Влюбленный «волшебник»

— Миса-чан, в чем дело? Разве ты сегодня не тренируешься с Усуи-саном? — удивилась начальница, когда Мисаки на следующий день появилась в кафе. — Ничего страшного, у нас еще достаточно времени, так что я подумала, что нужнее здесь, — необходимость обманывать еще больше расстроила и без того растерянную девушку. Прошлой ночью она долго разглядывала потолок своей комнаты, не в силах сомкнуть глаз. Стоило ей сделать это, как в памяти всплывал образ молча уходящего Усуи и понявшего все Шинтани. Мисаки не знала, что именно ее удивило или расстроило, слишком много произошло за один день. По какой-то причине она чувствовала себя виноватой перед поваром, и это злило больше всего. Словно бы их поцелуй что-то значил. Словно он был обещанием чего-то. Зазвонил телефон, с издевкой высветив на дисплее «Йоко». Но Мисаки не знала, как разговаривать с ним. Да и не хотела. Старая обида, вновь ожив внутри, сжимала сердце, вызывая жалость к себе. Да, она эгоистка, но так спокойнее. До конца смены телефон оживал еще несколько раз, настойчиво отображая одно и то же имя, но, запертый в шкафчике, звонил в пустоту. Выйдя после работы в переулок за кафе, девушка позволила свежему воздуху немного разогнать тревожные чувства. Закинув голову назад, она разглядывала кусочек неба с парой едва заметных звезд, которым были непонятны проблемы таких далеких и маленьких людей. — Ты не пришла сегодня, — Усуи вышел из тени, словно ожившая часть стены. — Или уже возомнила себя крутым поваром? Он остановился в стороне, желая остаться в укрытии темноты. Руки в карманах, а в голосе металл. Мисаки почувствовала ком в горле. Стало жалко себя, что не может сказать ни слова, не может все объяснить, не может соврать. — Не позволяй людям так просто прикасаться к себе. Они могут не так понять. Холод этого голоса обжег легкие, дышать стало невыносимо больно. Мисаки не хотела снова видеть равнодушную спину Усуи, но он в очередной раз не пощадил ее, медленно удаляясь по переулку и небрежно бросив напоследок: — Завтра мы продолжим тренировки. Как бы девушке ни хотелось продлить ночь до бесконечности, но «завтра» наступило, прихватив с собой старые проблемы и тревоги. И опять она провела бессонную ночь, вертя в голове слова Усуи. «Не позволяй людям так просто прикасаться к себе. Они могут не так понять». Говорил ли он о Шинтани, или о себе? Что именно он видел в темноте того вечера? Возвращение Хинаты оказалось не менее внезапным и шокирующим, чем поцелуй и проявление чувств Усуи. Мисаки чувствовала себя обманщицей, хотя они и не давали друг другу никаких обещаний при расставании два года назад. Однако в памяти один за другим всплывали моменты из тех дней, когда они были вместе. Несмотря на то, что и тогда Шинтани свалился словно снег на голову с заявлением «Я ищу свою первую любовь», со временем он раскрылся, продемонстрировав другую, нежную и заботливую, сторону. В противовес своей обычной легкомысленности, он всегда серьезно, даже слишком, воспринимал их отношения. Мисаки вспомнила, как он целовал ее запястья, когда они впервые провели ночь вместе. Кажется, тогда в его глазах стояли слезы. С ним было спокойно, однако им никогда не было скучно вместе. Словно компенсируя свою внешнюю простоту и незамысловатость, парень всегда умел рассмешить, поддержать, взбодрить. Только она знала, насколько тяжело ему дается улыбка, насколько глубока в нем тоска по рано потерянным родителям, насколько он боится потерять еще и тех, кто воспитал его. Именно поэтому она не смогла остановить его, когда бабушка сообщила о болезни деда. Не давать друг другу обещаний было идеей Хинаты. Однако, кажется, для себя он все решил уже тогда. Телефон вновь высветил знакомое имя. Дальше убегать было глупо и жестоко. — Мисаки-чан, я вчера весь день пытался до тебя дозвониться, — голос веселый, но она-то знает, что скрыто за этой жизнерадостностью. — Прости, смена выдалась насыщенная, — снова ложь. — Завтра у тебя ведь нет занятий? Давай сходим куда-нибудь. Одно кафе устраивает презентацию новых пирожных, а я так давно не наедался сладостей. — Конечно, давай! — хотелось отказаться, но мозг не смог придумать достойную причину. До завтра еще есть время, а прямо сейчас Мисаки нерешительно топталась перед знакомой дверью, за которой ждала пугающая неизвестность. Звонок дернул внутри натянутую струну, скрутив желудок и заставив с натугой сглотнуть. В этот раз пришлось подождать, пока хозяин распахнет, наконец, дверь, и посторонится, пропуская внутрь. — Мой руки, я сейчас приду, — Усуи скрылся в лифте, оставив ее одну, словно давая возможность освоиться в том месте, которое в памяти все еще было связано с промелькнувшей страстью. Мисаки прошла на кухню, где на столе была навалена фруктово-ягодная куча, нерешительно взяла нож, повертела в руке и вернула на место. Без смущающего присутствия хозяина она смогла спокойно осмотреться, обращая внимание на незамеченные раньше детали. Человек, готовящий на этой кухне, явно был педантичен и аккуратен. Черная лента на крючке рядом с фартуком выбивалась из общего ряда привычных для кухни вещей. Мисаки прикоснулась к гладкому материалу, позволив ему скользнуть между пальцев. — Хочешь попробовать? — раздался сзади насмешливый голос. — А что это? — от неожиданности девушка даже забыла о смущении, которое преследовало ее по дороге в эту квартиру. — Это для того, чтобы обострить чувства, убрав основное — зрение. Полезно и на кухне, и в спальне. — Ты действительно извращенец, — девушка одернула руку от ленты, словно та была горячей, и отвернулась, скрывая покрасневшие щеки. — Ты это уже говорила. Уверен, ты бы все равно не смогла расслабиться и переключиться со зрения на другие чувства. Ты слишком зажатая, Аюзава, — холодная констатация фактов, которая, однако же, вызвала в девушке горячую волну негодования. — И ничего я не зажатая! — Тогда попробуй! — Мисаки была слишком возмущена, чтобы заметить коварные искры в глазах у парня. — Хорошо! Что надо делать? Усуи помог ей завязать глаза, а затем поставил перед горой с фруктами. — Называй мне то, что я буду тебе подавать, — он начал один за другим вкладывать в руку девушки гладкие, мясистые, твердые, мелкие плоды. И каждый раз она с легкостью определяла, что это. — Яблоко, — в очередной раз ответила она и собралась уже отложить фрукт, когда Усуи остановил ее. — Какого оно цвета? — Что? Но это невозможно определить! — Мисаки сорвала повязку. Не говоря ни слова парень завязал себе глаза и протянул руку, выжидая. Помедлив, девушка выбрала из кучи другое яблоко и вложила его в подставленную ладонь. — Красное, — в ту же секунду прозвучал ответ. — Зеленое, — когда девушка дала другое яблоко, — снова зеленое, желтое, желто-красное… Мисаки все продолжала менять яблоки, но ответ всегда был точен и незамедлителен, пока, наконец, она не поняла, что проиграла. — Как ты это делаешь? — Ты слишком много думаешь, — коротко бросил Усуи, стягивая повязку. — А теперь тебе лучше приступить к тренировке, если не хочешь задержаться здесь до ночи. Когда обучение было закончено, а традиционный чай выпит, Мисаки начала собираться домой. Все это время парень соблюдал дистанцию, как будто намеренно избегая любого физического контакта. Он даже не предложил проводить гостью, хотя та готовилась к тому, чтобы настойчиво отклонить предложение. Однако когда дверь за ее спиной равнодушно закрылась, девушка почувствовала разочарование. По дороге домой она пыталась радоваться тому, что Усуи вел себя прилично и больше не делал ничего смущающего, но ее лоб все равно хмурился. Как ребенок, избалованный конфетами и столкнувшийся с внезапным отказом, она чувствовала недовольство, но не понимала, с чем оно связано. Закрыв за гостьей дверь, парень до конца повернул замок, словно надеясь, что это не позволит ему броситься за девушкой, догнать ее и прижимать к себе до тех пор, пока ее ледяная маска не даст трещину. Он убеждал себя, что хорошо держался, хотя и пришлось сначала выйти освежить голову, но на самом деле желал совсем иного. Ему хотелось стереть из своей памяти и жизни Мисаки того незнакомца, которому так легко сошло с рук то, за что самому пришлось биться, шаг за шагом прокладывая себе дорогу к сердцу девушки. Но он не собирался так просто сдаваться. Шинтани пришел к месту встречи раньше условленного времени, но дольше ждать он уже не мог. Казалось, что если он не поторопится, то Мисаки-чан, его Мисаки-чан, навсегда будет для него потеряна. Для его чувств не существовало прошедших двух лет, он любил девушку все с таким же трепетом, но их последняя встреча ясно показала, что ему придется снова завоевывать ее. И он был готов сделать это еще десяток, сотню раз, если потребуется. — Йоко! — Мисаки пришла вовремя, как всегда, но улыбалась натянуто, плохо скрывая неловкость, которую сейчас испытывала. — Миса-чан, я голоден, пошли скорее! — да, именно так, непринужденно и с широкой улыбкой на губах, притворившись, что все в порядке. И, как всегда, эта жизнерадостность оказалась заразительна. Уже скоро девушка почувствовала, что рядом с этим человеком ей легко и комфортно, как и в прежние времена. Пусть их отношения и не вернуть, но даже иногда вот так запросто пройтись по улицам, пробуя угощения и разглядывая яркие витрины, было очень приятно. Хината ни словом, ни намеком не затрагивал висящую между ними в воздухе тему, чувствуя, что еще не время, что нужно сначала восстановить мостик между их сердцами. Однако и он не был таким наивным простаком. Намеренно выбирая места, которые для пары были связаны с приятными воспоминаниями, он надеялся подтолкнуть девушку, подготовить ее к тому разговору, который рано или поздно должен будет произойти. Вот только странный незнакомец, из-за которого Мисаки побледнела так, что было заметно даже в свете уличных фонарей, не выходил у него из головы. В нем чувствовалась угроза тому, что так кропотливо на протяжении многих лет выстраивал парень. Миса-чан спасла его, едва лишившегося родителей, от сухих слез, которые он скрывал даже от себя, надев маску жизнерадостности. Она научила его плакать. Она же научила его и любить, и он хотел отблагодарить ее, вернув взамен всю нежность и ласку, на которую только был способен. И сейчас он будет улыбаться вопреки всему и наслаждаться ее оттаивающей улыбкой. Когда пришло время прощаться, Хината растерялся, не зная, как себя повести. С одной стороны, после того поцелуя в щеку девушка никак не показала, что это было нежелательное действие. С другой, очевидно, что она была расстроена. Вот только неизвестно чем: самим поцелуем или тем, что тот незнакомец увидел его. Привыкший действовать прямо и открыто, парень порывисто наклонился и прикоснулся губами к уголку губ Мисаки. Как тогда, в первый раз, когда, наконец, набрался смелости. Только в этот раз девушка не позволила продолжить, отвернувшись. — Хината… — она не знала, как выразить то, что бушевало сейчас внутри нее. — Мисаки-чан, прости, что уехал и заставил тебя грустить… Как обычно, Мисаки поразилась тому, как легко этому парню даются извинения, всегда искренние и действенные. А ведь ему, по сути, не за что извиняться, и она не имеет права винить его за то, что сделал тот выбор. Она сглотнула и закрыла глаза, едва заметно кивнув, но это движение не ускользнуло от влюбленного взгляда. Осторожно проведя рукой по щеке девушки, Хината неуверенно коснулся мягких и таких родных губ. Мисаки подалась вперед, вспоминая тепло и нежность, которыми были наполнены все их поцелуи. Такое привычное, такое приятное чувство, которого ей так не хватало…