Четыре сезона

Дождливый серый март, и ледяной ветер забирается под пальто. Свалить на время из Нью-Йорка и переждать непогоду в более тёплом уголке Америки казалось отличной идеей. Билл прилетает в Лос-Анджелес ранним утром. Расправившись с багажом, он ловит такси и решает, что первым делом закинет вещи в отель, а уже потом отправится на прогулку. Обычный презентационный тур: двенадцать городов за двадцать дней. На середине путешествия издатели предложили завернуть в Калифорнию. В это время в Санта-Монике проходит книжный фестиваль, и Билл решает: почему бы и нет. Ещё один день, ещё один штат. Выезжая из аэропорта, Билл смотрит на город, мерцающий в рассветной сиреневой дымке. Он едет мимо горной цепи, заросшей вечнозелёными растениями, мимо кипарисов, пальм и апельсиновых рощ, мимо пустынь и океана и не может оторвать взгляд от картин, проносящихся за окном. Раньше он считал, что такое можно встретить разве что за границей, в экзотических уголках мира, вроде Дубая или Аравии. Даже цвет неба кажется другим, невероятно насыщенным и кристально-чистым. Как будто он высадился на другой планете, намного более совершенной, чем та, к которой он привык. И всё же весна в Санта-Монике похожа на пепелище — воздух в городе плывёт от жары, растекается маревом у горизонта. Не спасает даже близость океана и шумные кондиционеры в большом зале отеля. Билл с трудом переносит такой климат. В первый день после перелёта он выходит прогуляться и осмотреть город. Однако, как понимает уже позднее, устраивать моцион в такую жару было не самой лучшей затеей. Вся одежда, которую он привёз с собой, совершенно не годится для такой жары. Пот стекает с него в три ручья, солнце палит в самом зените, а впитавший тепло асфальт обжигает ступни даже через обувь. Билл едва не падает прямо посреди улицы, когда чувствует катастрофическую нехватку кислорода. Занырнув в ближайшее кафе, он садится поближе к вентилятору, заказывает охлаждённый мартини с водкой и ждёт, когда солнце хоть немного откатится на запад. Спустя пару часов Билл оставляет городские тропики позади, решив срезать путь до отеля через побережье. Океанский бриз продувает со всех сторон, треплет волосы и роняет их на лицо. Рубашка, заткнутая за пояс, надувается, словно парус. Набрав полные ботинки песка, Билл чертыхается и едва волочит ноги, особенно остро чувствуя себя чужаком среди загорелых и подтянутых завсегдатаев пляжа. Наверняка зрелище задыхающегося, истекающего потом и одетого не по погоде молодого человека немало позабавило местных. В конце концов Билл не выдерживает. Плюхнувшись на задницу, он скидывает обувь и с наслаждением зарывается гудящими ногами в сырой и рыхлый песок. Проклятая жара наваливается на Билла горячим душным облаком, придавливает к земле и мешает думать в глобальных категориях. Как же он ненавидит поездки, в которых нельзя поработать. Уже в отеле Билл закрывается в номере и до самого вечера лежит на неразобранной постели. Под потолком кружится вентилятор, и Билл зачаровано наблюдает, как по мере того, как солнце за окном уплывает на запад, увеличиваются тени от его лопастей. Мягкое гудение кондиционеров подобно звуку самого времени, которое, как и он, изнемогая от жары, двигается медленно и неповоротливо, откатывается назад и замирает. Когда-то давно он не был так беспросветно одинок. Что же изменилось? Я ещё так молод, думает Билл, уже проваливаясь в полудрёму. Но почему мне кажется, будто моё сердце захлопнулось и разучилось любить? Почему? *** Чтения проходят на следующий день, в большом зале со стеклянными стенами и потрясающей акустикой. На сцене вместе с Биллом ещё один писатель и лауреат Пулитцеровской премии. Зрителей очень много, и они продолжают подтягиваться. Зная особенности местных и их хроническую склонность опозданиям, организаторы нарочно поставили Билла выступать перед пулитцеровским лауреатом. Билл не обольщается, прекрасно понимая, что в основном зрители пришли сюда не ради него. Что поделать, жизнь несправедлива, вздыхает он, забираясь на сцену под редкие хлопки публики, встретившей его довольно холодно, и начинает своё выступление. Чтения проходят, как в тумане, абсолютно никак не запоминаясь. Билл отвечает на редкие вопросы, после чего наступает черёд подписывать книги. Их выводят на открытую и залитую солнцем площадку с потрясающим видом на Pacific Park. Под натянутым тентом цвета бурнусов стоят два маленьких складных столика, на которых высятся стопки книг. На одном — книги успешного и умудрённого жизнью пулитцеровского лауреата, на другом — никому неизвестного двадцатипятилетнего Билла Денбро. Очередь из восторженных поклонников выстраивается перед столиком знаменитого писателя, гудит, как осиный рой, и тянется чуть ли не до самой Пасадены; возле Билла не больше трёх человек. Первый оказывается научным сотрудником какого-то местного университета, который пишет диссертацию о новой волне американских писателей, работающих в жанре хоррор-литературы, второй — по виду какой-то обнюханный придурок, и третий — парень в затемнённых очках и соломенной шляпе на голове, по всей видимости, ошибившийся очередью. Что-то в его облике кажется Биллу смутно знакомым, и когда подходит его черёд, этот парень встаёт напротив и, наклонившись, тихо, чтобы его услышал только Билл, произносит: — Я не собираюсь покупать твою книгу, чемпион, потому что у меня нет денег. Но у тебя такой одинокий и покинутый вид, что я решил подойти и заговорить с тобой. — Ричи?! — Билл издает радостный клич, поднимаясь со своего места и роняя стул, и, надеясь, что не ошибся, хватает парня за плечо. — Привет, лузер. Билл задерживается в Санта-Монике ещё на три дня. *** С Ричи никогда не было скучно. Они гуляют по ночной Санта-Монике, курят, усевшись на пороге клуба в одной из подворотен, и обсуждают недавно прочитанные книги. Они трахаются на заднем сиденье машины Ричи, а потом идут к океану, чтобы искупаться. Избавляясь от одежды прямо на бегу, они хохочут, запрыгивая в ледяную воду, и матерятся, стуча зубами. И после всего, лёжа на песке и обсыхая рядом с костром, Билл задирает голову и заворожённо смотрит наверх: звёздные скопления и туманности словно закрутило в багрово-фиолетовую мерцающую воронку и притянуло в одно место со всех уголков галактики. — Никогда не видел столько звёзд, — восхищённо выдыхает он. Ричи устраивается рядом, ложится плечом к плечу и тоже смотрит наверх. — Ярче всего звёзды сияют перед тем, как умереть. Билл поворачивается к нему, и Ричи качает головой. — Ничего. Небо в Калифорнии и правда очень красивое. *** — Я понимаю, как это всё изматывает, — произносит Ричи, бросив быстрый взгляд в сторону Билла и делая бармену знак повторить. Расположившись в одном из ресторанов у зала ожидания, они пьют и болтают, пытаясь занять время до посадки. Билл не хотел, чтобы Ричи ехал провожать его в аэропорт, но тот все равно увязался за ним. — Просто, знаешь, Рич, иногда у меня складывается ощущение, что я бьюсь в закрытую дверь, за которой ни души. — У тебя портится настроение, аппетит? Ты испытываешь досаду и чувствуешь себя ничтожеством? — спрашивает тот с такой издевательской улыбкой, что Биллу хочется треснуть его мордой об стол. Но вместо хорошей затрещины он просто кивает, не зная, что ещё добавить. Всё так и есть. — На радио тоже полно шишек, — продолжая рубить правду-матку, Ричи вливает в себя остатки выдохшегося пива. — И все они только и ждут, когда ты начнёшь вылизывать их во всех местах. Но знаешь, что я думаю, Большой Билл? — дождавшись от него кивка, Ричи бьёт по столу раскрытой ладонью. — Вертел я их всех. Билл ничего не может с собой поделать, пьяная улыбка расползается по лицу против воли. Он уже и позабыл, что такое простая дружеская поддержка и эффектные жесты Ричи. — Я уже думаю бросить это всё и найти нормальную работу, за которую мне хотя бы будут платить, — признаётся Билл, отпив ещё немного пива. — Не смей, Большой Билл, — непривычная серьёзность в голосе Ричи заставляет Билла на секунду замереть на месте. Объявляется об окончании регистрации на рейс до Нью-Йорка. Не глядя на Ричи, Билл соскальзывает с высокого стула и бросает пару купюр на барную стойку. — Я уже влез в такие долги, что... — Билл резко смолкает, понимая, что не хочет, чтобы их последний разговор закончился вот так. Кто в его возрасте не думал о самоубийстве? Разве есть более мощное утешение? Это всё просто мысли перед сном, помогающие ему заснуть. — Редакторы могут быть теми ещё занозами в заднице, но не позволяй им помыкать тобой. Главное, чтобы ты оставался верен себе. Ты знаешь, что хочешь и можешь зарабатывать на жизнь писательством — вот и жми на это. — Звучит прекрасно, вот только я ни хрена не умею расхваливать себя. — Конечно, не умеешь, ты же писатель, а не менеджер по продажам, — похлопав друга по плечу, Ричи перехватывает его чемодан и провожает до стойки регистрации. — А вообще я думаю, тебе на первое время не помешает найти приличного литературного агента, — со знанием дела говорит он. — Среди них, конечно, полно шарлатанов и неудачников, но встречаются и настоящие таланты. Иногда даже гении. Всё завертится, как только твоя книга попадёт в хорошие и надёжные руки. — Если попадет, — поправляет его Билл. — Кончай вздыхать и жалеть себя, Большой Билл, это на тебя не похоже. Если тебе неловко рассказывать о своих заслугах, твой агент процитирует их наизусть. Это его работа. Пообещай мне, Билл, что как только ты вернёшься в Нью-Йорк, то хотя бы попробуешь подыскать себе компаньона. — А ты не хочешь стать им? — полушутливо произносит Билл. — Как в старые-добрые. — Ну уж нет, — смеётся Ричи и, напоследок похлопав Билла по плечу, заявляет: — Меня ждут собственные свершения. По пути домой Билл уже знает, о чём будет его следующая книга.