Увидеть тебя снова

Кеншин, по привычке, проснулся на рассвете. Потянувшись, он провел рукой по лицу, а затем поднялся на ноги, любуясь моментом восхода и ярко-голубым, в желтых отсветах, небом. Он спал урывками, сидя в углу парка и прислонившись спиной к ограде. Но солнце сейчас поднималось, и тёплых ярких лучей, мягкого ветерка, шуршащего в кустах, чистого и радостного пения птиц в кронах деревьев было достаточно, чтобы прогнать затхлый привкус разрозненных снов из его сознания. Какое-то время он просто стоял и смотрел на свет, позволяя глазам испить сияющую яркость неба на горизонте, скользить по лососево-розовым краям облаков. Его взгляд был расслабленным, спокойное лицо ничего не выражало. В эту короткую минуту существовал только рассвет. Начинался новый день. Солнце всходило, и вскоре Юрико должна пройти через этот парк к станции метро, направляясь на работу. Но пока это утро ещё не превратилось ни во что. Чувства предыдущего вечера — безысходность, страх, отчаянная, паническая надежда — должны были вернуться очень скоро, он знал. Но сейчас, в этот рассветный миг, Кеншин позволил себе ничего не чувствовать. Расплавленный солнечный диск показался в просвете между двумя деревьями, и Кеншин моргнул, отвел глаза от неба на востоке и вытянул руки над головой. Он расправил складки на хакама, разгладил пурпурную ткань кимоно, поднял с земли свой сакабато и продел ножны в привычные завязки на поясе. Затем выбрался из кустов наружу, рассеянно потирая затекшее правое бедро и на ходу распуская волосы. Этот утренний распорядок стал для него привычным за последние два месяца. Он провел пальцами по волосам, приглаживая и убирая их с лица, чтобы завязать затем в хвост. У него выработалось подсознательное чутье находить общественные фонтанчики, которые были разбросаны по городу, и сейчас он вымыл руки, плеснул немного воды на лицо и выпил из сложенных лодочкой ладоней. Он оставил свою бутылку с водой в общежитии вместе с щеткой, мылом и пластиковым продуктовым пакетом, который он сохранил после покупок, чтобы использовать в качестве дорожной сумки. На самом деле это не имело значения, такие мелочи можно было легко заменить. Куда больше его беспокоило то, чем он собирался заниматься в течение следующих двух с половиной месяцев. Ему следовало бы прямо сейчас готовить для Юрико завтрак, заполняя коробку для бенто, заниматься стиркой или уборкой. Но после вчерашней встречи с Мотоко о таком не могло быть и речи. Кеншин отвлеченно положил ладонь на рукоять своего меча и огляделся вокруг, затем направился через парк к улице, проходившей вдоль его западной границы. Утро действительно было чудесным, подумал он, и не было смысла просто стоять на месте. В этот ранний час на дорогах было очень мало машин, и прогулка была приятным способом скоротать время. Он миновал несколько магазинов и ряд домов, побродил по тихой улочке, поднялся по склону холма к покрытой плиткой стене большого местного святилища. Остановился на гребне, глядя на обширную парковую зону, усеянную каменными памятниками и высокими узкими табличками с названиями кладбищ. Умиротворяюще, подумал он и начал спускаться по тропинке между деревьями, прикрывая зевок ладонью. Возможно, прошлой ночью ему стоило лечь спать пораньше, подумал Кеншин, ступая по обсаженной деревьями дорожке. Он был в задумчивом состоянии духа, когда они с Юрико расстались на краю парка, и не ощущал себя способным уснуть. Наконец он уселся на качелях на детской площадке, лениво покачиваясь вперед-назад и глядя на ночное небо. Выбирая самые яркие звезды среди разорванных облаков. Янака был одним из лучших районов Токио для подобного занятия. Большая часть города была так залита светом в любое время ночи, что почти все звезды, кроме самых ярких, были незаметны. Даже в Янаке, на самом деле, с этим было не слишком хорошо. Он ясно помнил ночное небо над додзе Камия, его бархатную черноту, увенчанную тысячами сияющих звезд. Мерцающий Млечный путь, пересекающий небо подобно реке. Как на холмах, где он ночевал к северу от Камакуры, меньше недели назад. Прошлой ночью, качаясь в парке, он смог разглядеть множество ярких звезд, но Млечный путь не было видно совершенно. Кеншин слегка улыбнулся. Это была словно вечная Танабата. Первыми звездами, которые он увидел прошлой ночью, были Двое влюбленных*: яркая Орихиме голубела прямо над головой, а Хикобоши сиял на юге, слегка смещаясь на запад. Он сразу же вспомнил старинную сказку об этих двух незадачливых богах, разделенных рекой Млечный путь на всю жизнь, кроме одной-единственной ночи, Танабаты, когда небесная река исчезает. Седьмой ночи седьмого месяца. Кеншин наконец спустился к подножию пологого холма. Здесь длинный ряд старых кипарисов заканчивался, уступая место плотной городской застройке. Он ненадолго остановился, чтобы осмотреться, затем перешел улицу и продолжил свой путь по узкому переулку, пересекающему жилой район за ней. Танабата была почти две недели назад, согласно новому календарю. Он видел веточки бамбука, огромные и ярко раскрашенные бумажные украшения с длинными лентами, развешенные на торговых улицах по всему Токио. Однако по старому лунному летоисчислению до наступления праздника оставалось ещё несколько дней. Если следовать старому календарю, история Танабаты была в некотором роде правдива. Кеншин видел это, и весь мир мог наблюдать древнюю легенду, воплощавшую свои образы год за годом на ночном небе. В седьмую ночь седьмого месяца свет лунного серпа заставлял небесную реку исчезнуть. Он дошел до другого перекрестка и машинально повернул на юг. Он входил в Уэно, начинающийся недалеко от задней границы большого парка. Ему нравился этот район. Там были деревья. Кеншин всегда считал, что старый календарь был более простым — особенно для бродяги, который мог определить дату с точностью до суток, просто посмотрев на луну. Не то, чтобы это имело какое-то значение, конечно. Время текло, но люди по-прежнему предпочитали его измерять. В этот час в Уэно было тихо, но не безлюдно. Несколько ранних прохожих, у которых было свободное время, прогуливались в лучах утреннего солнца, а мимо куда-то спешили молодые люди и девушки, энергично крутившие педали на велосипеде. Кеншин вежливо улыбнулся им и вошел в парк, держась левой стороны широкой мощеной дорожки, при необходимости останавливаясь или отходя в сторону, чтобы пропустить остальных. По обоим календарям свободного времени у него было более, чем достаточно. Он остановился, чтобы понаблюдать за небольшой группой пожилых китайцев на залитом солнцем участке лужайки, которые двигались в унисон в каком-то странном медленном танце. Это было почти как ката без мечей, замедленное до предела возможного, словно они стремились остановить мгновение и удержать его замершим в вечности. Как будто они хотели остановить течение времени. Кеншин поджал губы. Эти люди были достаточно стары, чтобы пережить последнюю войну и своими глазами видеть безбрежность времени. Они должны были знать, что время идет своим чередом, как бы они ни старались ухватиться за краткий миг. Он взглянул вверх, сверяясь с положением солнца. Даже не шесть часов. Даже странно, как такой короткий миг мог ощущаться настолько бесконечным. Он вздохнул и пошел дальше, немного ускорив шаг около большой бронзовой статуи Сайго Такамори. По какой-то причине эта статуя его обескураживала. Когда он впервые увидел её, то целую минуту стоял и смотрел, разинув рот. Не было ничего странного в том, что здесь стояла статуя Сайго. Просто было как-то странно видеть командующего императорскими войсками времен битвы при Тоба-Фушими наряженным в неформальное бронзовое кимоно, с мечом на бедре, и выгуливающим маленькую бронзовую собачку. Это вызвало у Кеншина желание опустить голову и отойти бочком, словно опасаясь, что его раскроют. Он покачал головой, слегка позабавившись нелепости собственной реакции, и продолжил свой путь по залитому солнцем тротуару. Рассветный птичий хор сменился стрекотанием цикад на деревьях, но оставалось убить ещё час, прежде чем Юрико хотя бы встанет с постели. Вместе с восхождением на длинный пологий холм в Янаку, можно было сделать пару кругов по парку Уэно. Утро было чудесным, и можно было насладиться этим моментом. Кеншин расправил плечи, подбодрил себя улыбкой и пошел дальше.

***

Первая мысль Юрико после пробуждения была о Кеншине. Она сбежала вниз по лестнице и спешно совершила свой утренний туалет, заскочила на кухню, чтобы положить пару ломтиков хлеба в тостер, а затем вприпрыжку поднялась обратно и оделась. Кеншин должен ждать её в парке. Чем быстрее она будет готова, тем больше утреннего времени они смогут провести вместе, прежде чем ей придется отправиться на работу. Юрико провела щеткой по волосам, одновременно оглядывая комнату в поисках вещей, которые ей нужно было собрать для работы. Таковых было немного: накануне она вернулась домой так поздно, что у неё не было возможности достать что-нибудь из своей сумки. Она бросила туда кисточку, схватила косметичку с блеском для губ и ринулась вниз по лестнице. Кофе ещё не был готов. Юрико поворчала себе под нос, выуживая из буфета пакетик чая, бросила его в чашку, а затем залила горячей водой из электрического чайника. Она не хотела тратить время на настройку кофемашины и ожидание, пока напиток заварится. Только не этим утром. Вытащив свой остывающий хлебец из тостера, она засунула в машину еще пару ломтиков. Кеншин готовил ей прекрасный завтрак два дня подряд. Самое меньшее, что она могла сделать, это принести ему несколько тостов. Юрико соскребла с поверхности тоста самую обуглившуюся часть и намазала его джемом, откусила краешек и принялась жевать, одновременно неся свою тарелку и чашку с чаем к обеденному столу. Торопливо поела, залпом выпив свой чай, как только он достаточно остыл, затем снова вскочила и направилась на кухню за тостами для Кеншина. Как и её собственные, они пригорели. Юрико хмуро посмотрела на циферблат тостера. Кто-то постоянно менял у него настройки, убавляя их, так что каждое утро ей приходилось увеличивать мощность. Она любила, чтобы её тосты были не просто подогретыми, а подрумяненными. Но каким-то образом всегда их передерживала. Для самой себя она не напрягалась — просто соскребала пригоревший слой и ела. Для Кеншина ей хотелось лучшего. Но время проходило, и четыре минуты, которые будет готовиться еще один тост, были временем, которое отнималось от встречи с ним. Юрико обреченно вздохнула и смахнула обуглившийся слой в раковину, затем тоже намазала тосты джемом. Положив два ломтика вместе, завернула их в бумажное полотенце, а потом поспешно вымыла посуду. Итак, готово. Юрико взглянула на часы, схватила тосты Кеншина и свою сумку, надела туфли и выбежала на улицу, залитую ярким солнцем.

***

Кеншин сидел на качелях, лениво раскачиваясь взад-вперед, и смотрел в утреннее небо. Он сидел там с семи часов, вернувшись в парке Янаки чуть раньше положенного времени. Вздохнув, Кеншин, постарался собрать мысли и набраться терпения. Было трудно не волноваться из-за предстоящей встречи с Юрико. Всё утро он старательно избегал думать об этом глубже, чем следовало, зная, что в итоге только будет мучить себя. Он не хотел слишком сильно надеяться. И все же, отрицать это было невозможно. Юрико вспоминала. Таков был неизбежный вывод с прошлой ночи. Эта мысль наполняла его дикой, опасной надеждой. Её реакция на его возраст не удивила его, ни капли, потому что она была точно такой же, как в тот самый первый раз. Он поймал себя на том, что улыбается воспоминанию. Абсолютно такой же, и каким-то образом она послужила толчком к дальнейшему узнаванию. Юрико вспомнила конец того разговора. Не говори: «было бы лучше, если бы мне было сорок». Это было именно то, что он собирался сказать. Ему пришлось подавить внезапное желание обнять её и разрыдаться от облегчения. И было еще кое-что. Вчера во время ужина, за мясным горшочком в «Акабеко», она спросила: «А как насчет них?» Как будто… как будто она помнила… У Кеншина перехватило дыхание, и он прикрыл глаза, борясь с нахлынувшими эмоциями. Надежда была опасной вещью. Она делала его уязвимым для всего остального. Он открыл глаза и сделал глубокий вдох, заставляя себя отпустить её. Ему просто нужно было подождать. Подождать и посмотреть, что произойдет. Юрико будет… Она здесь. Ахнув, Кеншин поднял голову, соскочил с качелей и бросился бежать к улице, которая огибала юго-восточный угол парка. Это был не совсем звук, не совсем ощущение, но, оглянувшись, он заметил её каштановые волосы меж кустов и щелей в ограждении. Он был там как раз в тот момент, когда она вышла из-за забора. — Привет, Каору, — выговорил он. — Кеншин! — радостная улыбка осветила её лицо, заставив голубые глаза сиять. Глаза Каору. Улыбка Каору, сияющая ярче солнца. Сердце Кеншина бешено заколотилось, и на мгновение он не мог пошевелиться, не мог даже думать. Этот краткий миг растворился в вечности. Она была здесь. — Я принесла тебе несколько тостов, — сказала она, предлагая что-то плоское и квадратное, обернутое в мягкую коричневую бумагу. В центре она была сырой. — С-спасибо, — нашелся он, стряхивая с себя оцепенение, и улыбнулся ей в ответ. Она протянула ему сверток, и он развернул его, обнаружив два подгоревших ломтика хлеба, с краев которых сочилась какая-то прозрачная липкая субстанция с цитрусовым запахом. — Спасибо, Каору, — повторил он и откусил кусочек. Это было просто еще одно незнакомое блюдо этой эпохи, что-то из нарезанного хлеба с вязкой цитрусовой пастой между половинками. Вкус был новым и непохожим. Но это не имело значения. Вообще не это. Тост сгорел. Он был лишь слегка подгоревшим, как будто она соскребла с него самое худшее, но запах, очень знакомый запах, нельзя было скрыть. Каору… И дело было даже не в самом аромате, а в том привкусе сгоревшей еды, который, казалось, сопровождал всю стряпню Каору. Это были воспоминания, которые приходили вместе с этим. Горло Кеншина свело, и глаза застелила пелена вновь охвативших его чувств.

***

— Ну ты чего! — воскликнула Юрико, защищаясь. — Это не настолько плохо! Кеншин откусил ещё кусочек и чуть не подавился. Из глаз брызнули слёзы. Юрико надулась. Она знала, что её готовка оставляет желать лучшего, но он не должен был так себя вести. Она принесла ему завтрак! По крайней мере, Кеншин мог отдать ей должное за то, что она старалась. Он с некоторым трудом сглотнул и прокашлялся, пытаясь совладать с дыханием. — Нет, — наконец ответил он. — Это отлично. — Он опять поглядел на Юрико и водянисто улыбнулся, смаргивая слезинки. — Просто превосходно, Каору. Хм, — фыркнула она. — Правда, очень неплохо, — Кеншин откусил ещё кусок. — Спасибо. — Ты… правда так думаешь? — Конечно. Мне всегда нравилось, как ты готовишь, Каору, вот что я скажу. Юрико подозрительно поглядела на него. Он казался достаточно искренним, и жевал с энтузиазмом. Должно быть, просто пропустила пригоревший край, и он в тот первый раз его откусил, рассудила она. И улыбнулась, повеселев. А то ей уже начинало казаться, что каждый раз, когда она пыталась сделать Кеншину что-то хорошее, всё заканчивалось ужасными последствиями. Вчерашний ужин был прекрасен, но, по-видимому, он пробудил какие-то болезненные воспоминания, о которых Кеншин был бы счастлив забыть. Приятная горячая ванна, которую она приготовила ему накануне вечером, закончилась тем, что он растянулся на веранде, ударившись головой, и был загнан Мотоко в угол. В воскресенье он просидел с ней за общим ужином, хотя, вероятно, хотел просто лечь спать, и ей даже не хотелось думать о том, чем закончился её безумный план выдать его за женщину. — Кеншин, — нерешительно начала она. — Прости за то, что столько раз облажалась. — Оро? — он непонятливо посмотрел на неё, слизывая джем с пальцев. — Я… — начала она снова, опустив глаза, и смущенно улыбнулась. — Ничего. — Продолжила она. — Я просто… не хочу, чтобы ты был несчастен из-за меня. — Нет! — воскликнул он, взволнованно расширив глаза. — Каору, нет, пожалуйста, никогда даже не думай так. — Мне просто… кажется, что я пренебрегаю тобой, проводя всё время на работе, — она не думала об этом в таком смысле, пока не сказала вслух, но это было правдой. — И нам даже едва хватает времени поговорить. Будто столько всего нужно наверстать, а времени на это совершенно нет. — Каору, — проговорил он голосом, в котором смешались удивление и симпатия. Юрико сделала глубокий вдох и выдохнула: — Извини, — сказала она, отведя взгляд. — Тебе не стоит беспокоиться и об этом тоже. Он не отвечал некоторое время. Потом, когда наконец отозвался, его слова были очень аккуратными: — Каору, — сказал Кеншин. — То, что ты чувствуешь, важно, вот что я скажу. Она, колеблясь, взглянула на него. Он наблюдал за ней с сочувствием на лице и беспокойством в фиалковых глазах. — Ты хочешь поговорить со мной о чём-то, не так ли, — мягко сказал он. Это не было вопросом. Юрико подняла на него взгляд. Мне всегда нравилось, как ты готовишь, Каору, вот что я скажу. Всегда… Они, похоже, долгое время были вместе. Должны были провести рядом годы, чтобы дойти до той степени близости, которую подсознательно демонстрировали друг другу все время. И все же она по-прежнему не могла вспомнить ничего, кроме странных коротких вспышек. Нерешительное напряжение сменило озабоченность на лице Кеншина, как будто он думал, что, возможно, неправильно оценил ситуацию: — Конечно, если нет, это тоже не проблема, — поспешно добавил он. Странные короткие вспышки и Киото. Единственное ясное и нестираемое воспоминание. Она никогда не была в Киото. — Кеншин… — начала она. — Да? — он смотрел на неё пристально, открыто. Сейчас в его глазах не было ни стены, ни маски, скрывающей эмоции. Он ждал, что она продолжит, скажет то, о чем хотела поговорить. Он не выглядел нетерпеливым, но и испуганным не выглядел тоже. Что будет, то и будет. Юрико облизала губы и сделала решительный шаг: — Напомни мне, как мы познакомились? Лицо Кеншина дрогнуло. На мгновение воцарилась тишина. — Ты не помнишь? — спросил он. — Это, ох, всё словно в тумане, — солгала она. В нем была какая-то неподвижность, которой не было мгновение назад, оцепенелость, от которой Юрико захотелось двигаться. Она слегка подтолкнула его локтем, указывая на парковую дорожку, и они медленно пошли по ней. — Я хочу сказать, это было давно, — добавила она, оправдывая свою забывчивость. В любом случае, это произошло долгое время назад. У неё сохранилось воспоминание ощущение о том, как они обнимались: их рост был почти одинаковым, Кеншин, возможно, тогда был даже на дюйм выше неё. Должно быть, тогда она была ребенком и не закончила расти. Или Кеншин, может быть, стоял на возвышении. — Да, — ответил он и кивнул, его улыбка стала немного печальной. — Это было давно. И снова замолк, пока они шли под деревьями. Юрико уже начала думать, что Кеншин не расскажет ей, когда он продолжил: — Я только прибыл в Токио тогда, вот что я скажу. Была ранняя весна. Туманное утро. Его взгляд был отстраненным, но улыбка стала шире, печаль покинула её. — Ты окликнула меня на улице, обвинив в том, что я убийца. А затем атаковала с боккеном. — Он встретил её взгляд с улыбкой, когда говорил это, оборачивая сказанное в шутку. Юрико остановилась. Она сделала что? Но Кеншин продолжал, его слова лились всё более свободно, когда он углубился в воспоминания: — Это не было твоей виной. Кто-то убивал людей, обвиняя твою школу и называя себя хитокири Баттосаем. Было естественно, что ты заподозрила меня. Я носил меч открыто, несмотря на закон. Он положил левую руку на рукоятку своего сакабато и вновь улыбнулся ей: — Ты определенно удивила меня, вот что я скажу. Я прыгнул, чтобы увернуться от твоего удара, но приземлился на какую-то гнилую деревяшку. Было немного неловко. Внезапный образ возник перед её мысленным взором: комично-шокированное выражение его лица, когда он лежал среди расколотых досок, а вокруг были разбросаны цветочные горшки. Она подавила смешок. — Да, — тихо сказала она. — Я помню это. Помнила ли она? Или этот образ просто нарисовался у неё в голове после его ярких слов? Она поспешила вперед, чтобы догнать Кеншина, когда он зашагал дальше. — Но ты была недалеко от истины, вот что я скажу. Гохей был на соседней улице. И как только ты услышала полицейские свистки, то побежала. — Кеншин посмотрел на нависающий полог из листьев, в которых играл солнечный свет. Пятна заплясали по его лицу и волосам. — Полиция сдерживалась. Он уже атаковал их ранее, и был слишком силён. Но ты — нет. Ты проскочила мимо полицейских и бросила ему вызов прямо там. — Он снова посмотрел ей в лицо, и его глаза вспыхнули восхищением. — Это было потрясающе. Но затем его взгляд помрачнел, и он отвернулся, уставившись на тропинку: — Но тебя могли убить. Я не мог этого допустить. Я… поймал тебя и отнес в сторону. Она чувствовала эмоции, пусть всего лишь намеком, но они были реальны. Ярость и ужас, и ощущение гладкого дерева в своих руках. — Да, — повторила она, но на этот раз в её голосе послышалась неуверенная дрожь. — Ты была ранена. Сюда, — он обернулся к ней и поднял руку, чтобы мягко коснуться её правого плеча. — Я отнёс тебя домой, вот что я скажу. Потом ты попросила меня остаться. — Его взор был мягким и полным нежности. — Ты сказала… Ты сказала, что тебе не важно моё прошлое. — Проговорил он, словно эти слова его изумили. Будто всё ещё продолжали изумлять. Юрико сглотнула. Она видела это. Всего на мгновение она правда увидела это: огромный мужчина в маске, возвышающийся над ней, с тускло блестящим в рассветных лучах мечом и глазами, полными жажды убийства. Юрико попыталась вписать это в хронологию своей жизни, но потерпела сокрушительное поражение. Боккен в её руках… Она ощущала его, словно держала в эту самую секунду. — Я никогда… — прошептала она. Знакомая форма дерева в её ладонях. Мышечная память, привычные движения-связки… — Я никогда в своей жизни не держала боккен. Кеншин шел дальше. Но её шепот остановил его. Юрико заметила, как он напрягся. Но не обернулся к ней. — Каору, — начал он. Это должно было быть неправильно. Боккен был самой привычной на свете вещью. Она помнила всё: часы, дни и месяцы тренировок, преподавание в других додзе, редкие поединки, когда ей приходилось защищать свою жизнь и жизни других людей. Она помнила, как подпрыгнула в воздухе в бою с Гохеем, держа боккен перед собой, помнила ощущение невесомости и ужаса от этого, сотрясающий кости толчок, когда она изо всех сил замахнулась на него, но удар был отбит его огромной силой. Вспоминала, как боролась за свою жизнь с симпатичной девушкой — девушкой? — с подвешенной на цепи косой, исцарапанная, в синяках и выбившаяся из сил. Как Мисао яростно кричала у неё за спиной, а кунаи** пролетали мимо с обеих сторон, когда она отчаянно ныряла внутрь, избегая вращающегося лезвия… Это было неправильно — она, делающая все эти вещи. Кеншин всё еще стоял в трех шагах от нее, отвернувшийся, напряженно ожидающий. Воздух между ними тяжело сгустился. Юрико потеребила свою сумку на плече и нервно рассмеялась. — Я пропущу свой поезд, — сказала она, обращаясь наполовину к себе. Кеншин бросил острый взгляд из-за плеча. В его глазах была глубокая тревога и что-то ещё, чего она не могла точно определить. Юрико быстро двинулась вперед и, поравнявшись с ним, взяла под руку. — Пойдем, — сказала она. — Я опоздаю на поезд, если мы не поторопимся.