Soul Knights 2: Пожиратель душ

Солнце светило в тот замечательный июньский день. До начала каникул оставалось всего-ничего, но ученики старшей школы, конечно, не мечтали об отдыхе — через месяц их ждали переводные экзамены. Тем не менее, ласковый шафранный цвет, заливший улицы, весёлое пение птиц и усыпанные зеленью ветви деревьев особенно сильно действовали на людей, поэтому, какие бы испытания их ни ждали, приходилось невольно улыбаться — не через силу, а искренне, всей душой, потому что мир оставался прекрасным, несмотря ни на что. Именно поэтому черноволосая девушка, стоявшая в тени огромной дзельквы*, позволила уголкам ртам приподняться при виде царившей вокруг идиллии. Она была отгорожена от ласкового летнего мира стеной, сделанной из ледяных чувств, но частички этого мира всё равно пробирались в её холодную конуру. В таком случае в голове невольно возникает мысль: «И всё-таки, жизнь продолжается». Дзельква росла у ворот, окружавших со всех сторон обширную парковую территорию. Вдали виднелся особняк, построенный из бежевого кирпича. Имел он совершенно европейскую наружность, будто его взяли и перенесли из какой-нибудь Флоренции в самый центр Токио. Девушка вглядывалась в окна особняка, будто пытаясь что-то отыскать в их зеркальном блеске. На табличке у входа значилось: «Дом весёлых детей Хирои». Услышав тихую поступь за спиной, девушка обернулась, будто желая проверить, кто нарушил её покой. Там она увидела другую девушку, свою сверстницу, вот только кардинально отличавшуюся от неё не только внешне, но и внутренне — это, собственно, можно было понять, просто взглянув на неё. У новоприбывшей были коротко стриженные волосы, а одета она была в спортивную форму — шорты и топ, в то время как стоявшая под дзельквой девушка носила элегантный школьный костюм, напоминавший скорее деловой, и ту самую элегантность он приобретал скорее не из-за своего вида, а из-за носительницы. Её образ дополняла пара очков в пластиковой оправе и чёрные волосы, аккуратно, или скорее даже идеально стриженные под каре. Казалось, что на её голове никогда не бывает вихров и по определению быть там не может. — Привет, — поздоровалась спортсменка. Для такой внешности у неё был на удивление нежный и женственный голос, будто настоящая она пряталась за пустой оболочкой. — Давно не виделись, — ответила черноволосая девушка. — Не так уж давно. Хотя, если подумать, здесь мы действительно очень давно не виделись. Почему ты решила сюда прийти? — Хотела проведать Лорина. — У него сейчас другие интересы, — сказала спортсменка и кивнула в сторону особняка. В тот же миг, будто по приказу, в восточном окне второго этажа промелькнула фигура, а затем запели струны скрипки, разнося дивное гармоничное звучание по округе. — Он всегда начинает играть в полдень. Через несколько мгновений к пению скрипки присоединились новые звуки. Одна, две, три… Бесчисленное множество клавиш запело в унисон, сочетаясь с танцем четырёх струн. На лице черноволосой девушки возникло непонимание. — А это кто? Разве у Хирои был пианист? — Пианистка, — поправила её собеседница. — Приехала несколько месяцев назад. — Откуда? — Когда-нибудь вы познакомитесь. Сама у неё всё спросишь. Эти слова поставили точку в их диалоге. Черноволосая девушка так и стояла, прислонившись к стволу старой дзельквы, и слушала пение инструментов. Затем она почувствовала, как кто-то берёт её подбородок в свои нежные руки, но ничего не видела, потому что не могла оторвать глаз от комнаты с роялем. И даже когда её губы сомкнулись с чужими — она ничего не сделала. Черноволосая девушка просто ждала, пока поцелуй прекратится. Собеседница отпустила её, только когда поняла, насколько холодными были губы, каким оскорбительным равнодушием и даже враждебностью дышали они;　отошла назад на метр и опустила взгляд к земле, кажется, смутившись. Черноволосая девушка посмотрела на неё холодно, почти безэмоционально, и снова повернулась к особняку. — Даже ничего не скажешь? — Я тебя не понимаю, Мирай. — Я сама себя не понимаю. Когда я там, в том мире, мне хочется наказать тебя за совершённое преступление, хочется пронзить тебя насквозь и распотрошить, чтобы ты умирала долго и мучительно; хочется самой совершить ужасное, непоправимое преступление… Но когда мы здесь, Риоко… Я вспоминаю о старом чувстве и ничего не могу с собой поделать. В этом мире ты не совершала преступления. Он так похож на тот мир, в котором Мэй и Ютака были живы. — Я не совершала преступления, — Риоко повела плечами. — Я лишь исполнила их просьбу. Преступление выдумала ты сама. — Ты сама-то себе веришь?! — неожиданно вспыхнув, воскликнула Мирай. — Веришь, что не сделала ничего плохого?! Сейчас ты, может, и говоришь так, но, стоит тебе остаться одной, закрыть глаза, и ты видишь их перед собой. И это никогда не кончится! Ты никогда не сможешь себя простить! Я знаю это, Риоко! — Спасибо, что напомнила, — Риоко обернулась и посмотрела на собеседницу с холодом, почти с отвращением. — Но позволь сказать: я никому не позволю осуждать, кроме себя самой. Только я имею на это право. Никакого преступление ни в этом мире, ни в мире душ я не совершала. Преступление было только в моей душе. И это причина, по которой ты не можешь меня винить. Я навредила только себе. Я не Мэй и Ютаку убила. Я себя убила. Её собеседница помедлила, не в силах взглянуть в глаза Риоко. — Я… Я не хотела тебя обидеть. Никогда не хотела. По крайней мере, пока мы здесь. — Ты ненормальная, Мирай, — Риоко, наконец, удостоила собеседницу взглядом. — Я не хочу общаться с той, которая просит моих чувств, а через секунду хочет убить. Я обратилась к тебе лишь за помощью. Победим Хору, а затем расстанемся, наконец, навеки. — Но я не хочу расставаться с тобой. — Для меня больше не имеет значения, чего хочешь ты. Мне от тебя больше ничего не нужно. Помочь ты нам обязана по договору, поэтому я не собираюсь ползать перед тобой на коленках и выполнять любые просьбы. Если не выполнишь свою часть договора — это твоя проблема как соул найта. Обе девушки замолчали. Ни шепчущим листьям дзельквы, ни людям, говорившим вдали — никому не было дела до их горящих страстей, и была в этом какая-то особенная боль. Человек, не обделённый разумом и прислушивающийся к сердцу своему, не может не страдать, понимая, что миру на него наплевать. Мир вообще не может быть расположен к кому-либо, но такие люди, хоть и понимают это, не могут не испытывать боли. — Как Юмэ? Я слышала: когда он погрузился в воспоминания того соул итера, ты назвала его по имени. Риоко молчала. Сначала Мирай подумала, что она попросту не услышала её вопроса или обиделась, но затем Риоко ответила: — Вчера он не пришёл в школу. Я решила его навестить — лежит, смотрит в потолок, шторы задёрнуты. Жуткое зрелище. Его мать спрашивала, не знаю ли я, что случилось, но я сказала, что понятия не имею. — Это нормально, — Мирай прислонилась к стволу дзельквы рядом с Риоко. — Каждый соул найт, переживавший бой с соул итером, сталкивался с чем-то подобным. — Но Юмэ гораздо сентиментальнее, чем кто-либо из знакомых мне соул найтов, — парировала Риоко. — И, мне кажется, его душа гораздо глубже, чем кажется на первый взгляд. Казалось бы, хорошо. Но такие люди порой не могут пережить эмоциональных потрясений. Жаль, что его сердце не твёрдое, как камень. — Когда я впервые убила соул итера, мне было тринадцать. — А мне — двенадцать, — ответила Риоко. — Казалось бы, детям с подобным потрясением справиться труднее, но в детстве мы не обладаем той глубиной души, которую приобретаем с годами. Взрослые редко показывают свою боль, но именно им тяжелее всего, потому что они всё понимают. И я боюсь, что Юмэ уже слишком взрослый. Они ещё немного помолчали, после чего Риоко спросила: — Не пойдём в приют? — Тебе сейчас лучше там не появляться, — ответила Мирай. — Подожди немного. Я скажу, когда ты сможешь прийти. — Ладно, — голос Риоко полнился безразличием, будто она пришла и простояла под этой дзельквой два часа просто так, от нечего делать. Риоко отошла от дерева и, обернувшись, помахала Мирай рукой. — Тогда до встречи. Не думаю, что Юмэ появится, так что не делай глупостей сегодня. Направь всю силу против Хоры. — Но кто его победит? — спросила Мирай. — Кто нанесёт последний удар? Прошлой ночью это сделал Юмэ. — Я, — ответила Риоко. — Не позволю сделать это ещё кому-либо.

***

С тех пор, как Тэко ушёл, прошёл почти год. Кажется, в тот день Сиви пришлось пропустить занятия в школе, потому что родители Аи были заняты и не могли посидеть с ней сутра. Не то что бы Сиви был не рад, но в последнее время свидания с Аей приносили гораздо больше боли, нежели радости. Он не мог на неё смотреть — настолько это было жалкое и печальное зрелище. Ая стала очень раздражительной, капризной и грубой. Она очень часто плакала и кричала, но скорее из злости на саму себя — она ненавидела свою слабость. Кажется, Ае уже самой хотелось уйти и никого не мучать, но она не могла. Тайное желание в глубине души не позволяло ей решиться. Ая уже проиграла, но продолжала лежать у ног врага, не желая расстаться с жизнью. И, как бы Сиви не хотел, он не мог залечить смертельную рану в её теле. Ая уже практически ничего не ела, но всё-таки иногда у неё просыпался аппетит. Это были кратковременные капризы, которые практически невозможно было удовлетворить, но Сиви всё равно пытался. В тот день Ае захотелось удона**. У Сиви с готовкой было неплохо, поэтому он постарался исполнить просьбу Аи. Рецепт, конечно, пришлось упростить — никаких приправ и никакой экзотики. Получилось пресно, но неплохо. Сиви надеялся, что Ае, отвыкшей от настоящей пищи, такое лакомство придётся по вкусу. Войдя в палату, он, как всегда, поздоровался. Ая не обратила на него никакого внимания — молча глядела в окно с серьёзным выражением на лице и о чём-то думала. Сиви набрал немного воды и полил цветы, которые стояли на подоконнике. Когда Ая ещё могла ходить, она выращивала их и ухаживала за ними каждый день. В удивительно изящном сочетании толпились амариллисы, космеи, ликорисы, глицинии и, конечно, розы. Сиви бы ни за что не позволил погибнуть такой красоте. К тому же, Ае он уже практически никак не мог помочь — оставалось только продолжать её дело. Закончив с цветами, Сиви достал из принесённого с собой пакета большой герметичный контейнер. Когда он открыл крышку, по палате разнёсся лёгкий приятный аромат — стены, среди которых давно не было настоящей еды, будто пытались впитать её запахи. — Вот… Как ты просила… Ая обернулась и оценила контейнер с удоном серьёзным взглядом. Когда Сиви взял его в руки и поднёс к ней, Ая покачала головой и сказала: — Дай мне. Я сама хочу. Сиви пожал плечами и передал контейнер подруге, но далеко отходить не стал, чтобы помочь в крайнем случае. Ая довольно долго ковыряла содержимое контейнера палочками, но всё никак не приступала к трапезе. Сиви уж было подумал, что его стряпня Ае не понравилась, как она вдруг набросилась на содержимое контейнера и начала жадно его поглощать, а через секунду подавилась, как маленький ребёнок, который ещё не умеет обращаться со столовыми приборами, и уронила контейнер. Удон накрыл пол с громким смачным звуком. Сиви кинулся за тряпкой, а когда вернулся, то так и замер в проходе. Ая плакала, будто разочарованная своей неудачей, одной только своей физической слабостью. Она напоминала одновременно и маленького ребёнка, и глубокую старуху, не способную принять тот факт, что жизнь покидает её тело, и она уже неспособна справляться с элементарными мелочами. Сиви с трудом сдержался, чтобы не броситься к ней тотчас, вытер пол, вымыл руки и только после этого сел рядом с Аей. Она закрыла лицо руками и заплакала громче. — Нет… Н-нет… Не надо… Мне не нужна… Твоя жалость… Я всё сама могу… Всё… Сама… Сиви собрался с духом и обнял её крепко, нежно. — Родители любят тебя вне зависимости от того, можешь ты есть удон сама или нет, — прошептал он. — Это совсем неважно, Ая. Ты не должна так расстраиваться. — Как же… Неважно… — Ая продолжала утирать глаза кулаками. — Я просто медленно умираю, Сиви… Я это чувствую… И я… Я… Не могу… Мне это так надоело… Да что же это такое! Ему было гораздо тяжелее. И не потому, что вскоре ему предстояло её потерять. Именно в таких мелочах и заключается величайшая боль тех, кто умирает долгой и мучительной смертью: жизнь медленно покидает их тела, и они уже не могут справляться с элементарными вещами, о которых даже не задумывались раньше.

***

Юмэ проснулся. Впрочем, через мгновение он подумал, что не знает, сон ли это был или он просто прикрыл глаза на секунду, размышляя. От навестившего его видения осталась только глубокая боль в груди. Казалось, Юмэ так и не выплыл из той глубокой, всепоглощающей тьмы, в которую опустился, погрузившись в воспоминания Сиви. Собственная комната казалась ему пустой, холодной и очень мрачной. Он впервые осознал, насколько она тесна, но на улицу выходить было страшно. Юмэ боялся совершенно внезапно потерять себя. «Пусть лучше это случится здесь, в этой тёмной холодной конуре» — подумал он. Неизменный плач цикад доносился до него из какого-то иного, совершенно чужого мира, но всё равно оглушал его. Этот непрекращающийся ни днём, ни ночью плач стал саундтреком его собственных странствий, его блужданий по самым тёмным закоулкам разума. На столе открытым лежало «Сердце» Нацумэ Сосэки. «Я как-то раз занялся было изучением своего внутреннего мира. Но в нём ничего не было, кроме пустоты» — гласила первая строчка открытой страницы. Проснувшись, Юмэ пытался читать, но стоило ему дойти до этих слов, и он отбросил книгу на стол. «Меня так раздражает, что из-за своей слабости я погружаюсь в собственные страдания вместо того, чтобы помогать Ае». «Вместо того, чтобы помогать Фукке». — Я никогда не задумывался, насколько это опасно — быть соул найтом, — сказал Юмэ вслух, обращаясь к тонущему в чёрной глубине потолку. — Если я могу потерять себя, если могу лишиться рассудка или даже самой жизни, то стоит ли страдать ради неё? Заслуживает ли она этого? Разве она мне что-нибудь дала? Разве она жертвует чем-то ради меня так же, как я жертвую ради неё? Я могу отдать всё, что у меня есть — рассудок и саму человечность — лишь бы ей было хорошо. Могу ли я? — спросил он у себя самого. — А если не могу? Если наконец-то подумаю о себе? Перевернувшись набок, Юмэ отвернулся от всего мира. Теперь его собеседником стала унылая серая стена. «Впервые я думаю, что зря стал соул найтом. Впервые мне хочется отказаться от этого. Хочется, чтобы тот сон, в котором я встретил Ангела, оказался просто сном. Хочется снова стать бесполезным, чтобы не пришлось ничем жертвовать. Бесполезные люди живут ради себя. Они никому не нужны, кроме себя самих. Разве это плохо? А, впрочем, они и себе-то не всегда нужны… Нужен ли я самому себе?» Упёршись в тупик в своих рассуждениях, Юмэ перестал думать вообще. Он попытался представить пустоту, заглушить всякие слова и всякие образы в своей голове, чтобы наконец-то отдохнуть. Поняв, что это не помогает, он решил отвлечься и снова взял «Сердце». — В эту ночь не было ничего более длинного, чем время, — прочитал Юмэ вслух и посмотрел в окно. За шторами простиралась угрюмая темнота. Казалось, всего мгновение назад их жарил полуденный зной. «День пролетает быстро, а ночь тянется медленно. Впрочем, мне всё равно. Внутри меня солнце больше никогда не взойдёт». Он снова закрыл книгу, не прочитав даже страницы, но не отшвырнул её на этот раз. Посмотрев в окно ещё с минуту, Юмэ встал и положил «Сердце» в рюкзак. Затем подошёл к столу и выдвинул две книги, стоявших у правого края. Между ними зашуршали купюры тусклого зелёного цвета — отложенные на случай свидания с Куришимой сбережения, которые никогда не пригодятся. Юмэ взял их в руке и пересчитал. — Почти двадцать тысяч***, — произнёс он вслух, а затем посмотрел на изображённого на купюрах усатого мужчину. — Ну здравствуйте, господин Сосэки****. Вернувшись к рюкзаку, Юмэ положил деньги во внутренний карман — к фотографии Куришимы, которую всегда носил с собой. Некоторое время он смотрел на неё так, будто видел изображённого на фотографии человека впервые в жизни, но затем черты его лица смягчились. Он улыбнулся. — Разве я могу тебя бросить? Как я мог об этом подумать? — он взял фотографию в руки, держа её настолько нежно, насколько это возможно. — Прости, Куришима, но мне сейчас нужно разобраться в себе. Скоро я к тебе вернусь. Обещаю. Он хотел поцеловать изображённую на фотографии девочку, но внезапно смутился, ещё раз улыбнулся и спрятал её во внутренний карман. Туда же отправился паспорт вместе с суйкой*****. В большой карман он положил комплект сменного белья и одежды, зарядное устройство для телефона, наушники и старые наручные часы из белого пластика, которыми уже давно не пользовался. На себя надел неизменную толстовку и джинсы, всё тёмно-серого цвета, граничащего с чёрным. Натянул капюшон на голову. На столе оставил записку: «Не беспокойся, мама. Скоро вернусь. Буду посылать тебе письма». Немного подумав, Юмэ выключил телефон и положил его на стол. «Выследят же» — корил он самого себя. Телефон он решил заменить плеером. Надев рюкзак на спину, Юмэ ещё раз огляделся по сторонам и подумал, что ему ещё необходимо взять. Удостоверившись, что ничего не забыл, он открыл окно и выглянул наружу. Высота приличная — метра четыре как минимум, а может и пять. Юмэ снял рюкзак, взял его в правую руку и, протянув её так далеко, как только возможно, отпустил рюкзак. Тот мягко приземлился на траву. Вздохнув с облегчением, Юмэ сел на подоконник и свесил ноги вниз. Земля вдруг показалась ему страшно далёкой, и он долго не решался прыгнуть. Совладав наконец с собой, он зажмурился и спрыгнул вниз, сгруппировался и приземлился на правый бок. Тело пронзила резкая боль, но ненадолго. «Значит, ничего не сломал» — подумал Юмэ, поднимаясь на ноги. Отряхнувшись, он подобрал рюкзак с земли, нацепил его на спину и отправился к задней части дома. До рассвета он собирался гулять по проулкам, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, а там можно сесть на метро и доехать до Синдзюку******. Юмэ сверился с часами. Сверкавший тусклым светом циферблат показывал два часа тридцать две минуты. До открытия метро оставалось ещё без малого два с половиной часа, и Юмэ решил пешком дойти до какого-нибудь соседнего района, чтобы зайти в комбини и сесть на метро там. «Чем дальше от дома — тем лучше». Проходя мимо дома Риоко, он остановился и долго смотрел в тёмное окно на шестом этаже, пытаясь пересилить желание навестить подругу перед уходом. «Нет, нет, — убеждал Юмэ самого себя, — если встречусь с ней, то она меня уже не отпустит…» И, с тоской на сердце, с чувством всё возрастающего одиночества он двинулся дальше, понимая, насколько ему будет не хватать Риоко, которую в течение этих двух месяцев он видел каждый день. «Главное — не завернуть к Куришиме», — думал Юмэ, вышагивая по унылому тротуару. Мысль о лежащей в рюкзаке фотографии тут же согрела его сердце и навела ещё большую тоску. Юмэ горько улыбнулся. Вскоре его увлекли мысли о грядущей дороге, и он не заметил, как с их приходом улетучились тревоги. Пока Юмэ не знал, куда именно направляется, но что-то двигало его в сторону Киото или, если быть точнее, его окрестностей. Где-то там, в густых лесах вблизи древней столицы, находилось место, в котором он так нуждался. Лучшим вариантом был синкансэн*******, однако, Юмэ не устраивала не только цена (на один билет ушла бы большая часть его сбережений), но и время, которое он проведёт в дороге. Поезда синкансэна слишком быстрые. Дорога из Токио в Киото заняла бы всего два с половиной часа. Юмэ было нужно не это. Он нуждался в долгом, нескончаемом пути. Ему было необходимо время для размышлений и поисков. Даже в тот момент, пока он шёл по улице, думая о предстоящем пути, внутри него копошилась тьма чёрствых воспоминаний и имена, которых он не должен был знать. «Ая… Сиви… Тэко… Ая… Набору… Сиви… Ая…» «Нет, Сиви, не сейчас, — отвечал Юмэ голосу в своей голове. — Когда наш с тобой путь начнётся по-настоящему, я позволю тебе выйти, и тогда мы поговорим».

***

В итоге он забрёл в какой-то парк и встретил восход на холме. Дома вокруг наводили на мысль о студенческом городке. Уже в четыре линию горизонта поддернула багровая линия, а к пяти солнце висело над горами, окрашивая город нежно-золотистым цветом. Юмэ лёг на спину и принялся разглядывать разноцветные облака. За ними, в какой-то бесконечно далёкой темноте мерцало холодное серебро последних звёзд. Когда на улице начали появляться студенты, Юмэ встал и вышел из парка. Было уже больше шести, и он хотел сесть на метро, но, подумав, сколько там сейчас людей, отказался от этой идеи и отправился на поиски развлечений в студенческом городке. Подросток с рюкзаком вызывал вопросы у окружающих, но Юмэ старался не попадаться людям на глаза лишний раз. К тому времени он уже решил, что уедет в Киото на ночном автобусе, но до отъезда оставалось ещё слишком много времени. Хуже всего, если его начнут искать и найдут до того, как он покинет город. Вскоре дал о себе знать пустой желудок. Юмэ вспомнил, что ничего не ел с того самого вечера перед последним погружением в мир душ. Уже почти двое суток у него и маковой росинки во рту не было, так что он решил зайти в ближайший комбини и пополнить свои запасы. Сидеть на скамейке и есть заварной рамен было великолепно и очень странно. Юмэ бы никогда не подумал, что окажется в такой ситуации. Но ощущение, что это еда, которую он сам добыл, а не взял из холодильника, придавало ей особый вкус. «Жаль только, что заварной» — думал он. Посидев ещё немного, Юмэ двинулся в сторону выхода. Он надеялся зайти в какое-нибудь здание и узнать, где именно находится и насколько далеко ушёл от дома. Более того, до места отправления ночного автобуса ещё нужно было добраться, а поскольку Юмэ в ориентировании был не силён, начать поиски лучше было пораньше. И чем раньше, тем лучше, потому что чужие голоса в голове пробуждались с приходом темноты. Рядом со студенческим городком располагались некоторые учебные корпуса, но Юмэ постеснялся туда заходить. Он решил дойти до ближайшей станции метро и уж там думать, что делать дальше. Юмэ не хотел привлекать к себе лишнего внимания и спрашивать дорогу у прохожих, поэтому на поиски станции ушло достаточно много времени. «Хорошо, что я решил пойти пораньше» — подумал он в тот момент. До полудня было ещё далеко, а до заката тем более, так что опоздать на автобус он не боялся. Оказалось, что студенческий городок располагался неподалёку от станции Симбаси********. С одной стороны, путь до Синдзюку был неблизким, но с другой, приезжать на вокзал слишком рано не хотелось, да и Юмэ был не против провести лишний час в дороге. Спустившись к поездам, Юмэ сел на скамейку и стал ждать, пока схлынут последние потоки утренних пассажиров. Чтобы скоротать время, он достал «Сердце» и продолжил читать. Уже много часов он был тревожен и не мог сосредоточиться на чтении, но в то утро его охватило удивительное спокойствие. Юмэ знал, что это всего лишь затишье перед бурей, что очень скоро, возможно, всего через несколько часов, его ждёт сражение, но до той поры он собирался воспользоваться передышкой. К одиннадцати часам станция окончательно опустела. Юмэ к тому времени успел прочитать несколько глав и подметил, что большая часть книги позади. Ему нравилось чувство, что он продвигается вперёд. Оставалось только сделать шаг вперёд на собственном пути. Захлопнув книгу, Юмэ подошёл к краю платформы и стал ждать следующего поезда. Вагон не был пустым, но несколько сидячих мест всё-таки было свободно, так что Юмэ устроился поудобнее и начал смотреть в окно, на толпы проходящих мимо людей. Ему очень хотелось спать, но засыпать он боялся. «Нет… Ещё не время». Близился полдень, но в вагоне стояла приятная прохлада. Линия Оэдо********* была одной из самых длинных в городе, и, что гораздо важнее, она практически полностью проходила на поверхности, позволяя созерцать пейзаж города из окна. Это помогло Юмэ отвлечься. Когда поезд выехал со станции и оказался на свободе, Юмэ почувствовал себя так, будто на него опрокинули ведро с водой. Он был счастлив хотя бы ненадолго забыть о своих беспокойствах. «Никогда бы не подумал, что возьму и уеду отсюда, — думал Юмэ, глядя на пролетающие за окном каменные джунгли. — Интересно, буду ли я скучать по Токио? Захочу ли вернуться? Сейчас стены этого города кажутся такими душными… Они мне так надоели». Чтобы добраться до Синдзюку, Юмэ пришлось ехать больше часа, зато вход на вокзал располагался совсем рядом. Дойдя до автоматов, он купил билет на ночной автобус и взглянул на часы. «Всего полпервого…» Недолго думая, Юмэ решил провести остаток времени где-нибудь поблизости. В конце концов, не каждый день ему удавалось выбраться в центр города. Рядом с вокзалом располагалось множество лавочек, торговых центров и парков, рассчитанных не сколько на коренных жителей, сколько на туристов, поэтому за многие развлечения приходилось платить, причём не мало. Юмэ не хотелось тратить свои сбережения не выехав из города, поэтому он отправился на поиски бесплатных развлечений. Никто не запрещал погулять по аллее или полистать мангу, так что Юмэ решил начать с парков и книжных магазинов. Его мало волновала индустрия манги, но всё-таки порой он любил убить время за чёрно-белыми картинками. А сейчас ему ещё и очень хотелось отвлечься — слишком часто раздавались внутренние монологи, причём неясно, кто говорил — сам Юмэ или кто-то другой. Быть может, Сиви любил мангу? Кто знает? В любом случае, если внутренний голос успокоится, то Юмэ был готов читать даже откровенную вульгарщину. В Кинокунии********** он провёл за стендами с мангой ровно пять минут. Затем его привлекла полка с классической литературой, а если быть точнее, несколько книг Нацумэ Сосэки, ютившихся в углу. Юмэ было интересно, захватят ли его другие истории Сосэки, или же «Сердце» — это единичный случай? Он никогда не любил читать, но, открыв «Сердце», ему подумалось, что, быть может, он просто повзрослел. «Мальчуган», «Десять снов» и «Ваш покорный слуга кот» — названия, честно говоря, не впечатляли. Полистав немного каждую книгу, Юмэ решился потратить шестьсот пятьдесят иен на «Мальчугана» и взять с собой в дорогу. Ему казалось, что в этом пути его должен поддерживать хоть кто-то, пусть даже умерший сто лет назад классик. «Лучше оставлю деньги здесь, чем в каком-нибудь автомате пачинко**********». Когда Юмэ вышел из Кинокунии, то понял, что провёл внутри не так мало времени, как ему показалось. Сверившись с часами, он убедился, что время близилось к трём, но это его не расстроило. Добравшись до ближайшего парка и устроившись вдали от людей, Юмэ тяжело вздохнул. «Хорошо, Сиви. Теперь мы можем поговорить. Я готов».

***

Снова назад — ещё дальше в прошлое. Набору смотрел на него своими злыми глазами. И, пусть он был отгорожен решёткой, не бояться было невозможно — будто злая сила, с помощью которой Набору мучал людей, могла проскользнуть сквозь металлические прутья. — Теперь ты доволен? — не дождавшись ответа, Набору продолжил: — Это ничего не изменит. Неважно, буду я за решёткой или нет, она всё равно сдохнет. Она сдохнет. Ты слышишь меня, Таканава? Ты не сможешь её спасти. Когда я выйду на свободу, ты останешься один, и я с тобой разберусь. Хана тебе, стукач. — Жду с нетерпением. Он открыл глаза, и секундное видение покинуло его взор, возвращая в мучительное настоящее. Он огляделся по сторонам. Парк окрасился ярко-алым. Солнце светило ему в спину с запада. Вечерние птицы разрезали воздух пронзительным пением, соревнуясь с цикадами. «Я так плохо знаю этот город. Он такой незнакомый, такой чужой. Всё, что я видел — это школа и маленькая больничная палата». По мере того, как на мир опускалась тьма, дома и магистрали начинали всё ярче сиять миллиардами фальшивых огоньков. Цикады замолчали, будто заснув, и раздавался лишь едва различимый шорох крыльев — это мотыльки кружились вокруг фонарей. Вскоре к ним присоединились сверчки. Люди, птицы, кошки, собаки — все утихли. Дневной мир уснул, уступив своё место ночному. Точно так же две души сменяли друг друга в теле человека, который сидел на скамейке посреди уснувшего парка. Он снова забыл своё имя и не знал, кто он, но почему-то не испытывал беспокойства. У него было такое чувство, что вскоре всё разрешится. Осталось только одно — стремление. Сердце вело его куда-то далеко, за пределы этого города и даже дальше, туда, где он мог бы наконец успокоиться. Туда, где всему настанет конец.