12
13 декабря 2018 г., 19:16
Достаточно было закрыть этих трех идолов в ивовой клетке,и они превратились в кошек,просто кошек,маленьких млекопитающих,туповатых и суетливых,подыхающих от страха и совсем уж не священных. Кошки — это всего-навсего кошки. Ж.-П. Сартр "Возраст зрелости"
Ряды ламп, источающих белесый свет, наполняли восковой кабинет капитана Хатаке едва различимым жужжанием. Простоватые светильники усердно трудились, вибрировали, поддерживали присутствие духа. В любой другой день, Огами сочла бы их даже приятными в своей трудолюбивой незамысловатости. Сейчас же казалось, что эти лучи прожекторами лупят по коже, несвязно вторят: «Смотри на нее, смотри на нее, грязная, грязная, грязная». Сумирэ ерзала в кресле. За металлическим скелетом подлокотников было не укрыться от порицания толпы. Несуществующей толпы, гулко перешептывающейся в собственной голове. Она вороватым взглядом окинула присутствующих. Инузука, закинув ногу на ногу, оттопырив острое колено в сторону, снова свергал инопланетных захватчиков в мобильном. Он сосредоточенно поджал губу, прожёвывая междометья и ругательства. Его кожное сало на кончике носа поблескивало муаром. Шикамару распластался напротив стола капитана, откинув голову на спинку стула. Он таращился в потолок, перебирая в зубах зубочистку. Деревянная шпажка выписывала в воздухе заточенным концом пируэты, следуя, по всей видимости, линии размышлений лейтенанта. Немигающий же взгляд сообщал только о том, как Нара осточертело все происходящее. Они точно знают. Знают и даже не смотрят на нее безразличным презрением. Нельзя не знать, что произошло, нельзя не почувствовать. От нее за версту несет Учиха. Сумирэ повела носом — рецепторы ничего не уловили, кроме запаха стиранных вещей и парфюма. — Жасмин, кофе и... ирис? Ты пришла меня соблазнять, принцесса? Огами напряженно поежилась. Запах сандала и стыда шел впереди нее семимильными шагами, возвещал о себе всякого встречного, выплясывал, притоптывая невесомыми ножками. Этого просто нельзя не почувствовать. Очевиднее были бы только мигающие лампочками транспаранты «Здесь был Учиха». Их очертания, без сомнения, разглядел капитан, всего несколько минут назад восседавший за столом. — У нас две пропавших девушки, у которых были найдены одинаковые посылки, — говорил Какаши сквозь сцепленные перед лицом ладони. — На записях с камер проходной было видно, что непосредственно перед приездом Эстета, Яманака Ино получила эту посылку из рук курьера. Через 15 минут приехала скорая. Экспертиза посылки еще ведется, но она была вскрыта. Может быть, там было что-то, что позволило бы медицинскому работнику беспрепятственно проникнуть в здание в обоих случаях. Компания «Красный песок» в этом как-то замешана, это однозначно. Ждем результатов экспертизы. — Скоро придет этот сладенький Акасуна? — протянул Нара без малейшего намека на заинтересованность. — Я, кстати, посмотрел тут парочку видео, у Яманака с Харуно были терки, — проговорил Киба, — вся эта шатья блогеров — он указал большим пальцем куда-то в сторону, будто они толпой стояли рядом, — мусолила конфликт где-то полгода назад. — Небось доволен собой, а? — растянулся в флегматичной улыбке Шикамару. — Видосики посматриваешь на досуге? « Пошел ты», — ответил сержант одними губами, почёсывая бровь средним пальцем, на что Нара удовлетворенно усмехнулся, покачивая ананасовым хвостом. — Он должен скоро прийти. Договорились на одиннадцать, — выдохнул Какаши, проигнорировав перепалку подчиненных и поглядывая на громоздкие наручные часы. Интересно, работает ли принцип с большими машинами у мужчин и с часами? Консультант искренне порадовалась стервозным размышлениям: значит, мозг не окончательно разложился на влажные мысли и липовый мед. — Подождем, — подытожил капитан, поднимаясь с кресла. От захлопнувшейся за ним двери на столе и полках звонко дрогнула офисная утварь. Легкий поток воздуха, поднятый фигурой капитана, прилип к влажным губам. Сумирэ, отвернув голову, легко провела по ним языком. Вкус жженой карамели и имбиря кипятком прошелся от макушки, шипя пробежался по загривку и стек к животу. «Здесь был Учиха». Огами чувствовала, что полыхает подобно библейскому кусту. Удивительно, как Киба и Шикамару не обернулись на нее, закрывая лицо от ядерного взрыва, надев солнцезащитные очки. Впору достать попкорн и смотреть с довольной рожей. Какаши точно все знает, знают и эти лоботрясы. Ее кожа вопит сандалом, жгучая карамель травит изнутри. «Какое-то сумасшествие», — девушка облокотилась на ручку кресла, — «надо успокоиться». Она прикрыла глаза. В грудине снова начало саднить. « Просто расслабься», — твердила Огами, — «всем плевать на тебя. Всем плевать. Просто истеричная паранойя». Она прижала сомкнутую ладонь к губам. Еще холодная от недавнего соприкосновения с металлом кожа хлопнула под дых. Клапан сорвало. Пряные образы посыпались, обвалились сверху, погребая под собой остатки самообладания. *** Снова черные глаза простреливают лоб. Снова сумрак камеры нехотя выпускает из себя точеные объёмы лица и тела. Он ласкает свое дитя, любуется им. — Жасмин, кофе и... ирис? Ты пришла меня соблазнять, принцесса? Огами подходит ближе к решетке, пересекает ореол безопасного расстояния, откуда можно молниеносно удрать. Итачи лежит на скамье, подложив под голову руку. Веки полуопущены, как у разомлевшего кота. Ткань рубашки изломами очерчивает грудную клетку. Этому человеку должно быть запрещено носить черные рубашки на законодательном уровне. Чревато дионисийскими беззакониями. Он мягко обводит взглядом силуэт консультанта, затем снова возвращается к лицу. Негласное приветствие совершилось. — Я вынуждена просить Вашей помощи, господин Учиха, — говорит Сумирэ, не отводя взгляд. Ощущение собственной наготы, которое распускается вблизи этого человека, становится привычным. Почти желанным. Но не сейчас, — Нужно, чтобы вы проследили за допросом одного человека. Итачи молчит, снова прогуливается глазами по телу девушки тяжело и ощутимо. Она подавляет желание встряхнуться, как промокшая птица, чтобы стрясти с себя бесстыдные неуловимые прикосновения. Учиха замирает, его грудь почти не вздымается от дыхания. — Что в коробке? — То, чем я собираюсь купить вашу помощь. Так ведь у вас дела делаются? Он прищуривается, гибким движением поднимается и садится на нары. Каждый его жест, выверенный и отшлифованный, являет мужчину в наилучшем виде, дробит его траектории на множество глянцевых кадров. Огами следит, как он снова прижимается спиной к стене, чуть запрокинув голову. Его густая харизма оседает на плечах, намертво приклеивает внимание к своему хозяину. Смотри, вкушай, тихо постанывай, раз тебе выпала такая возможность. Он сидит расслабленно и по-хозяйски, будто это весь поганенький мирок оградили от него решеткой по щелчку его бледных пальцев. — Скажи мне, что там свежая рубашка, — наконец произносит тот. Сумирэ уже знает до ломоты в переносице этот прищур, поблескивающий дрожащими бликами, чуть разомкнутые тонкие губы, скульптурные шею и челюсть, этот взмах рукой, которым он убирает упавшую на глаза челку. Учиха сканирует ее и пробует на вкус. Огами тяжело сглатывает, слюна почти царапает иссохшее горло. — Там данго. — Сама делала? — Вот еще. Итачи вздергивает брови. Губы растягивает удовлетворенная, но сдержанная улыбка. Он сам не дает ей растечься по лицу, придерживает уголки губ, давая обозначиться еле различимым запятым-ямочкам. — Ты что же, гуглила меня, принцесса? Сумирэ напрягается, сводит лопатки так, что чувствует натяжение мышц. Этот догадливый гаденыш снова прав. Он не сводит глаз с нее, кажется, даже не моргает. Слишком сосредоточенно препарирует. Алчный рот пробует на вкус потревоженный воздух. Учиха, должно быть, ощущает, как натужно парализуются ее мышцы, срастаются в хитиновый каркас, поддерживая желанное хладнокровие хозяйки. — Ну, и как я тебе? — он самозабвенно использует молчание Огами. — Облизывала экран? Сумирэ закатывает глаза и терпеливо ждет, пока этот поток сарказма с душком наконец иссякнет. «Пусть куражится, сукин сын. Я тебе позволяю это делать. Пока.». — Могла просто спросить у меня, — подытоживает Итачи, сполна размазав беспомощную немоту консультанта, но не получив ожидаемой реакции. Он почти удивлен. Что-то в ее виде не укладывается в канон, режет глаз. Эта вспыльчивая девица слишком скована, будто боится сделать лишнее движение. Он не чувствует ее первобытной отзывчивости, по обыкновению щекочущей чуть ниже пресса. Учиха недоумевает, но не подает виду, снова и снова изучает ее облик, пытаясь опознать подвох. Эта подмена почти нервирует и разочаровывает. Он едва ли не оскорблён тем, что от него утаивают его дикое угощение. — Между разговором с вами и вечером перед компьютером, я предпочту последнее, — отвечает Сумирэ. Хитиновые сваи крепнут, подвешивают ее над поверхностью, вселяя холодную уверенность. Урывками она даже отвлекается от Итачи, дышит совсем ровно. Проскальзывающее равнодушие к ее удивлению ноет досадой. Что-то внутри, привыкшее отзываться на зов этого мужчины, мечется, не может найти то, чего так жаждет, воет и скребет глухие стены. Это что-то не может жадно вдыхать дурманящий аромат, не может страстно насыщаться теплом, источаемым мужским телом. Оно растеряно тоскует. — Это звучало почти обидно, — озадаченно хмыкает он, поджав губы. — Зато если бы ты спросила, принесла бы рубашку. — У меня нет времени искать вам сменное белье, господин Учиха, — отстраненно отрезает Огами. — Но время на то, чтобы пускать на меня слюни перед монитором, у тебя же есть. В сознании Сумирэ постыдным приступом восстают неровные влажные силуэты капель, скользящих по плотной коже груди, прилипшую мокрую ткань, под которой проступает рельеф паховых мышц. Атласные скулы, обвитые чернилами волос. Она вспыхивает, разжимает зубы, намереваясь ответить что-то, но нужные хлесткие слова вихрем взмывают куда-то в пустоту. Ей нечем парировать. Секундное замешательство консультанта жгуче отзывается в груди мужчины. Его любимая недотрога все еще здесь, просвечивает через закостенелое притворство. Эта лисица что-то задумала. Итачи медленно поднимается с места и подходит к решетке. Он упирается руками в горизонтальную металлическую перекладину, смотрит прямо и серьезно. Ему нужна та самая, уже прикипевшая к нему, обнаженная чувственность, исторгаемая этой женщиной, здесь и сейчас. Столь резко обозначившаяся близость щекочет нос и дразнит. Дыхание Огами сбивается от неожиданности. Ее снова обдает терпким амбре. Черные глаза напротив хищно вгрызаются подкорку, колят излучинами морщин. В тусклом свете становится заметна короткая щетина, обрисовывающая скулы и губы, крутые изгибы челюсти. Сквозь нее белеет холеная кожа. Естество восторженно вскипает, впитывает в себя знакомую тяжелую ауру. Расстояния становится катастрофически мало. «Он все понял». — Ладно, принцесса, что у тебя на уме? — Я же сказала... — Ты юлишь, — прерывает Сумирэ её мужчина. Его исследующая беспросветная тьма глаз беспощадна. Он видит ее насквозь, и Огами это понимает. «Все пропало», — проносится в голове, — «конечно, он догадался. С ним не провернуть такие фокусы». Девушка замолкает, опустив глаза. Темнота перестает давить на скулы, но она знает, что Итачи не отводит взгляд. Осознание поражения приносит блаженную легкость, отдающую мятой. Катись оно все к черту, не вышло, так не вышло. Можно упоительно отдаться накаленной ауре, растекающейся при каждой их встрече. Но Учиха сосредоточен. Его желваки шевелятся, будто пережевывают проигрыш наглой девчонки. — «Господин Учиха», этот глухой свитер, движения деревянные, — он методично окунает ее в улики, — Я что, по-твоему, идиот? Ты меня сторонишься. Почему? Он сдергивает с нее все выдуманное, тщательно уложенное тряпье, в которое она так старательно заворачивалась со вчерашнего дня, явив миру неумелую притворщицу. Повеяло прохладой, несмотря на то, что между их лицами, зависших в сантиметрах двадцати, тлеет раскаленная лава. — Я не хочу видеть тебя такой покладистой, если приручил тебя не я, — добавляет он, понизив голос. Щеки Сумирэ мгновенно опаливает, кажется, даже выступает испарина. Она распахивает глаза и тут же натыкается на лицо Итачи, испещренное надломленными тенями от железных прутьев клетки. Оно не отравлено усмешкой, собранная надменность уступила вкрадчивой строгости. Учиха вглядывается, забирается под кожу. Конечности привычно занемели, внутри торжественно отозвалась строптивость. — Вы не зверье здесь укрощаете, — фыркает Огами. — Типичная позиция мужлана — смотреть на женщину как на покорную скотину. — А что плохого в покорности, принцесса? — Учиха заинтересованно склоняет голову. Кожу приятно защипало удовольствие. Он снова чувствует ее. — Быть покорным значит признавать власть другого над собой. Это рабство. — Вот как, — произносит Итачи, неспешно переваривая слова. Он замолкает на пару секунд. — Я докажу тебе, что будучи покорным, можно сохранять власть, — взгляд Учиха забрезжил азартом. Уверенный тон едва ли допускает возражения. Ответ Огами мало что решает, и, она равнодушно вскидывает плечами. Итачи тянется к коробке в руках консультанта и легким движением пальца слегка приоткрывает крышку. — Почему бы тебе не угостить меня тем, что ты принесла? Сама. Бьюсь об заклад, данго, поданные твоими руками, будут самыми вкусными, что я когда-либо пробовал. Сердце дает перебой. Воздух снова электризуется, иссушает кислород. Взгляд судорожно мечется по лицу брюнета, в надежде обнаружить следы шутки. И, отравляемый утробным трепетом, не находит их. Итачи следит, как снова (наконец-то) вздымается грудь консультанта, резко подлетает аккуратный подбородок, обрисовываются скулы, лоб рассекают вертикальные морщины. — Почему вам нравится издеваться надо мной? — презрительно цедит Огами. — Я не издеваюсь. Ты правда думала добровольно вручить богатенькому дебоширу в руки данго на острых шпажках? — уголки его губ снова вздрагивают. — Кто знает, что я тут с ними мог бы вытворить. Устрою поножовщину или еще чего. Как отреагируют другие копы, увидев в камере пустую коробку? Пусть и притянутый за уши, но оттого не менее логичный, аргумент весом. Заметь в камере заключенного зубочистки капитан Хатаке, пинками бы выпер из участка ушлого консультанта, пускающего слюни на заключенного. Огами ежится, от скрученных в узел внутренностей хочется избавиться, выдрать онемевшие кишки и вздыбленное сердце. — Ну же, принцесса. Тебе ведь нужна моя помощь, верно? — его низкий голос подтрунивает, будто он уговаривает ее попробовать в первый раз сигарету, берет на слабо. Девушка смеряет быстрым взглядом нависшую над ней скульптуру манипулятора, спотыкается о выступающие из-под ворота ключицы, снова втягивается в томное чернеющее любопытство глаз. Минуты снова тянутся, как топленая глазурь. «Да пожалуйста», — неуклюже вываливается изо рта, прерывает зрительный контакт. Сумирэ не уверена, дышит ли она или потоки воздуха просто свободно гуляют по ее носоглотке, как по пустынным коридорам. Аккуратно, насколько это позволяют сделать негнущиеся руки, она берет одну палочку из коробки. Сладкие рисовые шарики, облитые жемчужными переливами янтарного соуса, рассекают воздух и замирают на уровне лица девушки, проникают по ту сторону решетки. Учиха, с потаенным упоением, следит за этими движениями, затем наклоняется сильнее, ближе, кровожадно пожирая сантиметры расстояния. Горячее дыхание жжет скулу. Сумирэ, сжавшись до состояния взведенной пружины, таращиться куда-то в пол. Поднимать глаза никак нельзя. Невозможно. Помещение начинает плыть, размазывая свои очертания. В висках и груди бешено тарабанит пульс. Сандал душит, застревает в горле. Огами силится, чтобы руки не дрожали, когда она чувствует, что со шпажки стаскивается первый рисовый шарик. Ей кажется, что одно неловкое движение превратит ее в пыльную труху, она рассыплется в порошок из сажи, пропитанной пьяным древесным запахом. — Почему ты не смотришь на меня? — доносится откуда-то голос Учиха. Он звучит глухо и совсем близко, потусторонне. Девушке кажется, что она на мгновение глохнет. — Не хочу, — к своему удивлению отвечает она. Вскипяченное сознание отвечает, похоже, на автомате, лихорадочно воспроизводит давно заученные фреймы. — Не хочу видеть это, — она болезненно сглатывает. — Что? Как я ем? — тихо усмехается он, неторопливо прожевывая сладость. Смешок натыкается на щеку Сумирэ и оседает тут же. — Почему? Эти ублюдские вопросы заставляют соображать паникующий мозг, тревожно мигающий красной лампочкой. Взбешенные нервы с криками «полундра!» шипят где-то в затылке, тщетно бьются о стенки, в отчаянной попытке перефразировать мат в удобоваримый обтекаемый ответ. — Это…— Сумирэ начинает реплику, не соображая, как собирается ее закончить. Внезапно шею жжет от сжимающей ее горячей ладони, притягивающей истрепленную тушку консультанта к самой решетке. Металлические прутья, легко касающиеся лица, оставляют рдеющие холодные полосы. Огами едва успевает дернуться, вскинуть голову, набрать дыхания, перед тем как ее губы накрывают чужие, сухие и мягкие. В ушах звенит, искрится вкус карамели с нотками имбиря. Голова кружится, начинает болезненно пестреть обрывками мыслей. Губы целуют аккуратно и настойчиво, ласкают, нежно пробуют на вкус новую жертву. Лицо неумолимо жжет от моментально схлопнувшегося пространства. Наметившаяся за время заключения щетина Учиха колется, взбивая в блендере остатки рассудка. Не сжимай он ее шею, консультант сложилась бы как карточный домик. Она шумно выдыхает, отвечая на поцелуй. Гори оно все синим пламенем. Весь мир исчез в имплозии, сузился до сладости, сосредоточенной на кончиках губ. Единственная мысль бьет набатом: «Не смей стонать, не смей стонать». Вся неприкрытая энергетика самца будто растворяется в тягучей приглушенной нежности его прикосновений. "Так не целуют, когда хотят только секса". Он целует затяжно и с наслаждением, почти с благоговейным трепетом, едва поглаживает большим пальцем, от чего колени начинает вести. Внизу живота затянула сладкая истома. Решетка скупо пропускает исходящее от него тепло. В один миг воздуха снова становится слишком много, он неприятно охватывает разгоряченную кожу. — Ты это хотела получить, принцесса? — Сумирэ разлепляет глаза, смутно пытается сфокусироваться на источнике голоса. Лицо Итачи все еще близко, но теперь бесчеловечно возвышается. Он смотрит жестко, хлещет взглядом, подернутым пеленой интима. По позвоночнику потекла пугающая свежесть. Она струится змеей, обвивает грудь, проникает внутрь, точит сердце, вводя в ледяной анабиоз. — Что? — лепечет Сумирэ просто потому, что от нее ждут ответа. — Не обязательно так изворачиваться, чтобы получить поцелуй. Можно было просто попросить. Его выскобленный от эмоций тон бьет наотмашь, окатывает мерзлой водой, заставляет вздыбиться всем телом, по-кошачьи выгнуться. Ладонь все еще держит в стальном кольце шею девушки, заставляя смотреть в глаза. Реальность снова очерчивается, сдавливает ее пространством, обнажает ничтожность ее растерянного и скандализованного существа. — Если я перестала вас презирать, это еще не значит, что я сплю и вижу, как бы полизаться, — Огами пытается осечь его в ответ, но все всплывающие слова кажутся недостаточными, скупыми, пустыми. — Не нужно врать мне, тем более, глядя в глаза, —спокойно произносит Итачи. Он снова вершит суд, планомерно и со вкусом прибивает к кресту безжизненные плети ее рук, впивающиеся в идиотскую коробку со сладостями. Огами кажется, что вокруг улюлюкают толпы, тыкают пальцами в нее и ее позорную оголенную слабость. —Вы из ума выжили, — выплевывает Сумирэ, — если думаете, что я, как и ваши падшие намалеванные подстилки, мечтаю, как бы вы меня осчастливили собой, господин Учиха. Этот, — она проглатывает «поцелуй», оно застревает где-то в гортани, — последнее, что когда-либо меня могло заинтересовать. —Ты вынуждаешь меня наказывать тебя за ложь, принцесса, — Учиха прищуривается, плотно смыкая челюсти. — Если все так, как ты говоришь, то я больше не коснусь тебя. Никогда, — каждая пауза вбивает в плоть гвоздь, разрывает мышцу, пускает алые струйки крови. — Ты сама будешь просить меня об этом. Когда же ты будешь умолять, тогда, может, я подумаю, «осчастливить ли тебя собой». Сумирэ не сразу осознает, что ее шея теперь свободна. Ее отшвыривает от решетки обратно в чистый и светлый коридор, не сочащийся тягучим сандалом, не имеющего привкуса карамели, не опаляющий кожу холодным металлом и колючей щетиной.***
— Что думаете, Сумирэ-сан? Огами подскочила на кресле. Инузука, Нара. Восковой кабинет капитана. Шикамару облокотился на подоконник, вглядываясь в окно. Киба выжидающе смотрит. Его оттопыренное колено впивается в расторможенное восприятие. Поток времени снова выпрямился, потек своим чередом. — Чего? То есть, простите? — невнятно промямлила Сумирэ. Воспоминание жидким битумом тянет ее обратно, тащит на дно. Сколько она вообще тут просидела? Минут пятнадцать? Месяц? Год? Улавливаемые слухом слова сержанта тяжеловесно ворочаются в голове, сопротивляясь осмыслению. — Я говорю, как думаете, на чем приедет этот дизайнер? — острые зрачки парня заскакали по облику растерянного консультанта. — Вы в порядке вообще? «Я пытаюсь не соскользнуть от намокшего стула, чертов ты кретин» — Все в порядке, — криво улыбнулась девушка, —спасибо за заботу. Просто небольшая температура с утра. —О, —отозвался Шикамару, — наш гость пожаловал, похоже. Ну, делайте ставки, господа. — Белый лимузин, по-любому, — оскалился Киба. —Неа. Красный «ягуар», —протянул лейтенант, после чего затяжное двухголосое «фу» зависает в кабинете на несколько минут, прежде чем разрушиться от сдавленных стенами голосов капитана и прибывшего господина Акасуна. Отголоски их разговора робко ползли по участку с первого этажа. Огами оглядела себя, чтобы убедиться, что тошнотворный флэшбэк ее отпустил. Она жива и омерзительно взволнована. От нее несет этим мужчиной. Все — Какаши, Инузука, Нара, — все они чувствуют это, но учтиво игнорируют. Сумирэ уверена в этом. Позорная пресмыкающаяся похоть исторгается ею, висит в воздухе пахучим смрадом. «Здесь был Учиха». Она сжала в ладони то, ради чего затевалось это унизительное предприятие. Теплая, пластмассовая штуковина с рядом продолговатых кнопок. Еще полчаса назад она терлась в кармане брюк Итачи. Все прошло так, как она и планировала. Учиха без труда прочел ее, увидел подвох. Снова пошел брать на абордаж жеманную заучку, снова испепелил расстояние между ними, чтобы выбить землю из-под ног. Ее каменная рожа и чопорность провоцирует его подобно красной тряпке. Мерзавец любит подавлять, крошить ее в ладонях. И Огами с лучезарной улыбкой вручила ему эту возможность сама. Она не смогла бы обмануть его, консультант это прекрасно понимала. Ей оставалось только играть по заданным правилам мелодию ментального конфликта и уязвленности, вторить раздутому эго самоуверенного жеребца и своей слабости перед ним. Она его переиграла. Почти. Алеющая на губах карамель в ее планы не входила. «Оно того стоило», — почти успокоенно подумала девушка, поглаживая пальцами еще неизученный трофей. — «Оно ведь того стоило?».
Примечания:
Мы все этого ждали, правда?)
