наша любовь - (не)игра

— Ах, если бы не было разных «бы», о которые мы расшибаем лбы. Её голос мерещится Феде везде. Даже здесь, на безлюдной набережной, в компании мелких камушков и молчаливой Невы — её голос пробрался в подкорку. Лёгкие шаги рядом заставили Смолова повернуть голову и наткнуться взглядом на стройные ноги, обтянутые чёрной джинсовой тканью. Уголки губ непроизвольно дёрнулись вверх — галлюцинации? Сколько он уже сидел здесь, на холодном гравии? Ведь Леся не могла быть рядом, просто потому что — он не говорил, куда сбежит. Она ведь не могла знать. Она ведь не… — Как ты нашла меня? — Это твоё тайное место, — Миронова аккуратно присела рядом и, прижав коленки к груди, проследила за взором Феди, устремлённым куда-то вдаль. — Я давно знаю. Прости. — От-откуда? — в горле предательски пересохло. Снова захотелось убежать ещё дальше, лишь бы не чувствовать тепло Олеси под боком, которое он не заслужил. Он Миронову вообще никак не заслужил. Он Миронову — держал на задворках сознания так долго, что, дорвавшись до неё, сошёл с ума. Двинулся на её нежном голосе, чуть сладковатых духов, измазанных в краске пальцах и глазах васильковых. — Это не так уж сложно узнать, если… хочешь. Федя рассмеялся вдруг хрипло, разрезав спокойствие вечерней набережной. Краем глаза он увидел, как Леся обеспокоенно дёрнулась к нему навстречу, и тут же отодвинулся подальше. Дышал, словно загнанный зверь, и продолжал молчать — Миронова же сдаваться не собиралась. Такое поведение Феди — не самый худший вариант событий. Серьёзно, Лесь, что он должен был сделать, встретив тебя там, где хотел бы побыть один? — Тебе лучше уйти. — Хорошо, — голос такой тихий, но твёрдый. Смолов кинул изумлённый взгляд на непоколебимый лик девушки. — Только скажи, почему. — Игорь… Олеся внезапно оказалась чересчур близко и, обхватив лицо Феди ладошками, прижалась губами к его. Она хотела бы, чтобы Смолов всё понял без слов — лишь по тому, какое чувство она вложила в этот спонтанный поцелуй. Как смаковала его, прижимаясь всё ближе и ближе. Как игнорировала горящие лёгкие, только бы не отрываться от желанных губ. От желанного Феди. Ей до сих пор не верилось до конца, что она имела право целовать Смолова и не быть посланной куда подальше. — Что это значит, Олесь? — Какой же ты дурак, — Миронова прошлась потрескавшимися губами по виску парня, — дурак… — Лесь, я не… ничего не понимаю… Студентка наклонилась назад, утягивая за собой сбитого с толку Фёдора, и уверенно нависла над ним. Его ладонь вплелась в её волосы, массируя затылок, и Леся даже прикрыла глаза от удовольствия — никто не мог представить, как человек напротив действовал на неё. — Я люблю тебя с того самого момента, как ты протянул мне руку и сказал: «Привет, я Федя». Я люблю тебя уже два года, Федь, а ты… ты, правда, так ничего и не понял? — шептала, словно в бреду, Олеся. Создавалось ощущение, что к Смолову она и не обращалась, что она просто выплёскивала из себя накопившиеся признания. Сколько бы ей не приходилось рыдать у Игоря на плече, она не рассказывала ему всё. Да и это «всё» не описать было словами. — Одиннадцатый класс прошёл мимо меня: подготовка, экзамены, выпускной — я прошла всё это лишь с мыслью о тебе. Я помешалась на тебе, Федь, помешалась, как в самых больных фильмах о любви. Я поступила в Питер, я уговорила родителей отпустить меня, я сделала всё, чтобы только видеть тебя чаще. Чтобы изучить твои татуировки от и до. Чтобы с точностью определить цвет твоих глаз и совершить тысячу попыток отобразить их на бумаге. Знаешь, они все провалились, — Леся содрогнулась в сдавленном смешке. — Федь… не молчи, пожалуйста. Оттолкни меня, если хочешь. Но молчать я больше не могу, ты слышишь, это всё больше не помещается во мне, понимаешь? Ты понимаешь, Федь, ты… Смолов двумя руками обнял дрожащую от переизбытка чувств девушку и прижал к груди. Он хаотично оставлял на её лице горящие следы от поцелуев, пока она слабо сопротивлялась — в ушах шумела Нева, хотя воды её были тихи, как никогда. Шумело сердце в груди, его рваные постукивания отдавались в черепной коробке. Федя ещё никогда не знал такой любви. Федю ещё никогда и никто так не любил. И Федя не любил так никого, как эту маленькую (метр сто шестьдесят пять с половиной) хрупкую студентку второго курса Питерского государственного. Он чувствовал. Наверное, впервые в жизни он ощущал любовь? Химические реакции? Космическое влияние? Да плевать. — Ты понимаешь, — на выдохе, куда-то в ключицы. — Понимаю, — одно лишь слово электрическим разрядом прошлось по всему телу. Федя улыбался. Острые углы камешков впивались в спину, но вставать он не спешил — Леся только-только перестала вздрагивать. — Почему ты не сказала раньше? — Ты даже не замечал меня, — Миронова установила подбородок на его грудь и грустно усмехнулась. Так, как умела только она — у Смолова всё сжималось от желания забрать всю её боль и от понимания, что от этой боли Леся никогда не избавится. Она зашьёт её в дальний карман сердца, рана зарубцуется, останется шрам, но всё пережитое — не пройдёт как с белых яблок дым. — И, когда ты был рядом, тебя словно уносило куда-то далеко. Только однажды, — Олеся заправила мешающую прядь за ухо, — помнишь, полгода назад, на остановке. Я почти призналась тебе. Мы там мило разговаривали о всякой чепухе, а я чуть не ляпнула, что люблю тебя. Поздно, но всё-таки поняла — в какой-то момент ты снова отдалился. Ушёл в себя. Я так разозлилась, потом всю дорогу Игорю выговаривала, как ненавижу тебя. Федя присел, оказавшись нос к носу с Олесей. Его руки слишком привычно лежали на её пояснице, пока девушка удобно восседала у него на бёдрах. Пальцы Мироновой нервно теребили шнурки его толстовки. Он заворожённо наблюдал, как зелёная ткань обхватывает девичий перст, а в голове предательски крутилось: «Какую роль во всём этом всё-таки играет Акинфеев?». — Игорь… — Федя снова предпринял попытку сформулировать правильный вопрос, который мучал его уже который день. А Олеся как будто бы специально молчала, продолжая наматывать шнур на палец и улыбаясь себе под нос. Пока Смолов холодел изнутри, сжимая кольцо рук всё сильнее — нет, никуда он её не отпустит, даже если у них с Игорем что-то и было. Что бы ни ждало его и Лесю в будущем, Федя желал попробовать. Федя желал бороться. Спустя долгие минуты Миронова обняла парня за шею и, проведя носом вдоль его скулы, шепнула прямо в ухо: — Игорь — мой брат. Федя недоверчиво сморгнул и, прочистив горло, тупо переспросил: — Что? — Мой троюродный брат. Я бы могла проследить цепочку, но, если честно, до сих пор её не поняла. Если бы не Игорь, никуда бы мама меня не отпустила. Будь он мне хоть самым лучшим другом, не жила бы я сейчас в Питере. А брат — это другое дело. Мы с ним лет с четырёх-пяти. Летом в одной песочнице, зимой — с одной горки. Ну… — Олеся аккуратно поднялась на ноги и протянула руку ошеломлённому парню, — теперь ты успокоился? Смолов был выше на чёртовых двадцать сантиметров, которые Леся, если честно, обожала до невозможности. Ей нравилось привставать на носочки; нравилось, как Федя покорно наклонялся к ней… и вдруг поднимал на руки. Миронова захохотала, громко и счастливо, обвив ногами поясницу старшекурсника. Так близко. Аромат парфюма Фёдора вскружил голову, и всё происходящее казалось очередным жестоким сном, который вот-вот изрежется утренними солнечными лучами. — Ты, правда, любишь меня? Глаза в глаза. В потемневшей лазури плещется испуг, а холодные ладошки цепляются за кожанку, как за спасательный круг — не утонуть бы в океане сомнений. — Честно? — Федя медленно отпустил девушку на землю. — Я не знаю. У Леси кислород перекрыло — вот как. Руки, словно плети, опустились по швам, позволив волосам хлестать по лицу. Осенний ветер гулял по Неве, и пробрал молодых людей до костей. И «я не знаю», слетевшее с уст Смолова, окончательно обглодало девичью душу. Она сорвалась с места. Гравий мешал быстро передвигаться, из-за чего Леся была поймана у лестницы и прижата к холодному камню набережной. Её глаза бегали по серому пейзажу Невы — лишь бы не заглянуть в шоколадные омуты. Нет-нет-нет, не могла она снова и снова продавать душу человеку, который не знал, любит ли он. — Лесь, выслушай меня, зефирка, — нежный шёпот на ухо, как бальзам на истерзанное сердце. — Я не знаю, люблю ли. Потому что никогда не любил толком. А ты… я тебя хочу на руках носить. Правда, очень хочу. Прям как в этих мелодрамах. Я хочу, чтобы мы каждый день встречались на порожках универа, ты целовала меня в щёку, а я провожал тебя до аудитории. Я хочу, чтобы мы долго стояли в проёме не в силах расстаться на полтора часа. Хочу, чтобы преподаватели бесились от вида целующихся нас. Хочу, чтобы ты чаще ночевала у меня — мне с тобой тепло. Хочу есть с тобой пиццу в три часа ночи и спорить о лучших моментах в спортивных матчах. Или смотреть «Дневник памяти», хотя я терпеть не могу этот фильм. Я… я просто теряюсь в ощущениях, — Федя понурил голову. — Я хочу, чтобы ты была счастлива. И, что парадоксально, даже если и не со мной твоё счастье. Наконец, Федя взглянул на неё. Мокрые дорожки блестели на бледных щеках в тусклом разгорающемся свете фонарей. — Зефирка, ты чего? Лесь… — Смолова взволнованно взял её лицо в чашу ладоней. — Что с тобой? Почему ты… почему ты плачешь, детка? — Потому что… — она заикалась от подступивших рыданий, — потому что т-ты идиот. Миронова крепко обняла его. Спрятала заплаканное лицо на фединой груди, не переставая лить непрошенные слёзы. Она не могла поверить, что спустя долгие годы ожиданий — её чувства оказались взаимны. Что человек, из-за которого она увядала — заставил её воскреснуть за считанные минуты. Есть столько способов сказать «я тебя люблю». А молодые люди это поняли только сейчас, стоя на темнеющей набережной. Сумерки укутывали ноябрьский Петербург, скрывая от всего мира Федю и Олесю, влюблённых до того, что не замечали пронизывающего ветра. — Поехали домой. Они быстро поднялись по порожкам, оставив Неву далеко позади. Федя уже перекинул ногу через байк, как услышал нетвёрдое Олеси: — Давай пешком. — Почему? Тебе же холодно. И куртку застегни, я хер знает, как тебя лечить, — Смолов властно застегнул молнию до самого подбородка Олеси, не замечая её обиженного взора исподлобья. — Поехали, завтра прогуляемся. — Я не поеду. — Да почему, Миронова? — У тебя только один шлем. — Не переживай, ты его и наденешь. Садись уже. — Смолов! — девушка отобрала у него шлем и прицепила его обратно на мотоцикл. — Пока не купишь ещё один шлем, я не стану кататься с тобой. Зачем мне защита, когда ты будешь без неё? Федя хотел уже кинуть «да брось, ерунду не говори», но, увидев, с каким волнением Леся взирала на него — сдался. Слез с байка и взял улыбающуюся девушку за руку. Несмотря на явное понижение температуры, в груди Фёдора что-то горело. Ещё никто так не заботился о нём — Олеся вообще была той самой из разряда «никто до тебя». И, глядя на её трепещущие ресницы, Смолов радовался, будто ребёнок, получивший новенького трансформера на Новый год под ёлкой. Он недостоин Олеси Мироновой. А ей неожиданно — плевать. Доброй и милой девочке Лесе плевать, кто там и что думает про него, Федю. Она влюбилась не в заносчивого татуированного парня с мотоциклом и кучей бабла. Она влюбилась в приятеля Игоря, в его простое «привет, я Федя», в его пробирающий до мурашек голос и смех. В его зелёную толстовку. Даже в шоколадный привкус сигарет, неизменно следующий за ним шлейфом, хоть он и пытался бросить. — На метро? Леся согласно кивнула, едва ли поняв смысл вопроса. Она вслушивалась в родной голос, вся сосредоточилась на своей ладони, которую Федя сжимал в своей. — Троюродный брат, — вдруг хмыкнул Смолов. — Кто-нибудь ещё знает? — Никто не спрашивал. Вряд ли многие вообще знают о такой степени родства. — И если бы не Игорь… ты бы не училась в Питере? — Нет, — Олеся широко улыбнулась, уткнувшись подбородком в мужское плечо, — осталась бы в Москве, поступила бы в МГУ и влюблённо вздыхала бы на твои фотки в инстаграме. На каникулах бы срывалась в Питер под любым предлогом — лишь бы с тобой увидеться. Может быть, в какой-то момент встретила бы милого парня, который понравился бы моей семье и сделал бы мне предложение на четвёртом курсе. Может быть, забыла бы тебя. — Ты могла бы и здесь найти кого-нибудь… — Я не могла. Ты был постоянно в поле моего зрения. Как эталон. Как герой моих девичьих грёз, — Миронова тихо хохотнула. — Вечно окруженный девчонками и их вниманием. У тебя, помнится, даже портфель лопался от их любовных записок. Помнишь, ты показывал нам с Игорем. — Ох, почему ты просто не ушла? Тебе же… неприятно было? — Неприятно? — Леся фыркнула. — Мне было хреново. Вика, Катя, Анжелика, Оля, Юля — все они удостаивались твоего внимания больше, чем я могла мечтать. Но со временем у меня просто не осталось сил так переживать по этому поводу. И, знаешь, — Миронова остановилась, повернув парня лицом к себе, — давай больше не будем об этом. Я готова прожить эти два года заново, если буду точно знать, что снова окажусь на набережной и буду слушать твоё признание… На этот раз поцелуй вышел скомканным, но диким, страстным, неудержимым — Олеся чувствовала лопатками гладкое холодное стекло кондитерской, контрастирующее с горячими губами Фёдора. В какой-то момент ноги затекли от попыток быть на одном уровне со Смоловым, а губы занемели — наконец, они нехотя оторвались друг от друга. — А где твоя шапка? — Ч-что? — не могла прийти в себя Леся. — Шапка твоя где, Миронова? — несмотря на тон, Федя нежно взъерошил тёмные волосы и, покопавшись в своём рюкзаке, выудил оттуда кепку с логотипом футбольного клуба «Краснодар». — На, — он без спроса натянул головной убор на макушку Леси и довольно улыбнулся. — Сессия скоро — мозг нельзя морозить. Миронова зачем-то пощупала козырёк кепки и, заулыбавшись следом за Фёдором, пробормотала: — У меня нет осенней шапки. — В смысле? — Не купила ещё. К моему пальто ни одна не подходит. Игорь говорит, что я чокнутая. — И, знаешь, я с ним полностью солидарен, зефирка. Олеся только фыркнула и лихо перевернула кепку козырьком назад, чтобы удобнее было целовать желанные губы…