Наша любовь — звезда

Говорят, требуется 30 дней на формирование привычки. Но через месяц после начала семестра мои отношения с Элио больше походят на наркозависимость, и я упиваюсь своей подчинённостью. Мы находим баланс, который удерживает нас строго в рамках ограничений реальности и в то же время отдаёт дань уважения давнему прошлому, которое связывает нас воедино. Для меня самые ценные — те моменты, когда общие воспоминания пересекаются с нашим настоящим. Мы бегаем по утрам, выпиваем вечером по пятницам после занятий или обедаем по-быстрому в студенческом клубе между ними. Посещаем футбольный матч в начале сентября, где сидим на трибуне с моими сыновьями посерёдке, как какая-то современная семья. Он приходит к нам домой на Рош Ха-шан и, войдя, целует Стеф в щёку, посылает мне смешливый взгляд поверх свечей, когда она произносит традиционные благословения, словно говоря — всё это только ради тебя. И если мы флиртуем друг с другом, это безобидный флирт. И если моё сердце бьётся чаще, когда я ловлю его взгляд, а он в ответ всего лишь улыбается, и напряжение уходит из его глаз, я говорю себе — это оттого, что мы никак не можем поверить, что получили дополнительное время; мы оба смирились с тем, что этого никогда не будет. Он быстро стал моим лучшим другом, и, несмотря на то, что непрестанное желание чего-то большего никогда не уходит полностью, я впервые за многие годы чувствую себя счастливым. Целым. Даже Стеф замечает это, решив не цепляться к моему продолжительному пребыванию с Элио в ущерб семье, и почти что поощряет меня. — Знаешь, — говорит она однажды вечером, стоя на кровати на коленях, — мне нравится, что ты так активно занимаешься бегом. — Да ну? — спрашиваю я. Её слова застают меня прямо посередине раздевания, поэтому я застываю в нелепой позе. Она хохочет так, как я давно не слышал. — Ну да, — она подползает к краю кровати и тянет меня к себе. Она целует меня, медленно, с желанием, как это бывало до того, как дети и монотонная жизнь превратили занятия любовью больше в долг, чем в подарок друг другу. Ложится на спину, ноги зазывно разведены. Я стаскиваю с неё простыню, и мой рот следует за её краем по обнажающейся коже. Ноги побриты до гладкости, волоски на лобке коротко подстрижены, пахнет сладким цветочным лосьоном и чем-то домашним. Она это планировала, будь то принимая душ после смены или в то время, когда я ещё находился в кабинете — заканчивал выставление оценок, прежде чем лечь спать. Не могу припомнить, когда мы в последний раз занимались любовью намеренно, а не по причине моего приставания к ней, полуспящей, при выключенном свете и максимум 10 минут. Сегодня всё по-другому. Когда я проскальзываю в неё двумя пальцами, она уже течёт, и мне это нравится. Мне нравится, как её тело плавится в оргазме, когда я прикасаюсь к ней, заполняю её. Это вселяет в меня уверенность: при всём том, что я утаиваю от жены, кто я и кого хочу, я ещё способен заставить её кончить. Мы не предохранялись с тех пор, как родился Джейк — запланированное кесарево дало возможность одновременно перевязать жене трубы. Выбор само собой разумеющийся. Когда я проникаю в неё, она визгливо стонет мне в ухо, но вместо того, чтобы возбудить, этот стон заставляет меня почувствовать неловкость, таким излишне напускным и театральным он звучит. Как будто какой-то друг подсказал ей, как следует вести себя, когда трахаешься с мужем. Хотел бы я, чтобы она это прекратила. — Я люблю тебя, Оливер, — задыхаясь и разрумянившись, шепчет она. В ответ на толчок коленом я отвечаю тем же и кончаю, а в ушах — звук прерывистого дыхания Элио, бегущего утром подле меня. ***** Каждый год во время традиционной университетской встречи выпускников ректор университета устраивает у себя в особняке приём для преподавателей и сотрудников. Этот жест благодарности в адрес факультета с шампанским в хрустальных бокалах и претенциозными смокингами, которые только для подобного и надевались, напоминает мне, что в наших кругах соискателей не принимают лишь от нужды в оных, а флёр избранности спускается из верхних кругов до самого низа. По этой самой причине меня никогда не допустили бы до занимаемой сейчас должности — как студента, которому приходилось довольствоваться Гарвардом. Позор. Я присутствовал на этом рауте лишь пару раз за всё время пребывания здесь, но когда Элио спросил, собираюсь ли я, убеждаю Стеф надеть платье, которое требует каблуков, и вечером предоставить сыновей самим себе, сам же облачаюсь в новейший костюм (в котором, позволю себе заметить, выгляжу не так уж плохо) и отвечаю «да» на приглашение. Пока мы добираемся, Стеф волнуется насчёт причёски. Это что-то, из-за чего она чуть не застряла в ванной на веки вечные, что-то, что вызвало в нашем доме, полном мужчин, многочисленные закатывания глаз и кучу сдавленных смешков. — Всё прекрасно, — заверяю я. — Прекрасно? Не будь слишком уж льстив, Казанова, — отвечает она, смеясь. Мы в добром расположении духа; я наклоняюсь и целую жену в макушку, что лишь заставляет её неодобрительно цыкнуть на меня и беспокойно поправить волосы. Стеф тут же видит каких-то друзей, жён коллег, которых у нас вряд ли есть шанс когда-нибудь увидеть, и в считанные секунды исчезает. Я окидываю взглядом комнату. Фуршетный стол с пирамидами декадентски крохотных закусок. Инструментальный джазовый ансамбль в углу. Бесплатный бар. Я направляюсь прямо туда. С бокалом в руке я изучаю море тёмных костюмов и длинных платьев, ища Элио. Нахожу его неподалёку болтающим с молодым профессором с кафедры драматургии. Чёрный костюм великолепно сшит, элегантен и подчёркивает достоинства его фигуры. Галстука нет, и распахнутый ворот оттеняет длинную шею. Сколько часов я посвятил поклонению этому горлу, как в фантазиях, так и в жизни? Что-то в том, как он стоит, словно готовый напасть хищник, — наклонясь вперёд, опираясь локтями на высокий коктейльный столик так, что лопатки образуют дугу, — напоминает мне юного Элио. Итальянского Элио. Восторженная жестикуляция, свободные, почти ничем не сдерживаемые движения. Но взгляд решителен, губы сжаты в еле наметившейся улыбке. Он смотрит в глаза собеседнице, полностью владея её вниманием. Тогда-то меня и осеняет: Элио флиртует. Я возвращаюсь к бару и заказываю ещё выпить. К такому я совершенно не готов. У меня всегда присутствовало некое абстрактное представление об Элио с кем-то другим, точно так же, как абстрактное понятие о размерах Вселенной, осознание её неизмеримости, — но не понимание подлинной её протяжённости. Постижение теоретическое, не практическое. Элио назначает свидание. Элио с кем-то спит. Элио влюбляется. В мужчину или женщину, неважно, — и то, и другое ввергает меня в безумие. Что само по себе звучит совершенно безумно, потому что до моей супруги-с-пятнадцатилетним-стажем лишь комнату пересечь. У меня нет ни права, ни причины ревновать. И всё же... Познакомил бы меня Элио с новым гипотетическим любовником? Пригласили бы мы их на ужин? Затем, пока Стеф развлекала бы его или её в другой комнате, загнал бы Элио меня в угол, чтобы с волнением в глазах интересоваться, как они мне? Хотел бы моего одобрения? Советовался бы, что делать, когда те временами становятся грубыми? Буду ли я утешать Элио, когда воображаемая любовь разобьёт ему сердце? Стану ли я завидовать этой особе? Или она мне понравится? Отзову ли я её в сторонку и скажу ли: если ты действительно хочешь возбудить Элио, нужно провести большим пальцем вниз от адамова яблока к основанию горла, а своим языком вторгаться в его рот, надавливая с такой силой, чтобы он это чувствовал, но не так, чтобы заставить паниковать? Чтоб они знали, — что бы ни происходило между ними, я побывал там первым. Я приканчиваю вторую порцию и задумываюсь о заказе третьей, когда ощущаю дуновение воздуха. Кто-то стоит рядом. Молюсь, чтобы не заведующий моей кафедрой наблюдал за тем, как я топлю неуместную грусть в алкоголе. — Чем травишься? Элио. Я выдыхаю, а со следующим вдохом улавливаю слабый древесный запах одеколона. Мне он по вкусу. — Скотчем, — отвечаю после коротенькой паузы. Мне нужна была секунда-другая для разделения реальности и моего воображаемого предательства. — Вижу, ты встретил Хелен, — продолжаю я, пока мы дожидаемся напитков. Элио оглядывается через плечо и слабо улыбается. — Она связалась со мной на прошлой неделе. Хочет, чтобы я позанимался с её студентами, изучающими Мольера на продвинутом уровне, нюансы оригинального французского или что-то в таком духе, — он машет рукой так, будто это не имеет большого значения. — Хелен отлично разбирается в том, что делает. Она много лет работала на Бродвее, прежде чем перебраться сюда. И в Уэст-энде тоже, думаю, — я улавливаю суть. — Тебе нужно обязательно сходить на зимние постановки, когда сезон откроется. Элио глядит на меня, а затем смеётся — коротко так хмыкает. Односложный звук, будто кто-то до крайности удивлён. Бармен приносит напитки. — Что? — спрашиваю я. Элио мотает головой и делает долгий глоток, и я вижу сквозь стеклянные стенки бокала, как улыбаются его губы. Его лёгкость в общении заразительна, и я усмехаюсь, переспрашивая: — Ну, что такое? — Узнаю тебя, Оливер, — тёмно-янтарные глаза смотрят на меня в упор. — Понимаю, чего ты хочешь. — Понятия не имею, о чём ты. — Кьяра? Миллиарды лет прошли с тех пор, как я хотя бы мельком вспомнил об этой девушке, напропалую флиртовавшей со мной тем летом. К тому моменту, когда она проявила интерес, внимание моё уже было слишком отвлечено попытками понять, почему сын профессора вёл себя со мной словно смеситель с раздельными кранами — обдавая зараз и горячей, и холодной водой. — Она-то тут вообще причём?! — Ты же пытаешься свести нас. Я этого даже не сознавал… но он совершенно прав. Я истово краснею, понимая, что мои дифирамбы Хелен выдали меня с головой. Однако Элио относится к моему промаху со всей деликатностью. Он не дразнит меня. Он не подталкивает к большей откровенности. Он просто с победоносной ухмылкой позволяет нам обоим смириться с моим непреднамеренным признанием. Может быть, я не единственный, кто прибегает сегодня к небольшому лукавству, думаю я, когда оглядываюсь на Хелен, уже глубоко погружённую в дискуссию с кем-то ещё. В конце концов, Кьяра была пешкой в игре, в которую играли оба. — Чтоб ты знал, у нас ничего не было, — говорю я. — Следующим летом она мне много чего понарассказывала. — Не из-за отсутствия попыток с её стороны, конечно, — наши взгляды пересекаются, — в отличие от тебя с Марзией, — я произношу это имя через ‘з’, как звучит ‘зинг’ — английское окончание на итальянский манер. — Да ладно тебе, в самом-то деле. Я был очень молод, пытался найти себя, — в его голосе слышна мольба, на лице вымученная усмешка. — Ты не можешь ставить мне это в укор. — Я и не ставлю. Ни чуточки. Вся весёлость сползает с его лица, заменяясь созерцательностью, смысла которой я не могу постичь. — Она теперь замужем, у неё трое детей. Они с мужем совладельцы винодельни под Лионом. Его бокал опустел, и это даёт ему право уйти поприветствовать какого-то нового коллегу. Но прежде, чем покинуть меня — мы стоим спинами к барной стойке, а наши плечи так близко, что, качнувшись влево или вправо, мы соприкоснулись бы — он поворачивается и позволяет своим глазам поймать взгляд моих. — Кстати, сегодня ты шикарно выглядишь. Он говорит это так, будто это самые искренние слова, какие он когда-либо в жизни произносил. Как будто это для него много значит. А потом исчезает.