наша любовь - (не)игра

      Михаил Николаевич терпеть не мог оставаться в дураках. Или знал он, или не знал никто, только вот незадача — собственный сын вводил Смолова старшего в состояние полнейшего недоумения. На прошлой неделе он вполне искренне признался в собственной афере, а в понедельник с утра с этой самой «аферой» таскался по всему университету, отпуская разве что на пары. И то — один из преподавателей доверительно шепнул Михаилу Николаевичу, что Федя, вместо того чтобы провести своё окно за гаражами в компании сигареты, утащил студентку Миронову на последнюю парту и всё занятие отвлекал «прилежную девочку». Может быть, Фёдор пожалел, что так опрометчиво раскрыл себя и таким образом пытался окончательно сбить отца с толку? Но Смолов младший был далеко не идиотом, чтобы наивно полагать, будто бы Михаил Николаевич закрыл глаза на его предыдущие слова, продолжив давиться этим романтичным спектаклем. Но не мог он взять и поверить в искренность чувств молодых людей — он знал своего сына и совершенно не знал Олесю Миронову. Оставалось только дождаться подходящего момента для серьёзного разговора, и в среду Михаил Николаевич подловил студентов в пустом коридоре — судя по их хитрым переглядкам, они собирались свинтить с пар. — Так-так-так, — Смолов старший перегородил им путь, сложив руки на груди, — по-моему, нам пора поговорить. Леся как-то странно посмотрела на молчаливого Федю, сжимавшего в тисках её ладонь, и Михаил Николаевич в который раз ощутил себя «не в теме». Во взгляде девушки читался не вопрос, а требование, о котором она наверняка уже говорила с Фёдором, в котором наверняка фигурировал его отец. — Давай не сейчас. — Не сейчас, сынок? А когда? Когда ты меня на свадьбу позовёшь?! — Смолов старший срываться не хотел, но злостный шёпот пробрал непривыкшую к такой агрессии Лесю до мурашек. Она непроизвольно отступила за спину Феди и шепнула тому что-то на ухо. — Я устал от твоих игр, Фёдор. Я уже ничего не понимаю. — А может быть я и не хочу, чтобы ты что-то понимал, — острые слова пронзили в миллиметре от сердца. Сын смотрел на него с какой-то затравленной ненавистью, словно находился на изготовке защищать самое дорогое, что у него было. Михаил Николаевич вскинул взор на бледную Миронову, которая непонимающе хлопала голубыми глазками. Действительно ничего не понимала или продолжала играть в МХАТ, желая разрушить и без того хрупкий тандем Смоловых в отместку за его грубые слова в её сторону? Смолов старший привык видеть в людях двойное дно, а иначе — не заработал бы и рубля. Правда, здравый смысл подсказывал ему, что в этот раз, глядя на Олесю, им руководило обиженное сердце, и это желание увидеть в Мироновой гниль, продиктовано банальной… ревностью? Ещё никто подбирался к сердцу его сына так близко, и эта девушка первая, у кого была равная возможность растоптать его и возродить. Он ведь хотел, чтобы Федя одумался и прекратил свои бесцельные хождения по девкам. Он ведь хотел, чтобы сын видел в отношениях не своих отца и мать, а только свой путь. Но, как оказалось, Михаил Николаевич не был готов к тому, что, обретя близкого человека, Фёдор окончательно отдалится от него. Добровольно откажется от его покровительства. Просто пройдёт мимо, едва задев плечом. — Зачем ты так с ним? — на выходе из универа Леся настойчиво выдернула руку из ладони парня и выжидающе вперила взгляд в его напряжённую спину. — О чём ты? — Феде сейчас совсем не хотелось обсуждать с возлюбленной их дрязги с отцом, но та смотрела на него так… так требовательно, что выхода не было. Она не давала ему и шанса закрыться. — Почему ты так обращаешься с отцом? Да, он не всегда поступал корректно, но… он же твой папа. А ты… Вот зачем Олеся завела этот разговор сейчас? Когда все действительно наладилось, когда Федя был окрылён счастьем? Зачем ей надо было копаться в их семейном дерьме?! — Давай ты не будешь лезть не в своё дело, — Смолов метнулся вперёд, схватив её за запястья. — Ты забыла, какие слова он тебе в лицо говорил? Он же… всё время ставит мне палки в колёса! Он всё портит! — Не говори так! — вскрикнула Миронова, резко всплеснув руками и отскочив от опешившего парня. — Он наверняка любит тебя! — Да откуда тебе знать?! — Федя уже рычал, наступая на испуганную второкурсницу, которая уже жалела, что влезла со своими нотациями. Но и молчать не было сил — печаль в глазах Михаила Николаевича горьким осадком осела на сердце. — Если бы любил, не шантажировал меня этой стажировкой! Если бы любил, не контролировал бы каждый мой шаг! Если бы он меня любил, Лесечка, сделал бы всё, чтобы сохранить брак с мамой! Миронова вжалась лопатками в стену, в страхе зажмурив глаза. Ей казалось, что Федя вот-вот ударит её — а она даже ответить не сможет. Возмущённое сопение Смолова внезапно отдалилось, и только тогда Леся осмелилась взглянуть в его сторону — он стремительно удалялся к мотоциклу, ни разу не оглянувшись на замершую девушку. Липкая обида мокротой застряла в горле, и, тяжело сглотнув, Олеся на ватных ногах направилась в сторону метро. Близилась зима, и у Мироновой пальцы без перчаток отказывались набирать ответ Игорю, спрашивающего о выходных. Забавно, она даже не заметила, что друга не было сегодня в универе — все её мысли были заполнены Федей. Федей, который сейчас нёсся на своём мотоцикле с пеленой ярости на глазах, но Леся не хотела сейчас об этом думать и, ускорив шаг, сосредоточилась на монотонном гуле приходящих поездов. Ветер, исходящий от путей, нещадно трепал смоляные волосы, забывшие резинку, потому что Феде Смолову нравилось запускать ладони в распущенные локоны. Леся проехала свою остановку и очнулась, только стоя на берегу той самой набережной, которая изменила всё. Пепельные тучи тяжело свисали с небес, Нева потихоньку покрывалась тонким слоем льда, а у Мироновой в висках стучало громкое: «Если бы он меня любил, Лесечка, сделал бы всё, чтобы сохранить брак с мамой!». Олеся не была психологом, но кое-что в жизни она понимала. Ей оставалось только догадываться, почему Смолов старший развёлся с женой, но то, что тот факт сильно ранил Федю, был очевиден. И теперь эта детская обида мешала ему адекватно общаться с отцом. Вибрация телефона отвлекла Миронову от созерцания серого пейзажа, на экране высветилось «моя любовь» с красным сердечком, но Леся молча нажала на кнопку блокировки — у неё сейчас не было сил ни на какие разговоры. Вряд ли Федя сможет сейчас спокойно реагировать на её попытки помочь, да и женская обида неприятно скреблась о стенки гортани. Им обоим стоило обдумать всё наедине.

***

Ярость Феди выплеснулась на несчастные стулья и различный хлам на письменном столе, чудом не затронув драгоценный ноутбук. Смолова так злила одна мысль, что отец смог даже рассорить его с Олесей — и неужели после этого Миронова могла защищать его? С какого хрена она вообще решила, что это — хорошая идея?! Не могла же она… быть в каком-то сговоре с Михаилом Николаевичем? Это же… полный бред! Устроив по всей квартире хаос, Фёдор без сил опустился на пол и набрал выученный наизусть номер. Но ровные гудки, неизменно заканчивающиеся голосом автоответчика, заставили парня рыкнуть раздосадовано и откинуть телефон куда-то в сторону разбросанных книжек. Сидя в полнейшем бардаке, он будто снова перенёсся на семь лет назад. Ему тринадцать лет, а мама присаживается перед ним на корточки и разговаривает, как с маленьким, будто бы Федя совсем глупый и не понимал — её «улечу ненадолго» растянется на «навсегда». Смолову младшему казалось, что он принял этот факт и пережил, но, прикусив костяшки пальцев, ему всё ещё неподвластно было унять боль от расставания двух дорогих ему людей. Он всё ещё винил во всём отца, всё ещё не мог видеть пылящееся обручальное кольцо в шкафу отцовского кабинета. После ухода мамы детство как-то внезапно рассыпалось и просочилось сквозь пальцы Феди, который наблюдал за этим с недетским равнодушием. Весь бракоразводный процесс его рвало на части от переполняющих эмоций — ему хотелось кричать и плакать, чтобы привлечь внимание родителей и заставить их быть вместе, но рано повзрослевшая часть его сознания каждый раз напоминала, что толку от его истерик — ноль. Как и сейчас. Нет никакого смысла в этой трагедии — ему двадцать лет, а он ведёт себя хуже, чем в детстве. Ещё и Лесю обидел и напугал так, что она и трубку не берёт. Быстро натянув куртку, Федя привычно вылетел из пустой без Олеси квартиры и притормозил только перед цветочным ларьком, где, обворожительно улыбаясь, приобрёл шикарный букет алых роз. Ему казалось, что Миронова обязана его простить, едва увидев на пороге с таким подарком и словами извинений. — Молодой человек, пропуск, — требовательно бросила вахтёрша, пронзая Смолова подозрительным взглядом. — Мне нужно попасть к одной девушке, — Федя покопался в кармане куртки и по столешнице придвинул к изумлённой даме купюру. — Пропустите, пожалуйста, я очень провинился перед ней. — Чтобы после десяти тебя тут не было. Но старшекурсник уже скрылся в лифте, с замиранием сердца нажимая нужную кнопку этажа. Его руки немного подрагивали в предвкушении встречи — впервые он чувствовал острую необходимость помириться и снова увидеть чужую улыбку. Раньше, когда девушка кидала обиду, Федя благополучно забывал про бедняжку и переключал своё внимание на более сговорчивую особу. Удивительно, как за столь короткий срок Олесе Мироновой удалось разделить жизнь Смолова на «до» и «после». Дёрнув ручку комнаты, парень чертыхнулся — закрыто. Арсеньева наверняка зависала с Игорем, а Леся… где она могла быть? Вместе с ними? Нет, едва ли ей хотелось оставаться с этой сладкой парочкой, а значит — она шлялась по вечернему Питеру, грустными глазами провожая сменяющиеся пейзажи. Ещё одна попытка дозвониться ожидаемо не увенчалась успехом, и под чужой женский голос из автоответчика Федя осел на пол, подперев спиной дверь комнаты, и аккуратно положил рядом с собой букет. Уходить он явно не собирался — Миронова обязана вернуться хотя бы на ночёвку. А если нет — значит, Фёдор пойдёт к Акинфееву и вытрясет из него местоположение этой девчонки, что «гуляла сама по себе». — Федя? — знакомый голос заставил задремавшего Смолова резко подскочить с пола и схватить охапку роз. — Как тебя пустили? — Зефирка, где ты пропадала? Я же волновался, — пропустив мимо ушей неинтересный вопрос, Фёдор протянул изумлённой девушке букет. — Прости меня, пожалуйста. Я повёл себя как полный кретин, ты не должна была всё это выслушивать. — Федь… — Нет-нет, сначала прими цветы в знак нашего примирения… — Федя, — Леся уверенно отстранила от себя протянутый подарок, чем заставила Смолова непонимающе нахмуриться, — послушай меня. Во-первых, я не люблю розы, — Миронова и вправду не выглядела польщённой и радостной, как предыдущие пассии старшекурсника, и это — был его прокол. — А во-вторых, я не приму твои извинения. — Лесь, детка, — парень откинул этот колючий веник подальше и бережно взял ладони Олеси в свои, — я знаю, что очень сильно обидел тебя. Ты только скажи, как мне всё исправить, и я… — Поговори с отцом, — Миронова не отводила взгляда, не уступая Феде, который смотрел на неё уже не виновато, а недовольно. Леся вздохнула, переместив свою ладонь на его щёку. — Федь, ты и сам должен понимать, что ваш разговор — необходимость. Прости меня, что влезла в ваши дела, ты прав — это не моё дело. Ты не обязан мне ничего объяснять, но с отцом объясниться — давно пора. — Олесь, пожалуйста, забудь ты о нём, — процедил сквозь зубы Смолов. — Я тебя люблю, ты — меня, а он… тут вообще не причём, понимаешь? — Я-то как раз всё понимаю, — Олеся решительно подошла к двери и повернула ключ в замочной скважине. — Но цветы очень красивые, — она как-то печально улыбнулась, кинув взор на букет в другом углу коридора. — Ты же не можешь быть серьёзна, Миронова. — Федя, я всё сказала. Ты и сам прекрасно понимаешь, что так дальше продолжаться не может, вы должны… — Поговорить, я понял! — фыркнул Смолов, раздражённо пнув стену. — Если тебе от этого станет легче, то пожалуйста! — …может быть, тебе нужны наши отношения просто, чтобы доказать что-то отцу, — словно не слыша Федю, продолжала говорить Леся. Парень замер, взглянув на хрупкую фигуру, облокотившуюся о дверной косяк и смотревшую куда-то сквозь стену. — Это не так, зефирка, не выдумывай… — Спокойной ночи, Федь. Смолов тупо наблюдал, как второкурсница прикрыла за собой дверь, вслушивался в удаляющиеся шаги, а затем перевёл взгляд на пресловутые розы. Аккуратно подняв их с пола, Федя, словно в прострации, спустился на первый этаж и молча опустил букет на стол перед всё той же вахтёршей. Она пытался что-то ему сказать или спросить, но Смолов её слышал, будто через толщу воды — и сам он словно с головой окунулся на дно без шанса сделать глоток спасительного воздуха. Он был уверен, что Олеся не права — именно отношения с ней смогли перерасти в нечто большее, чем желание замылить глаз отцу. Именно с ней ему захотелось поверить в любовь, но и отрицать он всё-таки не мог — в сознании всегда всплывал образ родителей. Федя боялся пойти их «по стопам». Федя всеми силами пытался оградить себя от такой участи, окружая себя ничего не значащими людьми, но Леся… ради неё он поставит точку. Холодный воздух обжёг лёгкие, но, собравшись с силами, Фёдор вымолвил в трубку: — Назови точный адрес своей гостиницы.