наша любовь - (не)игра

      Рюкзак Феди едва не задел сидящего неподалеку Игоря, из-за чего тот недовольно вскинул голову от журнала и чертыхнулся себе под нос. Не нужно было быть экстрасенсом, чтобы понять — Смолов раздражён до предела. Его выдавали гуляющие по лицу желваки, стиснутые до скрипа зубов челюсти и дёрганные движения. Акинфееву определённо стоило начать непростой разговор первым, но он, честно, даже не представлял как. «Эй, Смол, Олеся любит не меня, дебил ты конченный, она любит тебя» или «Смол, ты с дуба рухнул? Только слепой мог не заметить, что Леся последние два года сохнет по тебе, и я тут не причём». Апогей абсурда, которого Игорь ждал последние пару лет, настал. И настал так неожиданно, что Акинфеев так и не успел подготовить речь. Да и что вообще можно было сказать? У Леси болело сердце, а теперь оно внезапно заболело и у Фёдора — Игорю хотелось бы верить, что друг так ведёт себя не из-за пресловутого собственнического инстинкта, а… по любви? — Я знаю, ты терпеть не можешь пары по субботам, но это не повод кидаться в меня рюкзаком, — хмыкнул Игорь, не найдя ничего лучшего для завязки разговора. Федя ничего не ответил. Он лишь напряжённо глядел куда-то прямо перед собой, заставляя Акинфеева беспокоиться за его психическое состояние всё больше. Забавно, что Олеся смогла прожить с подобными душевными нагрузками больше шестисот дней, а Смолов — сдался, едва вступив на минное поле. — Смол, — твёрдо позвал староста, — Федя, посмотри на меня. — Соскучился по моей морде что ли? — безжизненно поинтересовался тот, всё же повернувшись лицом к другу. — Чего тебе? — Поговорить надо. — Говори. Игорь мысленно отсчитал до десяти и сделал вдох-выдох. Не привык он общаться с таким Федей, да и не хотел привыкать. Каждую секунду Акинфееву казалось, будто друг вот-вот вдарит ему. — Насчёт тебя и Леси… — О, можешь себя не утруждать, — резко перебил его Федя. — Я собираюсь покончить с этим сегодня же. — В смысле? — В том самом! — Смолов резко поднялся с места, хлопнув ладонями по столу. В тот же момент в аудиторию важно зашёл его отец — Игорь совсем забыл, что первая пара у них была с Михаилом Николаевичем. Акинфеев молча наблюдал, как Фёдор уверенной походкой приближался к отцу, как хлопнул его по плечу и что-то шепнул на ухо, как мужчина удивлённо вскинул брови в ответ, но, извинившись перед студентами, увёл сына за дверь. Очнувшись, Игорь кинулся за ними в попытках остановить друга от огромнейшей глупости, однако в дверном проёме он столкнулся с другим преподавателем. Тот, из-под очков посмотрев на старосту, вежливо кашлянул: — Молодой человек, вернитесь, пожалуйста, на место. У нас идёт занятие. — Михаил Николаевич… — Скоро подойдёт, — не сдавался препод и демонстративно вошёл в аудиторию, захлопнув за собой дверь. Под его колючим взглядом Игорю пришлось пройти на своё место. Происходящее вокруг для Акинфеева погрузилось в толщу воды — глухие звуки, замедленные движения, и только его пальцы, со скоростью света набирающее сообщение с адресатом «Леся». Короткая вибрация в кармане джинсов вывела Миронову из прострации: «Федя пошёл признаваться во всём отцу». Чтобы понять смысл каких-то шести слов Олесе пришлось перечитать сообщение раз десять. Буквы всё никак не могли обрести цельный смысл, мозг бил отчаянную тревогу, но почему — она поняла только спустя пять долгих минут. На ватных ногах Леся поднялась со своего места и направилась к выходу, но, дёрнув ручку, услышала издалека недовольный возглас преподавателя: — Миронова! Куда это вы собрались? — Мне… мне нужно к Феде, — Олеся слышала, как имя парня заставило аудиторию всколыхнуться, прозвучало несколько едких смешков, но Миронова даже глазом не моргнула. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая весь здравый смысл. Федя не мог так поступить. Не мог он отказаться от практики в Европе, от светлого будущего и всего того, о чём мечтал, из-за чего и пошёл на обман. Леся не могла ему позволить всё похерить. Даже зная, что ей не было места в будущем Феди. — Миронова, вы издеваетесь? У вас зачёт! — Виктор Михайлович красноречиво помахал уже сданными рефератами. — И подошла ваша очередь выступать. Прошу. — Мне только на минуточку, Виктор Михайлович, дайте мне пять минут! — Минута! Пять! Миронова, вы совсем забылись со своим Смоловым. Давайте будем честны, девочка моя, с тех пор как вы связались с Фёдором, ваша успеваемость понизилась. Преподаватели практически не слышат вас на занятиях, вы что есть, что вас нет — всё пустое. А вы, я полагаю, в университет поступили, для того чтобы учиться, а не бегать на свиданки. Олеся чуть не расхохоталась, ведь Виктор Михайлович так заблуждался — она поступила в Питерский государственный только ради Феди, даже не рассчитывая на полноценные свидания. Одни лишь короткие встречи в столовке могли обрадовать её. — Вы правы, Виктор Михайлович, это в последний раз! — ей было плевать, насколько жалко она выглядела. В сознании пульсировала лишь одна мысль — Федя вот-вот погубит свою мечту. Из-за неё. Из-за того, что она, глупая Леся, не смогла просто играть отведённую ей роль. Миронова подвела любовь всей своей жизни. И это тот самый худший исход, который приходил к ней в кошмарах. — Я обещаю, что улучшу успеваемость, отвечу вам реферат, просто разрешите мне выйти, и я… — Миронова! Сядьте на место! Для решения личных вопросов в университете существуют перемены! Тема закрыта. М… — преподаватель уткнулся в журнал, — Молчанов, давайте выслушаем вас, пока Олеся приходит в себя. Леся без сил рухнула на своё место. После сообщения Игоря прошло десять минут. Едва ли она могла понять исход событий — едва ли она вообще могла на что-либо повлиять. Олеся Миронова — всего лишь без памяти влюблённая девчонка, которая только что проиграла по всем фронтам. Запуталась в собственной лжи, утащив за собой и Федю. — Эй, — одногруппница мягко коснулась её плеча, — держи. Олеся молча приняла бумажную салфетку и утёрла мокрые дорожки от непрошенных слёз.

***

— Итак, по какому поводу ты срываешь мою лекцию? — Признаться хочу. Михаил Николаевич в который раз изумился. Его сын выглядел, мягко говоря, хреново. Залёгшие круги под глазами, бледность лица, а мешковатая толстовка создавала впечатление потери в весе. Кто бы знал, как мужчине хотелось забросать Фёдора вопросами, но опыт показывал — если Смолов младший не хочет что-то рассказывать, не расскажет. Нужно лишь набраться терпения. — В чём же? Сынок, это не могло подождать до перемены? — Нет, — Федя прямо посмотрел на отца. — Ужина не будет, па. — Ох, ничего страшного, сынок. На следующей неделе я… — Ты не понял. Ужина втроём никогда не будет. Потому что я и Олеся были вместе не по-настоящему, ясно? Я снова обманул тебя, да. Не хотел закончить в какой-нибудь захудалой компании. Смолов старший помолчал с минуту. Федю же нервировала повисшая тишина, отчего он начал чиркать сломанной зажигалкой. Хотелось закурить, да только — он же решил бросить. Он же Олесе об этом сказал, а её подводить не хотелось. — А что изменилось теперь? Фёдор криво усмехнулся. — Надоело врать. — Удивительно. — Сам в шоке. — А Олеся… — Согласилась мне подыграть по дружбе, — резко припечатал Федя, не желая развивать эту тему. Ему было немного не по себе от того, что сегодня с утра он не пересёкся с Мироновой на порожках, не проводил её до аудитории, что стало таким привычном делом, без которого и день шёл наперекосяк. Только вот Смолову стоило избавляться от всех своих вредных привычек. Включая странное чувство к Олесе Мироновой. — Я, правда, ценю твою честность, сын. Но от своих слов не отказываюсь. Придётся отменить договорённость с той компанией в Германии. — Окей, — собственное равнодушие изумляло Фёдора. — Я пойду тогда. — Нам с тобой в одну аудиторию. — Оу, мне просто нужно в туалет, — Федя проскользнул мимо отца и, засунув руки в карманы, направился в сторону выхода из университета. Михаил Николаевич, проводив его взглядом, только вздохнул, ничего не понимая, и вернулся в аудиторию. Друг Феди, Игорь, тут же встрепенулся и во все глаза уставился на Смолова старшего. Тот, замявшись, только кивнул нахмурившемуся Акинфееву и, спровадив заменившего его преподавателя, начал свою лекцию. Правда, Михаил Николаевич был далёк от этих студентов, университета и целого мира. Он готов был к чему угодно: даже к свадьбе с этой милой девушкой Олесей, даже к правде спустя долгие годы, но не сейчас. Сейчас, когда у Феди практически получилось обмануть отца. Когда все сомнения были практически забыты. Зачем он признался? Может быть, потому что заигрался. Смолов старший, возможно, потерял свою любовь, но он всё ещё мог разгадать чужую. И он видел великое чувство в глазах своего сына — видел и радовался. Хотя… он такой себе специалист. К сожалению. — Михаил Николаевич? Мужчина обернулся на оклик и замер, узнав «девушку» Феди. Та стояла, сжимая в руках какие-то бумажки и кусая губы. Впечатление от их первой встречи пролегла между ними горьким пластом. — Фёдор мне всё рассказал. Знаете, — Смолов старший грустно усмехнулся, — по вам МХАТ плачет. Он заметил, как расправились плечи Леси и как в её глазах заплескалась отчаянная уверенность. «Или всё, или ничего», думала эта девушка, а Михаилу Николаевичу ничего не стоило полюбоваться этим спектаклем. Ох, как же он устал… — Вы и вправду думаете, что я играла? — Да, — пожал плечами мужчина, не отвлекаясь от сочинений студентов. — Послушайте, я влюбилась в вашего сына два года назад, — Леся уперла ладони в стол и буквально нависла над Смоловым старшим. — И, да, несколько недель назад Федя едва ли уделял мне больше внимания, чем всем остальным. Но, когда он предложил мне этот фарс, да, я согласилась. А вы бы что сделали? Отказались бы от возможности быть ближе с тем, которого уже знали лучше, чем себя? — Милая моя, — глаза в глаза, — это всё очень мило. Я чертовски рад, что вы готовы отстаивать затею моего сына до конца, но — он признался мне во всём сам. На этом, в общем-то, сказочке конец. Если Федя обещал вам заплатить — что ж, он это сделает. Громкий хлопок ладоней об стол заставил вздрогнуть и Михаила Николаевича, и саму Олесю. Тем не менее, Миронова была настроена решительно: словами было не описать, как её достали твердолобые и упрямые Смоловы. — Значит, так, я скажу прямо: вы хреновый отец. Не удивляйтесь так, всё просто: вместо того, чтобы поговорить с Федей по душам, выяснить, почему его личная жизнь так бурлит, вы сразу же перешли на угрозы. Лишить собственного сына мечты — ха, проще простого! И, будем честны, это вы виноваты в его постоянной лжи. Но, чтобы вы не чувствовали себя худшим человек на планете, я, Михаил Николаевич, ещё хуже. Я тоже не смогла с ним поговорить, потому что за пару лет привыкла держать язык за зубами. Мне никогда не хватало смелости просто признаться ему, потому что — любить человека, который ещё не сказал тебе «нет», гораздо проще, не правда ли? Леся оттолкнулась от стола и прошлась из угла в угол. Михаил Николаевич внимательно следил за тем, как её губы беззвучно шевелились, как брови непонимающе взметались, как нервно заламывались пальцы. — Да зачем я вообще вам это всё рассказываю? — в конце концов, остановилась Миронова и посмотрела будто сквозь Смолова старшего. — Куда он ушел? — Вам лучше знать, моя дорогая. И Леся действительно догадывалась. Она кинула реферат, защищённый на слабую четвёрку, в урну и вылетела из аудитории с нарастающим в груди чувством волнения. Стоило ли ей идти за Федей сейчас? Ответ был, впрочем, однозначен. Олеся Миронова устала жить в извечном «пото́м».