Глава 5
26 октября 2018 г., 06:34
Часы на стене только отбили полночь, а альфа, глава Корвуса, продолжал сидеть в своем кабинете и крутить в руке наполовину пустой бокал с янтарной жидкостью. Он пришел в ярость от слов Грэхэма. Больших усилий стоило удержать себя и не помчаться разбивать наглую физиономию Деймоса, который посмел снова покалечить его Брана. ЕГО Брана. Глухое рычание внутреннего зверя продолжало терзать слух, не помогал унять бешенство даже протосский алкоголь, один из самых крепких, надо заметить.
Он заходил в комнату брата и увиденное ему не понравилось, несмотря на то, что кровоподтеки под глазами были небольшие На носу красовался аккуратный пластырь, а при должной помощи и синяки сойдут через два дня. Альфа допил одном глотком содержимое своего стакана и с громким стуком опустил на стол, сразу потянувшись за бутылкой. Как раз вовремя. Через два дня им следует присутствовать на первых поминках на кладбище. Малик осушил еще один стакан и захмелевшим взглядом уставился на бутылку.
С Мойрой нужно что-то делать. Деймос не отстанет так просто, и это…разочаровывало. Его брат наконец оказался дома, в непосредственной близости, и больше нет нужды оглядываться на двери, покорно опускать голову при отцах и делать вид, что не хочешь разложить младшего брата на первой попавшейся горизонтальной, вертикальной или наклонной поверхности. Сейчас Малик чувствовал себя свободным, в праве распоряжаться Браном по своему усмотрению. И ему не терпелось продолжить начатое.
Только вот теперь он потеряет драгоценные дни сладостного секса с омегой из-за поганой выходки Дюка! Альфа грохнул кулаком по столу, приправив свое действие приглушенным рычанием. Член стоял колом, уверенно натягивая брюки и непреклонно склоняя мысли в единственное русло. Малик хотел наплевать на состояние Брана, войти в комнату и по-хозяйски, со вкусом его отыметь. Пометить, наконец, своей силой, своим присутствием. Кабинет топили волны гнева, похоти и раздражения. Воздух потяжелел настолько, что ощущался едва ли не физически, но альфа лишь плеснул себе еще протосского пойла. Если он не упьется сейчас вусмерть, то точно окажется в спальне брата. Но его извращенное чувство любви нашептывало оставить его хотя бы сегодня.
Бран не видел Малика неделю. Грэхэм сказал, что глава должен был уехать на дальний полигон, но сегодня к вечеру вернется, ведь завтра они едут на кладбище.
Бран вторые сутки не мог выйти за пределы дома, шатаясь по комнатам и повсюду натыкаясь на вышколенного Грэхэма, словно этот альфа способен находиться в нескольких местах одновременно. Цепкий холодный и постоянно подозрительный взгляд слуги немного пугал Брана, ему казалось, что эти пронзительные глаза забираются ему под кожу. Охрана была расставлена по всему периметру дома — выходы, окна. Малик предусмотрел все.
Единственным человеком, скрашивающим его пребывание в собственном доме, был Харуки. Мальчишка в свои небольшие перерывы старательно развлекал молодого господина рассказами, новостями и просто историями из их прошлой жизни. Все остальное время омега бродил по особняку, пытаясь в нем узнать свое прошлое и что-то родное.
Но Малик, словно специально, стремился все переделать, изменить. И пока еще нетронутой оставалась его комната и спальня родителей. Бран прятался там. Он запирался в родительской спальне и пытался надышаться забытым за два с небольшим года воздухом, запахом родителей.
Что нужно детям? Что нужно всем нам? Ощущение спокойствия и защищенности, любви. Бран зарывался с головой под отцовское одеяло, вспоминая, как они маленькими прятались тут, между теплых родных тел отцов, когда на улице грохотала гроза или им снились кошмары. Как папа ласково касался ладонью маленьких голов, поглаживая, успокаивая. Как отцы целовали им макушки, желая «доброй ночи», как они были счастливы на каждом треклятом фото, что все еще присутствуют здесь. Из глаз Брана текли слезы. Горькие, одинокие. Воспоминания немилосердно наносили новые раны, разрезая пласт за пластом, слой за слоем его несозревшее, неготовое к подобному сознание. Боль давила сердце, и он оплакивал потерянное, ушедшее… Семью.
Все еще хотелось кричать, срывая голос от горя, биться грудью о каменную реальность, сбивая в кровь кулаки. Хотелось…чтобы все оказалось неправдой. Страшным сном. Хотелось…проснуться. Проснуться и вбежать в спальню родителей, броситься на кровать и почувствовать папины руки на своих волосах, подлезть к нему под бок, обнять, уткнуться в живот лицом, вдохнуть знакомый с детства запах, услышать так необходимый голос, ощутить привычный, мягкий, успокаивающий поцелуй. Только вот…тоска скручивала все сильнее, окуная в темноту и холод опустевшей комнаты.
***
Снег белым полотном укрывал кладбищенское поле. Невысокие однотипные столбики с именами и датами смерти не придавали этому месту ни красоты, ни уникальности. Даже ярко-голубое небо, смотрящее на них свысока, и колючее январское солнце не могли спасти эту мрачную унылую картину. Блики снега казались неестественными, скрип его под ногами — насмешливым, словно снегу было известно то, что неведомо другим. Бран медленно шел за братом, ступая след в след. На нем было одето плотное черное пальто с поднятым воротником, поверх которого был намотан белый шарф. Омега прятал лицо в плотную вязку шарфа, не хотелось демонстрировать пластырь на носу, хорошо еще, что небольшие синяки, «украсившие» его глаза, уже сошли. Руки Бран спрятал в глубоких карманах: несмотря на кажущуюся хорошей погоду, мороз уверенно цеплялся к открытым участкам кожи. Бран не любил зиму. Очки запотевали, примерзали к лицу, ну кому такое понравиться? Бран стоял у небольших надгробий и не мог выдавить ни слезинки, все осталось в родительской спальне. Странное чувство отрешенности сейчас во всю развернуло в омеге свои крылья, и не сказать, чтобы он был против. Среди приглушенных голосов собравшихся, под тяжелым, голодным взглядом брата, окруженный сплошь фарсом и наигранностью, что аж тошно, он был рад этому удивительному нелепому чувству, которое не должен испытывать скорбящий. Не должен, но испытывал. Все закончилось так же, как и началось. Словно впав в летаргический сон, омега опомнился, только когда рука Малика сильно сжала локоть, отводя от могил. «Конец», — отстраненно подумал Бран, следуя немому приказу. Только оказавшись в машине, он осознал, насколько замерз. Зябко поежившись, он передернул плечами, голова склонилась немного набок и взгляд устремился в окно, на россыпи белых холодных бриллиантов, беспрерывным полотном преследовавших машину. «Далее обед», — мигнуло в сознании, и от осознания информации захотелось зажмуриться, скрыться от всех. Захотелось домой. Они возвращались домой. Часы показывали шесть вечера, на дорогах было полно машин. Бран продолжал бездумно пялиться в окно, не замечая раздраженный звериный взгляд собственного брата. В душе закручивалась пустота. Наверное, сегодня, стоя над черными осколками надгробий, он проникся правдой — родителей больше нет. Это было не так, как дома, когда он убеждал себя в том, что они просто уехали и обязательно вернутся. Родители не могли оставить его одного, просто не могли. Они войдут с минуты на минуту в собственную спальню, отец по обыкновению опуститься в кресло, прикрыв на несколько секунд глаза, а потом избавит его от тревог, ведь он всемогущий глава Корвуса. Теперь же в душе крутился черный вихрь, поселившийся там, где была семья. Бран бросил взгляд на молчаливого Малика: альфа не отрываясь следил за ним. «Плохо», — отметил про себя омега. Брат действительно смотрел на него, как в прошлый раз. Неприятный холодок коснулся спины, и омега зябко поежился, вызвав у альфы на губах снисходительную улыбку.***
Стоило только машине остановиться, как Бран первым выскочил на улицу и быстрым шагом ринулся к двери, старательно скрывая нервозность. Альфу такое очевидное поведение только позабавило. «Бежать. Бежать», — мысленно подгонял себя Бран, тенью проскользнув мимо Грэхэма. До лестницы омега дойти не успел, сильная рука схватила его за запястье, останавливая. — Проводить, Бран? — голос Малика звучал спокойно, а на лице застыло странное выражение. Омега незаметно вздрогнул. — Я…я устал, — пальцы мгновенно заледенели. Малик прожигал его взглядом, вселяя в душу страх. — М-можно… Договорить ему не дали. Альфа рывком притянул омегу к себе и накрыл его губы своими. Бран уперся руками в плечи брата, пытался отвернуться, что-то возмущенно шипел, но альфа не обращал никакого внимания на попытки избежать его, Малика, навязчивого внимания. В голове Малика бился пульс, отдаваясь такими же гулкими ударами в паху. Близость младшего брата сводила его с ума, а отсутствие дома последние два дня высушило последние капли разума. Зверь жаждал почувствовать омегу и подчинить его себе. — Не надо, прошу, — взмолился Бран, выпутываясь из рук Малика, чьи губы продолжали охоту за мягкими губами омеги, оставляли влажные поцелуи на его щеках, подбородке, скулах. — Не надо… Руки альфы зарылись под пальто, быстро его расстегивая и сбрасывая на пол. Бран задрожал. Мужские ладони накрыли поясницу, огладили спину. Бран уже вовсю топтался по ногам брата, отчего Малик раздраженно шипел, но не выпускал омегу из рук. Ладони альфы нырнули под пояс брюк, вцепились в край рубашки, выдергивая ее наружу. — Малик! — омега дернулся особенно резко, со всей силы наступив на ногу альфе, и побежал, подгоняемый страхом и угрожающим рычанием старшего брата. Пальцы схватились за дверную ручку родительской спальни, как самой ближайшей комнаты. Дверь хлопнула прямо перед носом Малика, а Бран трясущимися руками пытался справиться с замком. Страх перед братом, перед тем, кого он видел перед собой и не узнавал, пускал отвратительные волны дрожи по хрупкому телу. Бран никак не мог защелкнуть замок, альфа удерживал дверь, дергая ее на себя и костеря Брана последними словами. — Я вышибу эту чертову дверь, и ты пожалеешь, Бран! — доносилось до омеги между руганью. Вот только замок никак не поддавался, а сил удерживать дверь практически не осталось. Дверная ручка в вспотевших трясущихся ладонях выскользнула, и в следующую секунду дверь, жалобно скрипнув, с грохотом ударилась о стену от сильного толчка. Взбешенный Малик предстал перед братом в дверном проеме. Омега попятился, стискивая зубы. Больше Брану не дали сделать и шагу. Малик залепил ему оглушительную пощечину. Да такую, что голова дернулась, как на ниточках. Очки слетели на пол, а длинные черные волосы упали на лицо. Бран поднял на брата ошеломленный взгляд и тут же получил еще один удар по лицу, который сбил его с ног. Омега что-то пискнул, упал у кровати и прижал к пострадавшей щеке свою похолодевшую ладонь. Ноздри альфы угрожающе раздувались, словно у дикого зверя, а глаза горели животным алчным желанием. Альфа схватил Брана за края его белой рубашки, поднимая омегу и выдергивая ткань из-за пояса. Омега, уговаривающий себя не злить брата, постараться поговорить, найти выход из сложившейся ситуации, явственно понимал сейчас всю абсурдность своих мыслей — «О, мертвые боги, какой же он еще ребенок!» Их бредовость становилась очевидной перед напором не просто мужчины, самца, но единокровного брата. Бран попытался вывернуться, ударить в ответ, но в итоге его грубо швырнули на родительскую кровать. Падая, он зацепил ногой прикроватный комод со светильником. Покачнувшись, пузатая фарфоровая ночная лампа со светлым матовым абажуром упала на пол, издав однозначный звук. Малик набросился на омегу, одним резким движением разрывая рубашку. Треск ткани ворвался в опьяненный альфий мозг очередной волной возбуждения. А для Брана этот звук был сродни порванным нервам. — Нет! — рука альфы легла на рот омеги, плотно затыкая его, и со всей силы вжимая в кровать. На лице Брана застыл ужас. «НЕТ! Не может быть!» — Хорошо, что ты выбрал их спальню, — прошипел Брану Малик перекошенным лицом. — Пусть они увидят, как я тебя отлюблю. Слова пронзили сердце омеги. Бран уперся в альфу ладонями, силясь оттолкнуть. Но разгоряченного, взбешенного Малика уже было не остановить. — Пусть отец смотрит! Пусть смотрит! Он думал спрятать тебя от меня?! Идиот! Законченный идиот! — рычал Малик, сдирая остатки одежды с Брана. Бран не слушал Малика, все, чего он хотел, это сбросить затыкающую его ладонь и выбежать из этого дома, из своего когда-то дома. Ситуация откровенно пугала, поэтому он яростно продолжал сопротивляться и даже попытался укусить альфу, но получил звонкую пощечину в ответ. Справедливости ради нужно отметить, что у Малика была тяжелая рука, и каждая пощечина — хвала мертвым богам, что всего лишь пощечина — вырывала Брана из реальности на несколько секунд. На запястьях омеги уже наливались синяки, с такой силой Малик сжимал их и выкручивал. Брану казалось, еще немного, и кость под напором такой ласки треснет. На миг он подумал, что, возможно, так было бы лучше. Он бы сломался и перестал быть всем нужен. Перестал быть… Альфа оставлял болезненные засосы на коже Брана. — Маленький мой… — шептал альфа, впиваясь до синяков в плоть Брана, — вкусный, как я и представлял… Влажный… Любимой мой братик… Шепот, который изредка врывался в скованный страхом разум Брана, превращал сознание в решето, и реальность казалась еще гаже, чем была. Резко развернув омегу на живот, Малик нажал на лопатки Брана, придавливая его к простыням. Малик не ожидал от Брана толчка ногой в живот, поэтому неожиданно отстранился от омеги, позволяя брату отползти немного и даже потянуться за второй лампой, которая стояла с противоположной стороны кровати. Альфа оскалился и схватил Брана за икры, но омега стал вырываться пуще прежнего, спасая свою жизнь. Бран развернулся и даже вцепился зубами в так неаккуратно подставленную руку брата. Кожа альфы поддалась не сразу, первое, о чем успел подумать Бран, что он скорее сломает себе зубы, чем нанесет ощутимый вред. Но страх, переросший в панику, стер границы понимания ситуации. Бран боролся со старшим братом. Боролся так, как не смог там, в кинотеатре. Чувство гадливости к себе потом еще очень долго преследовало Брана, равно как и насмешки, и сочувствующие взгляды других омег. Хотя кто бы из них смог оказать сопротивление? Никто. Бран был в этом уверен. Когда в рот Брана просочился металлический привкус крови, омега отпрянул. Малик взвыл, хватаясь за укушенную руку. — Дрянь! — из раны явственно текла кровь. — Сученыш! — в гневе заорал альфа, автоматически нанося удар наотмашь. А затем еще и еще один. Дезориентированный Бран коснулся губ, провел по ним, оставляя на ладони красный след. А потом встретился взглядом с глазами Малика. Он отчетливо видел, как там, в провалах черных глаз, сыпется каменная крошка его монументального терпения, как ярость поднимает свои факелы, а верхняя губа угрожающе приподнялась, обнажая острый клык. Еще один удар в лицо отбросил Брана к краю кровати, он стукнулся плечами о комод, цепляя прикроватный светильник. Лампа слетела на пол, раскололась на куски, как и жизнь семьи Ламбер. Малик схватил брата за волосы и потянул на себя, перехватывая пытающуюся его оттолкнуть руку. — Нет! НЕТ! — закричал Бран и заехал альфе ногой в грудь. — Отстань! Малик зарычал яростнее, поливая младшего Ламбера проклятьями, а потом что было силы вдавил лицом в съехавшую от их возни на бок подушку. Ругань Брана заглушила подушка, но больше омегу испугало то, что дышать быстро становилось нечем. Воздух покидал легкие, и они начинали гореть, руки беспомощно шарили по кровати. Злость Малика выплескивалась ядовитыми словами и грубыми прикосновениями, а во все это вплеталась изуродованная братская любовь. — Неблагодарная дрянь! Я же все для тебя делал, сучонок! Все! Мерзкая тварь! Для тебя все! — рычал над головой альфа, сминая в руках нежную кожу. — Сомневаюсь, что ты так же сопротивлялся Дюка! — шипел альфа, вжимая голову Брана в подушку. — Шлюха! Шлюха! Малик отодрал Брана от кровати, когда тот уже затих, сломленный слабостью. Омега зашелся в приступе кашля, жадно хватая ртом воздух и пытаясь отстраниться, руки плетьми упали вдоль тела. Асфиксия немного остудила омегу, и Бран беспомощной куклой повис в руках альфы. Выгнув Брана некрасивой дугой, Малик намеренно вывихнул ему кисть, вырвав из затуманенного сознания омеги болезненный вскрик. Боль, проткнувшая руку, быстро понеслась дальше по рецепторам, застилая глаза и впиваясь в мозг. Бран заскулил и снопом упал на кровать. Как пальцы альфы подобрались к анусу, омега не заметил. Да и не смог бы. Только когда сразу два пальца Малика безжалостно вошли в него, растягивая, Бран понял — это «точка не возврата». Бран всхлипнул от неожиданности и слабо дернулся в попытке слезть с длинных пальцев, изучающих его внутри. Приглушенное страстное рычание альфы обдало жаром слух, омега зажмурился, прогоняя от себя причудливо искривленную реальность и въедающийся в кожу запах собственного брата. Запах грозы, шторма. Этот запах, оберегающий его с самого детства, превратился в ураган, уничтоживший его настоящее. Толчок оказался неожиданным и сильным. Тело пронзило раскаленным штырем. Глаза наполнились предательской влагой, и Бран до боли закусил губу, заставляя себя замолчать. Грубые толчки стали протыкать тело подобно набирающим обороты поршням. Смазки было ничтожно мало, и альфа насиловал его почти по-сухому. Расслабиться или отвлечься не получалось, в висках взрывалась переспевшими арбузами боль, являя миру свою развороченную сущность. Вцепившись зубами в собственный кулак, он тихо поскуливал от каждого удара в свое тело. Сил сопротивляться больше не осталось, а боль в кисти левой руки тягуче сверлила мозг. Единственное, что всплывало в раздробленном на куски собственным братом сознании: «Только не метку. Не надо метку. Пожалуйста…» Метку от родного брата он вряд ли бы вынес, а зубы все сильнее закусывали кулак, скрывая стоны. Бран хранил странное оцепенение, он закрывал и открывал глаза, будто прогоняя наваждение и совсем не замечая следов крови на собственных пальцах. По щекам катились обидные слезы, а каждое прикосновение Малика оставляло на коже яркий синяк или засос. Альфа наслаждался соитием, продолжая все яростнее терзать подмятое под себя тело. Малик, рассерженный таким отчаянным сопротивлением, недоумевал, едва сдерживая внутреннего зверя, чтобы не разорвать брата на куски. Почему его любимый маленький братик ведет себя так? Сопротивляется. Кусается. Вон какой след от зубов красуется на руке. А ведь он, Малик, только им и бредил, только его и представлял в своих объятиях. Бран превзошел все его ожидания. Даже в его воображении Бран был не настолько хорош, а эта игра в сопротивление… Малик плотоядно улыбнулся, по-хозяйски огладив красивую гладкую спину притихшего омеги. Он видел, как брат кусает собственный кулак, как на щеках появляется убегающая из-под прикрытых век влага. Его брат был красив. А метки в виде синяков и засосов только придавали ему еще большую притягательность. Даже покрасневшая от пощечин скула выглядела очаровательно. Альфа склонился и провел языком по так притягивающей его внимание щеке. Малику хотелось смотреть на Брана, касаться его, проникать внутрь, поглощать. Он сжал узкие бедра Брана, отмечая привлекательный контраст своих белых ладоней на смуглой коже младшего брата. Если бы только Бран не устроил весь этот цирк, а сразу отдался старшему брату, как послушный омега, их секс не напоминал бы сейчас изнасилование и вывихнутая кисть не простреливала бы болью, искажая любимое лицо. «Чему его только учили в этой дурацкой академии?! Где пресловутая покорность вышедших из ее стен омег?!» Малик толкался все резче, чувствуя приближение оргазма. Пальцы впились в ягодицы, слегка оцарапывая, дыхание стало низким и хриплым, ритм рваным. Толкнувшись особенно глубоко, Малик с рыком кончил, изливаясь внутрь брата и наваливаясь на него своей тушей. Лицом уткнувшись в загривок, альфа сделал несколько глубоких вдохов, наслаждаясь разлившимся по телу любимым с детства ароматом. Узел набухал, а Бран даже не шелохнулся, только зажмурился и стиснул зубы еще сильнее, превозмогая распирающую тело боль. Малик, до сего дня не позволявший себе подобной роскоши, с огромным удовольствием упивался новыми ощущениями, сцепкой с омегой. Опустившись за спину брата, Малик подтянул Брана к груди, почти нежно, аккуратно, и уткнулся ему в шею. Бран вздрогнул, горячее дыхание альфы обжигало, как и его легкие поцелуи. Это настолько не вписывалось в картину случившегося, настолько противоречило сотням сказанных обидных слов, грубым пальцам и ударам, что слезы покатились по щекам сами собой. От омерзения, гадливости. Сцепка превратилась в борьбу с собой, с высасывающей душу болью, с беспорядочными судорогами колючего удовольствия; вот только сил дать отпор не осталось. Бран был изначально в проигрышной ситуации — слабее альфы во всех отношениях. Он понимал, что эта борьба обернется во вред ему и только ему. Вот только… что-то внутри протестовало, не могло покорно опустить голову перед самцом, пускай и братом, и раздвинуть учтиво ноги. Как бы Бран ни обещал себе после первого применения силы Маликом сдаться, принять его, уступить, лишь бы не оказаться в лапах Мойры. А вышло вон как… Когда узел спал, Малик развернул Брана к себе лицом и стал покрывать его поцелуями. Бран чувствовал жар, исходящий от тела альфы, тому было мало. Глаза Бран не открывал, продолжая прятаться за закрытыми веками, чтобы не видеть похоть во взгляде Малика и не чувствовать ее. Член легко проник в уже использованное тело, и Малик принялся методично трахать его. Уже не требовалось удерживать Брана, обессиленного и вымотанного борьбой. Омега покорно лежал под ним, Маликом, и альфа даже проявил немного нежности, пожар злости и ярости был сбит, оставив только пылающие угли и расползающиеся вокруг маленькие, яркие, страстные язычки обманчиво теплого пламени. Он покрывал грудь Брана поцелуями, покусывал и зализывал крупные, как у всех омег, коричневатые твердые соски. Он почти ласково вгрызался в выступающие ключицы и посасывал нежную кожу за ушком брата. Вот только Бран продолжал грызть свой кулак, закрывать глаза, избегая его, Малика, взгляда и глухо постанывать, бережно отодвинув травмированную руку подальше. Второй секс прошел более гладко, что неудивительно. Теперь в заднице омеги не было сухо, и стенки охотнее принимали партнера. Вылизывая и покрывая поцелуями лицо Брана, альфа выдыхал пылкое: «Люблю тебя. Люблю, мой маленький». Но Брана совсем не грели эти слова, они утратили всякий смысл, превратившись в навязчивый зуд под кожей. Вторая сцепка прошла легче первой. Малик крепко прижимал его к груди, не позволяя сместиться ни на миллиметр. А потом омега услышал тихое сопение и ровное дыхание на своем затылке. Альфа, насытившись, уснул. А Бран продолжал неподвижно лежать, прижатый к теплой широкой груди, боясь шелохнуться. Ночь, заползшая в спальню, стояла на пороге сорванных дверей его души, рассматривая устлавшие пол щепки. Взгляд ее темных опороченных глаз не был ни осуждающим, ни сочувствующим. В немой улыбке изогнулся ее рот, а тонкая, как нить, бровь снисходительно приподнялась. Бран лежал и пялился в темноту комнаты, в ее причудливые тени, понимая, как на шее затягивается цепь. Цепь, которую он не видит, но чувствует ее тяжесть, а она, ночь, прикладывает к своим губам палец, призывая к тишине, словно ей противны его редкие слезы и внутренние крики, словно она знает то, что познать ему, Брану, не суждено. Изможденное сознание потребовало освободить его еще и от бессонной ночи. Веки медленно опустились сами собой, легкие больше не горели в сухом припадке, дыхание выравнивалось, и сон опутал его своей паутиной.
