А стоила ли игра свеч?

— Ты успел поесть до того, как… мы с папой разговаривали? — спросила она ребенка. Тот лишь кивнул. Наконец оправив платье и прибравшись на кухне, Эйлин поставила на плиту кастрюлю с остатками вареной картошки, предупредив Северуса, что это на ужин. Самой ей сейчас было не до еды — руки тряслись, женщина вздрагивала от каждого шороха, доносящегося сверху. Но Тобиас был где-то там и спускаться, кажется, не собирался, а потому несколько ложек она все же смогла в себя запихнуть. Картошка, конечно, не самая здоровая еда, но впервые за три дня — горячая, а это уже неплохо. Да и режим следует соблюдать, а у нее с момента становления Эйлин и так все наперекосяк. Больше всего ей сейчас нужна была информация. Еще сегодня утром она была уверена, что придумала прекрасное решение: только и надо-то, что переночевать в подвале, а утром встать и притвориться, что просто поднялась пораньше и теперь готовит завтрак для любимого мужа. Только вот муж почему-то захотел ее выставить. А ведь раньше, в то время, которого она не помнит, не хотел. Значит, это она что-то сделала не так, как-то сподвигла Тобиаса на изменение отношения к себе. А ведь раньше оно было достаточно ровным — иначе бы Эйлин с Северусом давно бы уже не жили в доме в Паучьем тупике. С этого она и решила начать, спросив сына, как раньше они с отцом общались. — Когда папа вовремя зелья пил, то хорошо. А вот когда сварить не успевали или зелье случайно портилось — тогда как сегодня, — абсолютно спокойно отрапортовал ребенок. И Эйлин, боясь спугнуть идущую в руки удачу, принялась уточнять: — А сейчас эти зелья еще остались? — больше шепча, чем произнося слова, проговорила она. И чуть не заорала от радости, когда Северус кивнул. — Немедленно неси сюда, — сил ждать у женщины уже не было, но Северус, по счастью, приволок подставку с флаконами и потрепанную тетрадь довольно быстро. Искомого зелья оставался один флакон. Иными словами — всего одни сутки «полного подчинения воли», как было написано в краткой инструкции, написанной, судя по всему, самой Эйлин. Особенно если учитывать стоящую рядом, на полях, вторую надпись: «Я все-таки придумала, как околдовать разум и обмануть чувства, отец! Известность и слава мне без надобности, а смерть закупорить в состоянии любой дилетант вроде вас!» «А я, оказывается, — Эйлин все больше сомневалась, что это была именно она, а не совершенно другая девушка, — была той еще стервой. И явно мастером зельеварения», — подумала она растерянно, разглядывая рецепт. Все, что можно было найти в учебниках, причем даже за седьмой курс, и на пятую часть не могло сравниться по сложности с «Жидким империусом», как была озаглавлена страница. «Н-да, а ведь и правда думала, что зелья — это обычный суп. А он оказался… волшебным, видимо», — мрачно добавила про себя женщина. Вслух она говорить опасалась — рядом стоял Северус и отчаянно впихивал ей в руки какой-то другой флакон, с сероватой мутной жижей внутри. От ярко-алого, завораживающего «империуса» он отличался так же разительно, как дома в Паучьем тупике от тех, что стояли за рекой — чистеньких и ухоженных. «Или как я предыдущая от меня нынешней», — мрачно закончила Эйлин. — Это тебе поможет, мама! Тебе не будет так плохо болеть! — отчаянным шепотом — никак больше это было не назвать — вещал Северус, изо всех сил пытаясь вручить матери флакон с жижей. Понять почему, труда не составило. Быстро найдя по латинскому названию нужное зелье в тетради, Эйлин ужаснулась — оно было последним, и хоть и выглядело явно незаконченным, занимало чуть не треть всех листов. Разобраться в мешанине выводов и вариантов ей точно сейчас не грозило, и Эйлин лишь глянула графу «действие» в последней строке таблицы — в последнем эксперименте. И вновь чуть не завопила от радости. Там было написано, что «сдвинуться с места вновь не удалось, и зелье от «ликантропии» все еще не найдено. Пока же остается лишь частичный контроль за своими действиями в волчьем облике.» Лучше и придумать было нельзя, план сам составился в голове. — А как я заставляла его это выпить? — задала последний вопрос Эйлин. — Чуть-чуть левитировала в рот во время еды, а потом приказывала выпить все остальное, — с готовностью ответил Северус. — Мама, а мы ведь будем еще варить зелья, да? — Будем, милый, обязательно будем, если у мамы все получится, — пробормотала себе под нос Эйлин и, сжимая в дрожащей руке склянку, двинулась наверх. Идти было страшно до подгибающихся коленок, но если откладывать, проблема сама не решится. Да и ей пока неприлично везло — Тобиас спал. Спящим она боялась его чуть меньше. Из рассказа сына новоявленная ведьма поняла, что «левитировать» надо с помощью волшебной палочки и какой-то «левиосы», но решила отложить это на потом — сейчас, буквально за пару часов, она колдовать вряд ли научится. Тем более Тобиас действительно спал, лежа на спине и раскинув руки в стороны, а не поджидал ее на «супружеском ложе», как женщина втайне опасалась. На цыпочках подойдя к нему, Эйлин откупорила флакон и, поднеся его ко рту мужчины, капнула в приоткрытый рот алой жидкости. И то ли она чуть промахнулась и зелье попало на губы, то ли «империус» был не слишком приятным на вкус и Тобиас был не так уж и счастлив его глотать, но буквально через мгновение навязанный муженек открыл глаза, судорожно таращась на Эйлин и… непроизвольно глотая. Молчание длилось не меньше минуты, пока женщина наконец не сообразила, что ей больше ничего не грозит. — Встань и попрыгай, — как-то судорожно, будто не веря себе, произнесла она. И тут же увидела, как мужчина спокойно встает и начинает невысоко подпрыгивать. Посмотрев на флакон с зельем в руке и прыгающего мужа, она приказала так и не переставшему прыгать Тобиасу сесть и сама осторожно влила ему в рот полфлакона «империуса». Больше было не надо — на сегодня будет достаточно и одной ночи полного подчинения, ведь зелье вполне еще может понадобиться. Потратив с полчаса на репетиции и выяснение пограничных возможностей действия зелья, женщина наконец удостоверилась, что действительно сможет воплотить свой план в жизнь, хоть и потребуется внести в него некоторые существенные корректировки.

***

В тот день утро в Паучьем тупике вступило в свои права очень и очень рано. Примерно в четыре тридцать, когда полицейские застали над истерзанным, еле живым телом соседки Тобиаса Снейпа, а рядом с ним — огромного волка. Причем волк оказался очень опасным противником — его не смог пристрелить даже предупрежденный заранее охотник — петлял меж деревьями, перескакивал заборы, двигался, казалось, совершенно хаотично, будто прекрасно знал, что такое ружье, и не давал в себя прицелиться. «Главное — оторваться и потом пробраться домой», — повторяла как мантру Эйлин. Контролировать волка было сложно, тот все время рвался выполнить оставшиеся вечером неудовлетворенными потребности: хорошенько кем-нибудь перекусить и наконец увалиться спать. Но железная человеческая воля заставляла волка доигрывать спектакль до конца. Вообще Эйлин потом с трудом могла понять, как не свихнулась в ту ночь. План созрел еще в тот момент, когда она сидела на кухне и собиралась с силами, чтобы банально из этой кухни выйти, и был прост, как пять копеек: если ей некуда идти и она не хочет оставаться здесь на условиях Тобиаса, надо подчинить его своим условиям. Когда-то давно Эйлин, скучая в поезде, прочла рассказ об обвиняемом в преступлении мужчине, которого в течение нескольких лет шантажировал единственный свидетель этого преступления. Завершался рассказ чудесно, хоть и несколько пугающе: обвиняемый убивал свидетеля в парке собственного дома, а потом встречал дворецкого, обещавшего ничего не сообщать в полицию, если обвиняемый согласится на некоторые его условия. Если опустить жестокость и заменить убийства на что-то более гуманное, то тактика Эйлин вполне устраивала. В конце концов, лучше ведь с ведьмой на свободе, чем в одиночку, но в тюрьме? Информация о зельях помогла чуть скорректировать план действий и облегчить его осуществление. До этого она хотела подать в полицию заявление об изнасиловании и забрать его только после того, как Тобиасу хорошенько потреплют нервы в участке. Но в этом плане было слишком много дыр — она банально не знала, что грозит за семейное насилие в Великобритании и является ли это настолько же серьезным преступлением, как и обычное насилие? О том, чтобы сварить зелье самостоятельно, Эйлин и не думала — даже будь у нее время потренироваться и научиться, способ казался слишком неэффективным и затратным — ведь ингредиенты для зелий надо было покупать, что совершенно не способствовало накоплению хоть какой-то суммы денег, дарующей свободу от «муженька». Потому зелья были оставлены на крайний случай. Тем более сначала план удавалось осуществлять вполне неплохо — контролировать одновременно и волка, и Тобиаса было сложновато, но возможно. Проблемы начались позже, когда Тобиас уже мерз на улице, с глуповатым и рассеянным, так не подходящем ситуации лицом, рассматривая выходящего из входной двери его собственного дома волка. Само превращение Эйлин решила муженьку не показывать — меньше знает, крепче спит. Ночь, к огромному сожалению ведьмы, оказалась ясной и лунной, видно все прекрасно — а значит, возможны были лишние свидетели. Да еще полиция, переполошенная ее вчерашней эскападой, наверняка рыскает в окрестностях. А ведь оставались еще перепуганные жители городка, наверняка спрятавшиеся от волка. В таких условиях найти жертву и остаться при этом незамеченной казалось почти невозможно — пару раз Эйлин в последний момент удавалось заставить Тобиаса разминуться с полицией. Время утекало, и женщина начинала нервничать. Зелья было рассчитано только-только до семи утра, а учитывая, что поймать Тобиаса должны были «с поличным», а значит — разбирательство в участке начнется сразу, то преступление должно было быть совершено не позже чем в два, максимум — три часа утра. Потому, когда к часу ночи стало понятно, что выловить случайного прохожего не удастся, Эйлин пошла ва-банк. Спрятавшись в кустах изгороди, она заставила Тобиаса позвонить в дверь одного из домов и прислониться к стене, выдвигая одну ногу так, будто она болит. В первые несколько раз никто не отвечал — сердце бешено колотилось у Эйлин в груди — ее вдруг накрыл страх того, что кто-нибудь узнает о ее плане, «жидком Империусе» и превращении в волка. Успокоиться не удавалось, и она чуть не пропустила тот момент, когда в соседнем с дверью окне загорелся свет, а сама дверь приоткрылась, позволяя увидеть дородную тетку в застиранной ночной сорочке. Что удивительно — ту самую, которую Эйлин встретила в магазине. — Тобиас? Чего тебе? — удивленно произнесла она, разглядывая оперевшегося о косяк соседа. — Монстр, волк, он напал на меня, — говорить за другого человека было сложнее всего — но проведенная дома репетиция не прошла даром — осмотрев пришельца, соседка поверила и через пару минут вернулась с бинтом и заживляющей мазью. И, что самое главное, она полностью открыла дверь, желая помочь Тобиасу зайти. Как же хорошо быть волком — после долгого сидения в засаде ноги слушались Эйлин так же прекрасно, позволяя одним молниеносным движением добраться до двери, вцепиться в ногу женщины и поволочь ее во все те же кусты. Тобиасу был выдан приказ закрыть дверь — не хватало еще, чтобы выбежали домочадцы этой женщины. Дотащив тушу на предполагаемое «место преступления», Эйлин громко и протяжно завыла — полная луна этому способствовала — и начался следующий этап комедии: сдай своего мужа полицейским так, чтобы он не сел. Впрочем, как оказалась, о переходе к следующему шагу Эйлин подумала рано — тетка явно не жаждала уготованной ей участи и активно сопротивлялась, пытаясь вывернуться и встать. Женщине пришлось даже придавить ее лапой и чуть прикусить — это, к счастью, подействовало неплохо, и вновь стало тихо, хоть и ненадолго. Зазвучали выстрелы, послышался рокот мотора, и Эйлин поняла, что пора бы бежать. Укусив напоследок Тобиаса за ногу, от чего тот взвыл — она ломанулась сквозь кусты, петляя и изо всех сил стараясь оторваться от полиции. Ускользая от преследователей, Эйлин едва успела отдать Тобиасу приказ не сопротивляться при аресте и отрицать свою вину. Сама же она, покружив по городку и притворившись, что удрала в лес, в жидких предрассветных сумерках добралась до дома, где так и легла на полу — больше двенадцати часов без еды, бессонная ночь и два превращения в волка и обратно давали о себе знать — едва лапы снова стали ногами, а количество адреналина в крови уменьшилось, женщина заснула.

***

Очнулась она от резкого запаха и первым делом увидела не Северуса, которого просила себя разбудить до начала всей эпопеи, а незнакомого высокого, с проседью, мужчину. Судя по белому халату, тот был врачом. — Миссис Снейп? — спокойно произнес он, и стало понятно, что явился он сюда по ее душу. — Да, Эйлин Снейп, — как можно более спокойно постаралась подтвердить ведьма, но получилось, судя по всему, очень плохо — голос оказался хриплым, и каждое слово удавалось выдавить с трудом. После того, как полицейский принес ей стакан воды и они с медиком помогли подняться и сесть на диван, дело пошло явно лучше. Кроме врача и помогавшего ему полицейского в доме обнаружилось еще двое — они осматривали дом на предмет улик. Северуса же нигде не было видно. — Миссис Снейп, вы являетесь потерпевшей по делу о нападениях волка, а потому мы бы хотели, чтобы вы проехали в участок и дали показания по этому поводу. Эйлин вздохнула. Это было ожидаемо. Хорошо одно — потерпевшая — это не подозреваемая. Теперь главное, чтобы все так и осталось. О том, что может не удаться вытащить Тобиаса, женщина уже не переживала — еще во время погони в голову вдруг пришла мысль, что в случае попадания Тобиаса в тюрьму жилплощадь окажется в полном ее распоряжении. И кто же будет против, если она вдруг продаст этот дивный домик? В участке выяснилось, что полицейские себе картину представили не совсем так, как мечталось Эйлин. Она-то хотела, чтобы Тобиаса обвинили в попытке изнасилования. В этом была бы какая-то справедливость, а соседка легко бы подтвердила идею — характер у той был явно скандальный. Но, видимо, полицейские поняли все как-то по-другому и выдвинули мужу обвинение в преступной халатности. Якобы он держал дома опасную живность, но не уследил за ней, и та повадилась ночью выбираться из дома, загрызать собак и ранить женщин. В целом это мало что меняло — обвинение есть, Эйлин, едва поняв, к чему ведут полицейские, тут же начала поддакивать, рассказывая про подвал в доме, где муж собачку и прятал. Самым сложным моментом — и женщина не боялась себе в этом признаться — стала встреча с оклеветанным мужем. Как и ожидалось, в трезвом виде тот был тих и кроток, с ужасом глядя на обвиняющую его во всех смертных грехах жену. На мгновение ей стало даже жалко его так подставлять — но потом вспомнились стальные пальцы, прижимающие ее к столешнице, и всякая жалость исчезла. Домой Эйлин вернулась сама и наконец смогла поесть — в участке ей лишь заварили чаю, а потому голова уже кружилась от жуткого голода. За едой ее застал Северус, прибежавший домой хмурым, растрепанным и в драной куртке. Рассказывать, где пропадал и что случилось, мальчишка отказался, и Эйлин, видя подобный протест, предпочла не настаивать, лишь накормила обедом и отправилась зашивать куртку. Ребенок же вновь взялся рассматривать картинки в учебнике по зельям за четвертый курс. Казалось, повторялась картина предыдущего дня, за одним лишь исключением — к вечеру никто так и не заявился, и Эйлин решила провести передышку с пользой, взяв учебники по чарам. Искомое нашлось в книге за шестой курс. — Петелька справо налево и… — проговорив на всякий случай движение, Эйлин сосредоточилась, первое заклинание всегда произносить страшно. — Конфундус! Ничего не произошло. Женщина вздохнула и попробовала еще раз. Результат появился только раза с тридцатого, когда Эйлин уже начала отчаиваться. Луч получился слабенький, зато луч, появившийся из палочки, соответствовал описанному в учебнике: едва заметный, синеватый. — А что делает это заклинание? — спросил Северус, когда у ведьмы получилось еще несколько раз. — Сбивает с толку. Может потребоваться через пару дней, — чуть рассеянно произнесла Эйлин. Даже превратившись в волка и использовав зелье на муже, она никак не могла полностью поверить, что настоящая ведьма. Первое же самостоятельно выученное заклинание грело душу. Впрочем, стоило заняться ребенком — потому что Эйлин с трудом себе представляла, кем можно вырасти в обстановке, когда твоя мама-ведьма с помощью зелий удерживает в подчинении отца-алкоголика. Уж точно не милым, добрым и понимающим человеком. А ведь мальчишка был, в сущности, очень хорошим — не безобразничал, за обманом пока замечен не был, да и интересовался зельеварением этим своим. Едва взглянув на сына, Эйлин автоматически поморщилась и выдала: — Не сутулься! — окрик был грозным и недовольным и предназначался обычно особо нерадивым девчонкам. Северуса он, кажется, немало напугал. Не ожидал он от мамы чего-то подобного, явно не ожидал. Выпрямился, конечно, но ощутимо сжался. Эйлин вздохнула и поняла, что тут нужен другой подход. — Если будешь ходить сгорбившись, будешь очень некрасивым. «Не то, правда, что ты сейчас красавец», — как-то запоздало подумала она, разглядывая слишком длинные, неровно постриженные и нерасчесанные волосы, бледную кожу, покрывшуюся от постоянного пребывания на улице неровным красноватым загаром, и мешковатую одежду. Ребенок выглядел даже не некрасивым от природы — такие маленькие, они еще все даже если не красивые, то миленькие — а очень запущенным. Вот и появился ответ, кем может вырасти ребенок в такой семье. Из раздумий Эйлин вырвал сам мальчишка. — А как быть красивым? Женщина многое могла бы рассказать в ответ на этот вопрос, только вот была проблема — почти все ее познания относились к разделу «как быть красивОЙ». О мужской же красоте в чисто женском коллективе хоть и говорили, но уже как о данности: этот — красивый, а этот — чучело немытое, зачем ты с ним встречаешься? Впрочем, банальная аккуратность еще никому не вредила. — Ну, надо подстричь волосы и причесать их, — вспомнив, что первым пришло ей на ум, когда она оглядела мальчишку, заявила Эйлин. — А ведь мы можем сейчас постричь? — Северус посмотрел на маму так умоляюще, даже учебник по зельям в сторону отложил. Эйлин лишь вздохнула. За поведением ребенка, внезапно озаботившегося своей красотой, что-то явно крылось. Но спрашивать сейчас — бесперспективно, уж лучше сначала настроить к себе положительно, исполнив просьбу. — Ну пойдем стричься, если хочешь, — усмехнулась женщина, тоже откладывая учебник. Ножницы нашлись, внезапно для Эйлин, привыкшей хранить их на кухне, в ванной. А вот расчески, которая, по ее мнению, как раз должна была быть где-то в ванной, там, наоборот, не нашлось. Северус тут же был озадачен ее поисками, а сама Эйлин решила заглянуть в комнату мальчишки — уж больно странно тот себя вел. Быстрая ревизия шкафа показала, что надетый на мальчишку комплект одежды — чуть ли не самый лучший. В целом же подбор одежды был каким-то странным. Покупай нынешняя Эйлин сама одежду ребенку возраста сына, то остановилась бы на крепких джинсах темно-синего цвета, темного же оттенка кроссовках и футболках с какими-нибудь машинками или самолетиками, в зависимости от увлечений мальчишки. Но что бы она точно не стала делать — это одевать его в девчачьи блузки. Новая Эйлин, по крайней мере, кружевные манжеты и воротничок на мальчике представляла слабо. Точно так же, как и шортики, больше всего напомнившие ведьме одеяние Леонова из советского «Обыкновенного чуда». Кажется, мальчишка тоже стеснялся своей одежды, а потому занашивал до дыр один-единственный не слишком подходящий по размеру костюм. 
Поставив себе заметку разобраться с одеждой ребенка позже, Эйлин отправилась вниз, откуда Северус уже кричал, что расческу нашел. Прихватив по пути табуретку и торжественно водрузив ее в ванну, женщина усадила на нее Северуса лицом в стену и начала расчесывать. Волосы у него оказались просто замечательными — густыми и мягкими, черными-черными, будь еще волнистыми, Эйлин бы тут же поклялась, что у мальчишки есть испанская кровь. Нельзя сказать, что раньше у нее было много практики в стрижке, но, по мнению женщины, получилось довольно мило — по крайней мере, ребенок выглядел гораздо опрятнее. Северус новой прическе был, кажется, тоже рад — по крайней мере, постоянно щупал волосы во время ужина, будто не веря, что они действительно теперь короткие. Ближе к ночи Эйлин решила пролистать и остальные учебники — не только чары и зелья. Честно говоря, особых надежд на них у женщины не было: ни слово «руны», ни слово «нумерология» не звучали достаточно волшебно, чтобы гарантировать подспорье в ее нелегких делах. Тем не менее суд над Тобиасом могли назначить уже на этой неделе — а значит, надо было подготовиться к приему муженька дома. Нумерология оказалась математикой, отчего была нещадно отшвырнута прочь. Стать ведьмой, чтобы снова учить математику, которую она и так еле сдала в свое время? Ну уж, увольте, на это она точно не подписывалась! Потому вся надежда оставалась на руны — вдруг там найдется что-то интересное? По оглавлению книги стало понятно, что руны — это скорее даже не магия, а иностранный язык. Вводная статья к учебнику третьего курса объяснила больше. «Как вам известно, большинство вербальных формул заклинаний пришло из латыни и было создано на юге Европы в период раннего средневековья. Уже во времена династии Каролингов простейшие заклинания произносились в повседневной жизни на латыни. Это способствовало интеграции внутри империи и поддерживалось и поощрялось властью. Так, после завоевания саксов в десятых годах девятого века и их обращения в христианство там начали использоваться заклинания в привычном вам трехкомпонентном виде: желание-жест-вербальная формула. Но маги жили на этих землях и до франкских завоеваний и говорили на древних формах нынешних германских языков. В отличие от романских языков, долго считавшихся просторечными, разговорными вариантами латыни, германские языки разделились на континентальную и скандинавскую группы еще в пятом веке, постепенно утрачивая возможность взаимного понимания. Тем не менее тесные торговые связи заставляли искать пути передачи информации несмотря на сложности понимания устной речи. Потому и в континентальной части Европы было принято решение вернуться к активно используемым в Скандинавии рунам. По одной из версий происхождения, слово «руна» было образовано от древнегерманского корня «run», означавшего «тайна». Таким образом…» Эйлин вздохнула и с ужасом посмотрела на страницу. Франки, саксы, языковые группы, вербальные формулы — уже от введения у нее пухла голова. «Видимо, учеба всегда занудная, вне зависимости от того, учишься ты магии или физике», — с некоторым разочарованием подумала женщина, перелистывая страницу. Там сияла и в буквальном смысле переливалась разными цветами рамочка. Еще по школе Эйлин знала — вот оно, самое главное, что обязательно спросят. Не прогадала и на этот раз. «1. Рунная магия всегда невербальная и беспалочковая. 2. В рунной магии всегда присутствует графическая составляющая. 3. Рунная магия существует в двукомпонентном виде: желание-рунная цепочка.» Дальше разбиралась простейшая рунная цепочка: состоящие из ломаных линий буквы, начерченные между двух горизонтальных полосок. В учебнике обещали, что данная рунная цепочка легко запрет любую дверь. Пробежав глазами значения всех букв надписи и того, как именно они составляют слова, Эйлин наконец нашла желаемое: внизу страницы было первое в учебнике практическое задание. «Задание 1: Загните края листа к центру и начертите на створках рунную цепочку.» Листок и ручка нашлись быстро, и в течение следующих пяти минут Эйлин усиленно корпела над записью. Получилось красиво, но совершенно бестолково — створки открывались точно так же, как и до этого. Вторая написанная рунная цепочка тоже не дала результата, и ведьма полезла обратно в объяснения. Оказалось, чертить надо было не на какой-то одной из створок, а ровно посередине, чтобы половина надписи — на одной, а половина — на другой. Тут дело пошло на лад, и третья бумажка даже не собиралась открываться. Веселья ради Эйлин попробовала разрезать створку с написанной рунной цепочкой из своей первой попытки. Резалась бумага легко — но вот уже разделенные листы сцеплялись намертво, и сколько Эйлин ни пыталась, так и не смогла их раздвинуть. Рунная магия давалась женщине явно легче, чем обычные чары, да и зубрить ломаные буквы было веселее, чем запоминать долготу гласных и ударения в словах.

***

Суд над Тобиасом действительно назначили достаточно быстро. И с каждым днем, с каждым посещением участка, встречей с мужем или просто взглядом на дом соседки Эйлин все больше понимала, насколько бесчестно она поступает. Тогда, вечером, от злости и обиды ей хотелось сделать хоть что-то, хоть как-то наказать обидчика. Теперь же приходило осознание. Она чуть не загрызла одну женщину, ранила другую и оклеветала человека, обвинив его в собственных преступлениях. Нет, это был далеко не первый раз, когда женщина перекладывала вину на другого, но одно дело — забытые документы для соревнования или нагло взятые из общего холодильника и сожранные сласти, и совсем другое — преступление. Нет, она никогда не была паинькой. И видела не слишком приятные и законные вещи, хоть Эйлин всегда хватало ума самой в этом не участвовать. И тем не менее мелкие, да и не слишком мелкие правонарушения — это не нанесение телесных повреждений. В раздумьях и терзаниях совести женщина однажды наведалась к обеим пострадавшим: и к миссис Флюм, и к соседке. И если первая встретила ее сочувственно и бодро — женщина шла на поправку и сожалела, что кто-то еще подвергся нападению, то вторая буквально наорала на женщину. — Пришла за мужа просить? — заявила она с порога, держась за пострадавший бок. — Я его, стервеца, обязательно засажу, так и знай! Он меня со своей собакой чуть жизни не лишил, паразит! Пусть преступник получит по заслугам. Уверения Эйлин, что она хотела просто посочувствовать и спросить, чем можно помочь, соседка пропустила мимо ушей, лишь презрительно глянув на Эйлин и захлопнув дверь. И почему-то именно эта встреча еще больше поколебала уверенность Эйлин в себе. Могло ли дело быть в том, что на миссис Флюм она напала бессознательно, а на соседку — уже полностью контролируя волка? Наверно. Тем не менее желание как-то помочь Тобиасу все больше крепло. Конечно, о признании и речи быть не могло — ей бы просто не поверили, а в сумасшедший дом не хотелось еще больше, чем в тюрьму. Идеальным вариантом было бы, если бы все сошло на тормозах, будто и не случалось никаких нападений. Но вот как это провернуть, Эйлин еще не совсем понимала. Между тем она почти целыми днями просиживала за изучением магии. Сосредоточиться Эйлин решила на чарах и рунах, ведь они, в отличие от нумерологии, давали мгновенный результат, и для них, в отличие от зелий, не требовалось докупать дополнительные материалы. Впрочем, в последнем факте женщина все же кривила душой — у Эйлин, как у потомственного зельевара, не могло не быть припасено определенное количество ингредиентов. Другое дело, что тратить их казалось страшно. Да и ни одного действительно простого зелья ни в учебнике, ни в блокнотах, исписанных мелкими круглыми буковками, найти так и не удалось. Зато в сундуке, стоящем в комнате Северуса под кроватью — не слишком прошлая Эйлин умела прятать вещи — нашлось еще множество странных вещей. Прежде всего — несколько черных и один синий плащ, которые сын обозвал мантиями. Некоторые из них были с капюшонами, некоторые — без, парочка была украшена вышивкой, но в целом, по мнению нынешней Эйлин, любая из этих мантий смотрелась крайне комично. Если еще вспомнить про наличие парочки остроконечных шляп, то думать о магической моде становилось и вовсе страшно. Северус же, наоборот, смотрел на одежку вдохновенно и тут же начал снова спрашивать мать про Хогвартс. И хоть Эйлин уже поняла, что она этот Хогвартс якобы закончила, но легче и понятнее от этого не становилось. Кроме одежды в сундуке нашлось еще несколько разнообразных котлов, черпаки, ложечки, весы, сложенный телескоп, ворох исписанных листов плотной желтоватой бумаги и самая большая ценность — две тетради в кожаных обложках. В отличие от предыдущей, принесенной Северусом, они выглядели гораздо массивнее и представляли собой чаты. По крайней мере, такое впечатление создалось у Эйлин. Конечно, надо было сделать поправку на другой стиль исполнения и отличные возможности — в блокнотах с равным успехом можно было и писать, и рисовать, почерк временами мог быть неразборчивым, да и не было конкретного времени сообщения, помечалась лишь дата — как поняла женщина, в начале каждого конкретного дня. Первый шок ведьма испытала, прочитав имя на обложках — Эйлин Принц. Подавив мысль о том, что она, оказывается, королевского рода, и решив, что принцессы все же не живут в полуразваленных хатах на окраине рабочих поселков, она просто решила, что это, видимо, такая фамилия.