наша любовь - (не)игра

      Настойчивый стук в дверь заставил Федю лениво разлепить глаза, и, улыбнувшись расслабленной моське Мироновой напротив, он нехотя поднялся с нагретых простыней и прошлёпал в прихожую. — Да кого там могло принести, — проворчал парень себе под нос и отпер замок, очень надеясь не увидеть обыкновенного рекламщика, а иначе — он за себя едва ли мог ручаться. Это воскресное утро ему хотелось провести с одной конкретной особой, которая сейчас наверняка досматривала десятый сон в его спальне. Но, увидев ранних гостей, Фёдор даже недоумённо потёр глаза кулаками. — И тебе доброе утро, — голос Игоря звучал не слишком дружелюбно, однако улыбающаяся за его плечом Соня вселяла хоть какую-то надежду. — Леся у тебя? Смолов продолжал откровенно тупить, не расслышав вопроса из-за вороха мыслей по поводу причины столь неожиданного визита. Олеся вроде и раньше оставалась у него на ночь, да и… что вообще происходит? Акинфеев тем временем молча отодвинул друга с прихода и прошёл в коридор, на ходу стягивая ботинки и осматривая квартиру, словно видел её впервые. — Смол, я тебя ещё раз спрашиваю, — вздохнул старшекурсник, поворачиваясь к подпиравшему дверной косяк товарищу, — где… — Игорь? На изумлённый оклик Олеси обернулись все трое, а Акинфеев к тому же не смог оставить без внимания, что на подруге висела излюбленная изумрудная толстовка Феди, которая доставала ей до середины бёдер. — Олеся, — Игорь мысленно издал облегчённый вздох, но так просто сдаваться не собирался, — скажи мне, золотце, зачем тебе телефон? Чтобы обновлять ленту в инстаграм? Или, может, чтобы хотя бы иногда отвечать на мои звонки и сообщения! — У меня он разрядился ещё вчера… — Да? А портативную зарядку тебе Соня подарила на день рождения просто так? Ты вообще хоть представляешь, что я успел подумать? Пока ты тут… вы тут… кстати, чем вы тут вообще занимались? — Почему ты в его одежде, если только вчера между вами творилось черте что? — обратился Игорь к Олесе, а затем недовольно обернулся к Феде. — Ты не признался отцу? Игра продолжается? Что? — Игорёк, помедленней, — Смолов, наконец, отмер и подошёл к своей молчаливой девушке, обняв её со спины и чмокнув куда-то в макушку, — вчера я во всём признался отцу, но позже — мы с Лесей поняли, что… наша любовь — больше не игра. — То есть теперь вы… реально вместе? — Соня сцепила руки в замок, недоверчиво вскинув брови. — Прям реально-реально? — Да, — одновременно ответили молодые люди, на что Игорь показательно фыркнул и скрестил руки на груди, требуя объяснений. — Слушайте, я знаю, что вы волновались, — Миронова аккуратно тронула друга за руку и лучезарно улыбнулась ему, — но вот, у меня всё хорошо, теперь можем закрыть эту тему? — Выгоняешь нас? — Игорь, — Леся виновато поджала губы и приблизилась к уху друга, — я так долго ждала этого, чтобы потратить драгоценные минуты на выяснения отношений с тобой, — и уже чуть громче добавила: — Не ревнуй. Акинфеев не обижался, осознав, что — действительно, Леся жива и здорова, а главное — безмерно счастлива, обнимаемая Смоловым. Игорь, конечно, хотел бы перетереть с другим один на один, но, поймав прожигающий взор Мироновой, смог только красноречиво кивнуть на прощание и увести из квартиры несопротивляющуюся Соню. Та, послав друзьям воздушный поцелуй, прижалась к старшекурснику всем телом, едва тот прикрыл за ними дверь. — Ну что, материнский инстинкт удовлетворён? — Арсеньева потёрлась кончиком носа о нос парня, который глупо улыбался, опустив широкие ладони на девичью поясницу. — Теперь пойдём в кино? — На мелодраму? — На документалку, Игорёк, на документалку, — схватив его за руку, Соня уже бежала по порожкам. Обернувшись, она обворожительно усмехнулась и добавила: — Там на нас точно никто не будет шикать. И, пока Арсеньева с Акинфеевым проносились по лестничным пролётам, Федя смаковал девичьи губы с привкусом его мятном пасты. Когда только успела — немой вопрос в глазах, на что Леся лишь загадочно повела плечами и, вывернувшись из жарких объятий, сбежала на кухню. Смолов с тяжело скрываемым весельем наблюдал, как маленькая Олеся пыталась дотянуться до чашки на полке верхнего шкафчика. Толстовка задралась, обнажая соблазнительные бёдра, кружева нижнего белья, но Федя держался — ему казалось, что ничего не выдаёт его состояния. Миронова, тем временем, с громким стуком приставила стул и, забравшись на него, достала-таки нужную посуду, при этом не скрывая своего удовольствия, словно не дотянулась до верхней полки, а покорила Эверест как минимум. Фёдор чуть склонил голову набок, внимательно наблюдая за действиями студентки, которая словно специально слезала со стула, оттопырив пятую точку. Затем уронила ложку — подняла. Заправила волосы за уши и стрельнула голубыми глазками в сторону залипшего парня. — Ты специально? — А если да, то — что? — хмыкнула Леся и запрыгнула на стол, свесив ноги, между которыми тут же расположился Смолов и уложил ладони на разведённые бёдра. Словно не веря, что ему предоставили такую возможность, он провел руками к талии и обратно, чувствуя, как Миронова дрожит в его руках от предвкушения. — Федь, я хочу… — Я тоже очень хочу, зефирка, но… — он гулко сглотнул и исподлобья глянул на непонимающую девушку, — не хочу с тобой так поступать. — Как — так? — прошептала Леся ему в самые губы и робко подняла глаза. — Ты ведь не бросишь меня, если я… если мы… — О, детка, от меня ты больше никуда не денешься, — заверил Федя и упёрся лбом в её, слыша сбивчивое дыхание и, кажется, удары сердца о рёбра. Только чьё это было сердце — понятия не имел. Они оба дышали, словно пробежали марафон, хотя по-прежнему находились на кухне и замерли. — Не думай об этом, слышишь? Я хочу быть с тобой, ты мне нужна, Миронова, так что не накручивай. Ладошки Олеси тут же обхватили лицо Феди, притягивая к себе для голодного поцелуя. Стукаясь зубами, молодые люди целовались, не смея оторваться друг от друга, заменяя друг другу воздух. Но, когда лёгкие начали гореть огнём, Леся отстранилась первая и протараторила: — Тогда я хочу тебя. Хочу быть твоей, — и в доказательство прижалась ещё теснее, цепляя шлёвки домашних штанов Феди. А у того потихоньку съезжала крыша при виде такого явного желания в чистых океанах глаз его девочки и судорожных попыток стянуть с него опостылевшую футболку. — Ты, — Леся откинула ненужную одежду в другой угол и провела руками по татуированной груди, — будешь у меня, — Федя молчал, боясь спугнуть, — первым. Олеся ахнула, когда Смолов резко подхватил её за бедра и, ткнувшись ей в губы своими, понёс в направлении спальни. Внизу всё скручивалось от предвкушения, от страсти и отзывчивости постанывающей Мироновой под ним. Неяркое питерское солнце осветило бледную девичью кожу, её взметнувшиеся вверх руки под напором Феди, решившего избавить девушку от своей толстовки. Дорожкой поцелуев Смолов опустился к кромке трусиков, чем заставил Лесю окончательно залиться краской и выдавить слабое: — Федя, пожалуйста… Она не знала, как объяснить собственную тягу к этому парню, нависшему над ней и так ловко справившегося с застёжкой её лифчика. Ей нестерпимо хотелось прикрыться, но откровенно влюблённый взор Смолова заставлял покорно раскрыться и скривить губы в немом крике от первого толчка, отозвавшегося неприятной вспышкой незнакомой боли ниже живота. Федя зашептал какие-то нелепые комплименты, не двигаясь и покорно дожидаясь слабого кивка. — Девочка моя, — Леся сгорала от прикосновений Смолова, от его ритмичных толчков, от хриплого шёпота в ухо, — ты самая лучшая, детка, — тело Мироновой пронзила вспышка удовольствия, и она застонала в голос, уже ничего не стесняясь и хватаясь за родные плечи. Федя не помнил, в какой момент он содрогнулся от оргазма и выкинул использованный презерватив. Не помнил, в каких временных рамках глаза Олеси подкатилась в наслаждении, и она обмякла на простынях. Не помнил, как завалился рядом, чувствуя, как голова девушки удобно устроилась у него на груди. — Я тебя люблю, — пробормотала Миронова и прикрыла глаза, мило посапывая. А Федя, аккуратно поглаживая обнажённые девичьи плечи, ощущал, как его внутренности сжимаются от нежности к Лесе, от осознания, что — не может быть. Любить и быть любимым — незнакомое, но поистине прекрасно чувство. — Люблю, зефирка, — чмокнул в макушку, получив одобрительное мычание в ответ. И плевать, что на часах одиннадцать утра — молодые люди незаметно для себя погрузились в объятья Морфея. Им было хорошо — без лишних слов, без посторонних глаз и ушей, с наивной уверенностью, будто мир — вращался лишь вокруг них. Ближе к обеду Смолов проснулся от тяжести на своём животе — приоткрыв глаза, он увидел поразительно бодрую Олесю, восседающую на нём с победным видом. — А я уж думал, что укатал тебя, — проворчал Фёдор, накрыв лицо подушкой в знак протеста «раннего» подъёма. Электронный циферблат на тумбочке, правда, был другого мнения — пробило уже пять. Темнело. — Ты был, несомненно, великолепен, — стыд у Леси куда-то испарился, и она довольно улыбалась, откидывая импровизированный щит парня куда подальше и наклоняясь к его губам. — Но пора вставать. — Зачем, зефирка? Сегодня воскресенье — день, когда можно вполне законно спать весь день. — Тогда я не засну ночью, — очаровательно надула губки Миронова и бодро вскочила с постели, сладко потягиваясь. Смолов только сейчас сообразил, что девчонка вместо толстовки нарядилась в его домашнюю футболку и где-то откопала его старые домашние штаны, которые были на два размера меньше. Правда, на Лесе они всё равно еле-еле держались, цепляясь за тазовые косточки, которые Феде снова не терпелось зацеловать. — Если хочешь, я в общагу пойду. У меня, между прочим, завтра семинар, а я до сих пор даже темы не знаю. — Ботанка, — хохотнул Федя и бросил вторую подушку прямо в возмущённое личико Мироновой. — Поздно уже. У меня заночуешь. К тому же, — парень приподнялся на локтях и красноречиво повёл бровями, — я знаю один действенный способ, после которого вырубает конкретно. — Не командуй тут, окей, — фыркнула Олеся в ответ. — Захочу — уйду. Я в рабство не записывалась. — Могу распечатать заявление. — О, не стоит тратить бумагу — могу тебе на лбу расписаться, Смолов. — Ты так сексуально произносишь мою фамилию, арр-рр, — промурлыкал Федя, снова откинувшись на подушки и откровенно хохоча над пунцовой Лесей. — Да иди ты, придурок. Я иду пить чай! — Эй! «Арр-рр» по-динозаврьи — «я люблю тебя», Миронова! — Я в школе немецкий учила. — На каникулах полетим в Германию. — Что? — Что? Олеся только закатила глаза и пошла ставить чайник, всю дорогу до плиты улыбаясь во все тридцать два. Одна лишь мысль о путешествии с Федей возводила её на Олимп блаженства. Солнце, море, пляж или Бранденбургские ворота, Байкал, Лувр — было не так уж важно, где память наполнилась бы счастливыми кадрами. А Леся верила — кадры обязательно должны были лучиться счастьем. Чёрный чай с ягодным привкусом расслаблял, а компания Феди — заставляла мечтательно подпирать подбородок ладонью. Парень как раз рассказывал какой-то забавный случай, произошедший с ним за границей, а Леся, честно, не вдавалась в смысл — ей было достаточно слушать любимый голос и наслаждаться вечером. Наверное, она должна была думать о своём первом сексе; о том, что девственности её лишил сам Фёдор Смолов, которому раньше до неё и дела не было, а сейчас — он обнимал её со спины, словно хрупкую фарфоровую статуэтку, и шептал нелепые истории. — Что ты скажешь отцу? — Ничего. Миронова недоверчиво повернулась к парню и выгнула бровь в ожидании объяснений. — А что ты так смотришь? Мне пришлось рассказать ему правду, которая к тому моменту правдой уже и не являлась, а путать его ещё больше мне как-то не хочется. Престижную практику мне это вряд ли вернёт — отец не любит оказываться в дураках. — Но мы же… вместе? По-настоящему теперь, и… — Лесь, — мягко перебил её Фёдор, целуя куда-то за ухом, — пожалуйста, не забивай свою миленькую головку моими дрязгами с отцом. — Я соврал ему дважды и оправдываться перед ним в третий раз — не хочу. Олеся молча зарылась пальчиками в шевелюру парня, круговыми движениями массируя кожу голову, отчего Федя чуть ли не замурчал от удовольствия, ластясь под девичью ладонь. Ему не хотелось впутывать в эту идиллию Смолова старшего от слова «совсем». Во-первых, вряд ли поверит — пошлёт на все четыре стороны, а во-вторых — кто-то сказал, счастье любит тишину. — Зря ты к нему пошёл, — прошептала Миронова, — из-за меня ты фактически отказался от своей мечты. — У меня теперь другая мечта, зефирка. А тишина, нетерпеливо ютившаяся по углам, наконец свободно разлилась по всей кухне и словно укрыла двух молодых людей от всего внешнего мира.