Влюбленный «волшебник»

Гуляш получился на удивление вкусным. Вернее, удивлялась только Мисаки, потому что впервые при ее непосредственном участии получилось что-то съедобное. Обеденного стола в квартире Усуи не было, поэтому они расположились за журнальным столиком, усевшись прямо на пол. Несмотря на угрозы, что девушке придется остаться и съесть весь нарезанный картофель, парень придумал испечь его в духовке, приправив ароматными травами, а сметанный соус дополнил нежный вкус корнеплода. Было решено, что поднос с картофелем Мисаки отнесет к себе домой, хотя девушка сначала и сопротивлялась, не желая иметь дело с расспросами со стороны матери и сестры. Приведя кухню в первоначальное идеальное состояние, девушка начала собираться домой. Ей казалось, и не безосновательно, что останься она чуть подольше, и Усуи вновь предпримет что-нибудь такое, отчего тело перестанет повиноваться ее воле. Но парень даже не попытался остановить ее, понимая, что пока не имеет права желать большего, чем уже получил. Однако, беря поднос из его рук, Мисаки заметила, что бинт на поврежденной руке ослаб и требует смены. — Где у тебя аптечка? — решительно спросила она, возвращая поднос на кухню. Первоначальное удивление в глазах Усуи сменилось слабой, но настойчивой надеждой, что гостья ищет предлог, чтобы задержаться. Подав ей коробку, парень присел на диван, а новоиспеченная медсестра устроилась у его ног. Почему-то девушке казалось, что такое положение более безопасно, чем если бы они сидели рядом на диване. Однако она все равно чувствовала себя крайне неловко. И как назло именно сейчас в памяти всплыла картина о том, как Усуи целовал ее ладонь, хотя до этого ей благополучно удавалось гнать от себя эти мысли. — Не смотри на меня, — сердито пробормотала она. — Не волнуйся, у тебя такой скучный вырез, что я бы при всем желании ничего не смог в нем рассмотреть. — Я не об этом! — девушка дернула бинт, пожалуй, чересчур резко, из-за чего смех парня прервался тихим вскриком. — А я об этом. Почему бы тебе в следующий раз не надеть что-нибудь более женственное? — Ты имеешь ввиду «более откровенное»? — передразнила она его. — Я имею ввиду более женственное, — повторил он. — Легкая добыча меня не интересует. — Так и знала, что ты все-таки извращенец! — Мисаки старалась как можно быстрее закончить перевязку, пока щеки не начали предательски краснеть. Ну да было уже поздно. Внезапно Усуи накрыл здоровой рукой торопливые руки девушки, словно пытаясь удержать ее на месте, и спустился с дивана на пол, оказавшись вплотную к ней. — Я — мужчина, который влюблен, — он пристально разглядывал эмоции на ее лице, надеясь увидеть в них хоть каплю взаимности. Сейчас ему очень хотелось, чтобы его чувства были услышаны. — Ты — эксцентричный ловел… — он накрыл ее губы своими, не позволяя договорить то, что, как он знал, она собиралась сказать. Мисаки попыталась отстраниться, но он обхватил ее голову обеими руками, не обращая внимания на соскальзывающий бинт, продлевая момент, за которым наверняка последует наказание. Его тело требовало больше, еще больше. Он хотел отбросить все свои правила и манеры, забыть об обещаниях, и целовать эти упрямые непокорные губы, пока они не сдадутся, не подчинятся его ласкам, пока не станут умолять не останавливаться, ускоряя темп, набухая от страсти, продолжая доставлять наслаждение. Его язык, не подчиняясь больше воле хозяина, уверенно проник в ее горячий рот, который, о чудо, приоткрылся, впуская его внутрь, отвечая взаимной лаской, разбрасывая и перемешивая мысли, сводя конечности от болезненного желания продолжать, сдирать одежду, обжигаться прикосновениями к обнаженной коже, отыскивая места, которые сорвут с нее маску недоверия. Звонок телефона раздался раскатом грома, сотрясая и прогоняя хрупкое наваждение, окружившее пару. Уставившись друг на друга, оба понимали, что продолжения не последует. Это длилось секунду, во время которой парень поверил, что его чувства были приняты, пока в золотистые глаза девушки не вернулась привычная жесткость. Забыв о перевязке, о подносе, обо всем, она желала лишь того, чтобы поскорее оказаться где-то еще, где угодно, но подальше от причины своего парализующего волнения. — Да, — поборов в себе желание уничтожить навязчивый аппарат, Усуи нажал кнопку принятия вызова в тот момент, когда за девушкой захлопнулась входная дверь. — Каково будет твое решение? — без приветствия, без предисловия, тихий сухой голос на том конце потребовал здесь и сейчас дать ответ, которого парень давать не хотел. Но недавний поцелуй еще владел его сознанием, вселяя уверенность и прогоняя страхи. — Я отказываюсь. Трубку на том конце положили так же внезапно, как начали разговор. Быстрые гудки принесли с собой тревожное ощущение того, что проявленная сейчас смелость в скором времени будет покарана. Разжав руку, Усуи позволил телефону упасть на пол, а сам остался сидеть неподвижно, глядя на надвигающиеся за окном сумерки. Почувствовав свою необходимость, кошка беспардонно устроилась на коленях хозяина, понимая, что тепло близкого существа — именно то, что ему сейчас нужно. Уперев взгляд в землю, Мисаки торопливо шла по знакомым с детства улицам, желая поскорее скрыться в безопасности родного дома. Ощущение сухости на губах настойчиво возвращало к поцелую, как бы она ни старалась скинуть с себя воспоминания о его жаре. Чтобы успокоиться, ей приходилось снова и снова прокручивать в голове слухи, витавшие вокруг Усуи. Они раздражали, они злили, но они же и стирали с губ ощущение того, что этот контакт все еще продолжается, развиваясь и набирая обороты. Нет, она — лишь игрушка для скучающего гения, и она больше не хочет терять любимых… Лишь подойдя к калитке своего дома, она заметила застывшую в ожидании фигуру. Подняв глаза на лицо человека, она едва не прошла мимо, не узнав сначала родные когда-то черты. Перед глазами все еще стояло возбужденное и расстроенное тем, что их прервали, лицо Усуи. Но внезапно зеленые глаза блондина сменились карими, обрамленными каштановыми волосами. — Миса-чан… — неуверенно заговорил парень, пытаясь понять, какая встреча его ждет. — Йоко… Она сразу вспомнила все. Их детскую дружбу, гибель его родителей и переезд к деду, его внезапное возвращение через десять лет в поисках своей первой и единственной любви, которая вскоре стала ответной. Президент школьного совета и смешной дружелюбный парень с неиссякаемым аппетитом. Они стали самой знаменитой парой среди выпускных классов. Именно благодаря его присутствию ее репутация ярой мужененавистницы была рассеяна, что заставило мужскую часть ученического состава взглянуть на президента другими глазами. К удивлению девушки, это не подорвало, а усилило ее авторитет в их глазах. — Миса-чан… — конечно, он представлял себе их первую после долгой разлуки встречу и репетировал этот разговор, но все заготовленные фразы и извинения вылетели из головы в тот момент, когда он снова взглянул в любимые глаза и не увидел в них ответных чувств. — Йоко… Она вспомнила и свои тихие бессильные слезы, когда в очередной раз проводила его из своей жизни. Лишь раз она позволила себе такую слабость, в тот вечер, когда он сел в поезд, а она осталась одна, впервые за много месяцев и ночей. — Миса-чан… — он сделал шаг вперед, понимая, что не имеет права даже обнять ее, но страстно желая именно этого. Прижать к себе до хруста костей, до сбившегося дыхания, провести рукой по волосам, отразиться в ее глазах, заставить их вновь смеяться ему. — Хината-кун. Будешь с нами ужинать? — вернувшаяся из школы Сузуна с невозмутимым видом прошла между застывшей парой, словно бы Хината не отсутствовал последние два года. Мисаки не была уверена, что хочет сейчас этого, но и просто сказать ему уходить она не могла. Молча ответив согласием на его, такой же немой, вопрос, она посторонилась, впуская гостя в дом. Войдя в дверь, в которую до этого входил множество раз, Хината с облегчением заметил, что внутри дом мало изменился. Это давало призрачную надежду, что и сердце Мисаки, хотя бы немного, все-таки осталось прежним. Сузуна уже суетилась на кухне, а Мисаки и Хината молча уселись за стол, не зная, как начать разговор, да и о чем говорить. Наконец девушка вспомнила и причину, которая разлучила ее с парнем. — Как твой дедушка? — Нормально, — Шинтани улыбнулся, ухватившись за предоставленную возможность сбросить, наконец, неловкость. — Этот старикан еще всех нас переживет. Хотя бабушке пришлось поволноваться, пока он был в больнице. Зато я понял, каким тяжким трудом дается вырастить что-то, — он смущенно засмеялся, почесав затылок. — Хотя урожаи за то время, что я помогал на ферме, были не очень. Кажется, у меня есть талант только поглощать продукты, а не создавать их. Барьер неловкости рухнул, не устояв перед неиссякаемой жизнерадостностью парня, словно они каждый вечер вот так же сидели на кухне, обсуждая события прошедшего дня или планируя очередное свидание. Словно ему не пришлось принимать трудное, разрывающее сердце, решение. Словно ей не пришлось принять его, сдерживаясь, чтобы не попросить, не потребовать остаться. Однако, два года - это два года, двадцать четыре месяца и сотни дней, каждый из которых нес в себе один, даже маленький, шажок, отдалявший их все дальше друг от друга. Мисаки приложила много сил, чтобы оправиться от того, что нехотя считала разрывом отношений. После отъезда Хинаты она твердо решила, что больше не хочет переживать подобное. Пока не вошла в класс, заставленный кухонным оборудованием… Нет, не так. Теперь она поняла, почему чувствовала неприязнь к Усуи. От него исходила опасность, его глаза словно кричали, предупреждали о том, что с ним ей опять придется страдать, скрывая горячие слезы ото всех, даже от себя самой. Когда ужин был съеден, стол прибран, а часы сообщили о приближении ночи, парень с притворным оптимизмом попрощался с обитателями дома, хотя с большей радостью бы спрятал свои ботинки, чтобы никогда не покидать этого места. Мисаки вышла проводить его до калитки. Потому что так она делала всегда, так она привыкла. Только легкий поцелуй в щеку, который заменил слова прощания, был непривычен. Понимая, как, должно быть, жалок сейчас, Хината отчаянно цеплялся за прошлое. Его настороженный взгляд за спину девушки заставил Мисаки обернуться. Усуи медленно развернулся, сжимая в руках поднос с уже никому не нужной картошкой, и молча ушел.