Одной крови, одного духа

Джагхед сразу узнаёт этот город, потому он так к лицу Софии, идеально подходит к её точёным каблукам, дымчатым контурам макияжа и костюмам, переписывающим законы моды по ту сторону закона. Расплачивается с таксистом и закидывает за спину походный рюкзак — вся его жизнь, уложенная аккуратной рукой Бетти Купер. Оглядываясь назад, Джагхед понимает, что они оба знают с первой минуты — это путь в один конец. — Здравствуй, сестрёнка. Его впускают под видом желающего инвестировать в приют — в Готэме привыкают, что внешний вид — не показатель истинного достатка. Да и во взгляде Джагхеда есть что-то, что заставляет их сразу поверить. Это семейное — София вскидывает глаза и бледнеет. Управляющий тут же ретируется, чувствуя, какая буря может грянуть над его головой. — Что ты здесь делаешь? Джагхед видит на её лице игру масок — она судорожно хватается за любой обрывок личности, чтобы прикрыть непонимание и страх, как проститутка на трассе, когда её застиг особенно сильный порыв ветра, срывающий последние остатки души. Эта аналогия заставляет Джонса криво усмехнуться — за секунды молчания София берёт себя в руки. Она выбирает дружелюбно-отстранённую маску, ту, что Джагхед ненавидит больше прочих — и он понимает, что это нарочно, потому что сестра никогда и ничего не делает просто так. — Отец умирает, — коротко сообщает Джагхед, даже не думая, что нужно как-то подготовить или начать издалека — в облике Софии ничего не даёт слабину, и он даже отчасти восхищается её непробиваемой бронёй, которая ему так и не даётся. — И он хотел меня видеть? — вежливо уточняет женщина, приподнимая изящную тонкую бровь. — Поверь, я тоже в шоке, — кривится Джагхед — он чувствует, как сквозь кожаную куртку ему под кожу проникают разрушительные пары этого города, прогнившего насквозь, а на вершине его — королева тьмы. Джагхед понимает, что воспоминания о понимающей, любящей старшей сестре истлели окончательно, когда не касается протянутой руки — между ними пропасть, такая широкая и глубокая, что любой шаг навстречу может обратиться немедленной гибелью. — Ты на меня злишься, — констатирует София, убирая руку и прижимая её к губам. — Нет, больше нет, — качает головой Джагхед, и с облегчением ощущает, что это правда. — Я любил тебя, сестрёнка, и скорбел, когда ты умерла. — Что ты говоришь? — раздражённо отзывается женщина. — Ты умерла для меня, когда решила променять семью на мифическое господство в преступном городе. — Почему ты приехал? — спрашивает она, отворачиваясь, притворяясь, что утирает слёзы на щеках — в нише на столе она хранила пистолет именно для таких случаев. — Ты же знаешь, чем всё закончится. Никто не должен знать, что у меня есть слабости. — Ты мне льстишь, — горько отзывается Джагхед. — Я всего лишь твой брат. И я тебе соврал. Отец умер два дня назад. — Я знаю, — кивает София, и Джагхеду чудится — только чудится — хрипотца сожаления в голосе. — Я буду ждать тебя в гостинице. В память о моей погибшей сестре не стреляй в спину — это так грубо… София закрывает глаза и считает до трёх — обернувшись с пистолетом наизготовку, она видит только пустую комнату. На мгновение она надеется, что всё ей только привиделось, но стук управляющего и сообщение «ваш брат ушёл, мисс» заставляют сильнее стиснуть рукоять пистолета. Джагхеда Джонса не находят — он пропадает без вести, словно и вовсе не существовал. София возвращается из его гостиницы уставшая, наливает себе выпить и засыпает на диване, притворяясь на утро, что ничего не произошло, но… …она всё ещё вздрагивает мелко, еле заметно, когда кто-то стучит в дверь — в ушах раздаются три выстрела и стук падающего замертво тела; королева не имеет права на слабость.