стола, на неё смотрел улыбающийся Федя, и его отлично прорисованные карие с зелёными вкрапинками глаза сверлили в обессилившей Мироновой дыру в районе сердца.

***

      Игорь в удивлении замер на лестнице, заметив сидящую на порожках подругу. Леся беззащитно уткнулась носом в худые коленки и приобняла их руками. На ней были старые джинсы с прорезями на коленях, а под пальто виднелась бледно-голубая толстовка с логотипом NASA. На ногах — кроссовки, отчего Акинфееву хотелось взвыть и отругать Миронову, как маленького ребёнка, прямо на лестничной площадке. — Лесь? — Прости, что без предупреждения, — девушка с трудом поднялась на затёкшие ноги и слабо улыбнулась. — Мне просто нужно было поговорить с тобой. Вопреки своим же словам Олеся, оказавшись в квартире друга, долго молчала. Слонялась по комнатам, словно призрак, и смотрела перед собой остекленевшими глазами. Игорь никогда раньше не видел её настолько потерянной. — Олесь, — Акинфеев осторожно тронул подругу за плечо. — Ты, кажется, хотела поговорить. Миронова будто очнулась — огляделась вокруг себя, одёрнула рукава толстовки и медленно примостилась на краешек дивана. Её пальцы нервно отбивали дробь на коленках, а Игорю физически больно было смотреть на покрасневшую от холода кожу, виднеющуюся сквозь прорези на джинсах. Как же он ненавидел эту моду, но отчитывать Олесю сейчас — явно было худшей идеей. Акинфеев боялся. Боялся предстоящего разговора, потому что не мог он быть лёгким. Леся пришла к нему ради поддержки, а Игорь каждый раз не был уверен, что сможет подобрать правильные слова. Честно сказать, у него отвратительно получалось утешать, но Миронова возвращалась снова и снова — «потому что ты мой друг, Игорь, никто больше меня не поймёт». Даже Соня. Она, может, и в курсе про влюблённость Мироновой, но всю историю этой болезненной привязанности навряд ли когда-нибудь сможет узнать. Игорь ведь был рядом с самого начала. И с самого начала твердил, что это надо прекращать. Любым способом: новые знакомства, хобби, учёба, но вместо этого Леся лишь искала новый способ быть ближе к Феде, который был удивительно недальновиден и подпускал её к себе. Кто бы знал, сколько раз Акинфеев хотел вмешаться. Но, слушая восторженные дифирамбы собственному другу от Леси, не находил в себе сил потушить этот огонёк в родных глазах. Да и не в его это правилах — вмешиваться в чужие дела. — Ко мне только что приходил Федя. Игорь устало облокотился о стену и скрестил руки на груди. — Он… он сказал, что волновался за меня. Хотя перед этим так мило ворковал со своей Лопыревой, что эта картина не могла оставить меня даже ночью. Да я даже не имею право его ревновать, Игорь, но просто не могла больше молчать — это ужасно, если я была рада его мучениям? Молчание разрасталось, заполняя всю квартиру своим вязким естеством, отчего Олеся вновь заговорила, так и не получив ответа на свой, в общем-то, риторический вопрос. — Мне, правда, стыдно. Я даже хотела извиниться. Но ситуация… ситуация повернулась совсем не в ту сторону, — Миронова с силой втянула воздух. — Игорь, он увидел портрет. Только Акинфеев знал, о каком портрете идёт речь. Соне она всё время врала, будто это работа для оформления актового зала, сюжет которой её попросили держать в тайне от всех. Вроде бы сюрприз. Не то чтобы Арсеньева с охотой верила в эти сказки, но — никогда не пыталась заглянуть под ткань. — И?.. — То есть, он увидел лишь мольберт, картина была скрыта, но я так перепугалась, что сдуру ляпнула, будто бы это твой портрет, — затараторила Олеся, уткнувшись взглядом в пол. — Игорь… Игорь, я так идиотка… — Что было дальше, Лесь? — Он подумал, что я встречаюсь с ним, чтобы заставить тебя ревновать! — воскликнула Миронова, подняв голову. Её губы скривились, будто бы она хотела заплакать, но блёклые голубые глаза по-прежнему оставались сухими. Игорю хотелось обнять эту девочку и сказать ей нечто такое, что уняло бы страдания, да только… Акинфеев не волшебник от слова «совсем». Он лишь может встать на колени перед подругой и уложить её голову к себе на грудь, чувствуя, как дрожит девичье тело. — Как он мог такое подумать, Игорь? Почему он просто не может понять?.. — Тш, — старшекурсник погладил Олесю по голове, — тихо-тихо. Всё будет хорошо. Федя — идиот, каких ещё поискать надо. И почему ты полюбила именно его?.. — У любви нет причин, — шмыгнула носом девушка. — И тебе это прекрасно известно. Они посидели немного в тишине. В конце концов, Олеся сползла на пол, к другу, и удобно устроилась в кольце его рук. В её ушах всё ещё стояло шипение Фёдора, а перед глазами — расширенные в ярости зрачки парня, заполонившие и без того тёмную радужку. — Тебе стоит рассказать ему… — Он ведь не поверит. Акинфеев многозначительно пожал плечами и продолжил обводить линию жизни на прохладной ладони подруги. Он знал, что в этот момент Леся вспоминала их совместное детство: песочница, качели, постоянно делимый на двоих камаз и игра в дочки-матери каждое лето на заднем дворе дома семейства Акинфеевых. Олеся ведь до сих пор хранит все поздравительные открытки от маленького Игорька, как и он — её послания, усыпанные блёстками, с кривым детским почерком. Игорь и Олеся ведь — больше, чем просто друзья.