Si vis pacem, para bellum

***

      Щербатый отрывной календарь возвещал о приходе пятницы. Некогда пухлый и разлапистый, теперь он тощ и потрепан, как и его хозяйка. Сумирэ исправно покупала из года в год эти пузатые книжицы, с трудом отыскивая их на окраине Токио у неопрятных и хватких торговцев. Ради продолжения отцовской традиции, она была готова лицом к лицу столкнуться с копошащимся оголтелым народцем, пахнущим пластиком и потом, толстокожие лица которого были постоянно обветрены.       Хруст отрывающейся бумаги, за которой скрывалось очередное число, окаймленное красным солнцем, неизменно начинало утро. —Ну-ка, разбойница, что там у нас сегодня говорит господин Календарь? — Ичиро поднимал дочку на руки, чтобы девочка смогла дотянуться до календаря. Сумирэ срывала листок с "господина", и, сжимая его во влажных ладошках, зачитывала очередную житейскую мудрость, отпечатанную на странице. Короткая мягкая борода отца щекотила щеку. От него пахло табаком и свежестью. — «Будь учителем своего сердца – не позволяй сердцу стать твоим учителем». — Ты поняла что это значит, Сумирэ? — Ичиро ставил дочь на пол, заглядывая ей в лицо смеющимися янтарными глазами, вокруг которых только начинали появляется сухие морщины. — Я не должна делать то, что мне захочется, — хмурилась она, не уверенная в своем ответе: уж больно он был неутешителен и суров. Отец добро усмехался и присаживался на корточки, глядя снизу вверх. — Не совсем. Нужно поступать так, как будет правильно. Сердце иногда очень капризно. Оно будет толкать тебя на совершение поступков, за которые тебе потом может быть стыдно. Сначала думай головой, потом сердцем. Сумирэ протягивала довольное «А-а-а», осеняя розовощекое лицо гримасой понимания.       «Сегодня только пятница», — думает Огами, вперив взгляд в алую окружность с цифрой «30». Подходила к концу первая неделя работы в полиции, но чувство было такое, будто она в поте лица пашет в участке добрых лет восемьсот. С понедельника не выдалось ни одного спокойного дня, в течение которого никто бы не вывел ее из себя, что служило своеобразным рекордом. Низкопробным, но все же, рекордом.       Пустеющая кухня смогла предложить на выбор к завтраку только воду из-под крана и гранулированный кофе, отдающий то ли кислятиной, то ли прогорклостью. Последние несколько дней она питалась только едой на вынос и сакэ. Огами была измотана настолько, что сил на то, чтобы сообразить нечто более изысканное, не оставалось. Хотя и до этого времени, кухонные шкафы не могли похвастаться изобилием продуктов: девушке были чужды привычки запасаться чем-либо впрок. Это не касалось только небольшой коллекции вертлявых косячков, готовых принять в свои удушливые травяные объятия истасканный за день разум.       Утро выдалось морозным. Распрощавшись с уложенными волосами, девушка надела типичную женскую шапку, припасенную для холодов: нелепую, цвета зажеванной детской жвачки, но чертовски уютную. Этот головной убор дарует странную свободу. Стирая любые намеки на презентабельность и лоск, человек-в-теплой-шапке может горбиться, уныло озираться на прохожих и шагать, почти не отрывая подметок сапогов от асфальта.       Хогвартская распределительная шляпа, скрипучим голосом относящая тебя к несговорчивым и мрачным прохожим. Объемный пуховик и вовсе не оставляет от твоей личности и следа, разлагает ее до понурого вида гражданина, но сегодня Сумирэ решила, что для столь тяжелой артиллерии время еще не пришло.       Подходя к участку, консультант заметила у входа знакомый автомобиль. Тонкий запах ветивера, тут же хлопнувший ее по носу, стоило Огами пересечь порог здания, подтвердил догадку: Шисуи вернулся. Краткая вспышка радости тут же поникла, угнетаемая смутными предчувствиями.       Учиха стали пестреть на горизонте слишком часто, появлялись, метались перед глазами, норовя запутать, как перевернутые плошки уличных разводил. Вчера явился Саске, сегодня Шисуи, за решеткой сидит Итачи, который наверняка уже из дерьма и палок смастерил заточку, как заправский немытый зэк.       Возвращение лейтенанта не было внезапным, скорее наоборот. Огами слишком глубоко окопалась в делах их семьи, и это не могло сойти ей с рук. Вопрос был только в том, как именно Учиха поставит ее на место. Выговор или, быть может, он сведет все на шутку, выставит мнительной девицей? Или, что было вероятнее всего, зная нрав этого семейства, втроем устроят ей темную в каком-нибудь переулке, доходчиво объяснив, насколько нехорошо лезть не в свое дело меткими ударами бит по затылку. — Сумирэ-сан, добрый день, — Акимичи бодрым шагом шел навстречу из помещения временного содержания. Его покатые плечи и округлый силуэт в прямоугольном проеме резко контрастировали, сильнее очерчивая друг друга. Будто ребенок пытался засунуть шарик в квадратную прорезь на детской развивающей игрушке. — У меня для вас новость. — В прошлый раз твои новости кончились тем, что ко мне подселили Учиха, — Сумирэ выжидающе скрестила руки на груди. — Теперь наоборот. Все, выселили нашего золотого петушка, — Чоджи казался посвежевшим и вполне довольным собой, будто сбросившим с плечей опостылевшую ношу. Похоже, присутствие Итачи здесь каким-то образом отравляло существование и дежурному. — Жалость-то какая, — издала саркастичный смешок консультант, к своему ужасу почувствовавшая обозначившееся ощущение потери. И правда, похоже, жалость. Но вида она не подала. — А, Сумирэ-сан. Вы очень вовремя, — знакомый , разящий напропалую воздух, голос лейтенанта пробудил неистовое желание втянуть голову в плечи. Сбежать, лишь бы не заниматься выяснением отношений.       Пересилив себя, девушка обернулась на голос. Шисуи спускался со второго этажа, все такой же решительный, плотно упакованный, как новехонькое кресло. Впереди него витала приятная энергия, под которую так и хотелось подставить лицо, чтобы погреться. Никакого сандала и бездны. — Не раздевайтесь. Вы поедете со мной, — продолжил Учиха, остановившись поодаль. Сумирэ вглядывалась в его лицо, пытаясь прочесть хотя бы намеки на то, что он задумал. Но приятное складное лицо мужчины не было отягощено ничем, что могло бы хотя бы отдаленно напоминать злость или недовольство. Спокоен и мужественен, почти терракотовый воин.       Поняв, что она конкретно зависла, рассматривая лейтенанта, Сумирэ встрепенулась: — Шисуи-сан, рада вас видеть в добром здравии, — она легко улыбнулась, — Вот так сразу, куда-то ехать? — Нашли труп Харуно Сакуры. Я думаю, вам будет интересно взглянуть на это. Медэксперты уже на месте, Инузука тоже, — бросил Учиха, открывая входную дверь и глазами приглашая консультанта.       К своему стыду, Огами облегченно выдыхает. Тело первой убитой было омерзительным маяком, возвещавшим о безопасности пути неумелому моряку. Точнее, морячке. Шисуи действительно был занят работой. Во всяком случае, так казалось на первый взгляд.       Ухоженная, блестящая «Митcубиши», припаркованная недалеко от участка, уже ждала своих гостей. Лейтенант, подойдя к стороне пассажира и намереваясь впустить даму в салон, замялся. Замешательство этого лощеного богатыря выглядело умиляюще. Девушка замерла тут же. — Шисуи-сан? Что-то не так? Он поднял на нее черные глаза: непроницаемая радужка была орошена влажными лукавыми искрами. Лейтенант топтался в нерешительности, сжимая кулаки. — Я надеюсь, что вы меня простите за это, Сумирэ, — торопливо проговорил он на выдохе, тут же собрал мгновенно одеревеневшее тело консультанта в большие объятия. Стало тепло и неловко. Огами, широко распахнув глаза и сжав челюсти, осторожно положила ладони на крепкую спину мужчины.       С самого утра она прокручивала десятки вариантов развития событий сегодняшнего дня, и ни в одном из них не было тесных ласковых рук лейтенанта, сжимающих плечи. С несвойственной ему медлительностью он разорвал контакт тел. Плоские кончики его ушей зардели на морозе. — Я очень по вам скучал, — сказал он, глядя в глаза и не убирая с плеч Сумирэ большие скругленные ладони. Лучезарный и приветливый, точно солнышко, Шисуи невольно располагал к себе, заставляя расплываться в ответной улыбке, несмотря на то, что внутри еще ворочалось недоверие. «Может он вообще не знает про дела братьев?»       В конце концов, лейтенант для них только кузен и мог быть не причастен к афере родственников. Все в нем звенело добродушием, как такое подделать? Да и зачем? Что ему с того, что консультант перестанет вздыбленной кошкой шарахаться всего, что начинается на «У» и заканчивается на «чиха»? — Без вас было совсем тоскливо, — ответила Огами, расслабляя сконфуженные мышцы. Она слишком часто, почти всегда, находилась в состоянии взведенной пружины, готовой со скоростью пули отбить лобовую атаку противника, осенив воздух колеблющимся металлическим звуком, что теперь, попав в ситуацию, когда подвоха не предполагалось, тело с осторожностью успокаивалось, становилось податливым и живым.       Но озвучить что-то более уступчивое, чем «без вас было совсем тоскливо», — Сумирэ не смогла. Что-то претило, загоняло в рамки, заставляя проговаривать скупые формулировки. Вязаная неказистая шапчонка, похоже, как сито, цензурой правила ее реакции.       Собственная куцая отзывчивость на человеческое расположение мужчины не осмыслялась в полной мере самой Сумирэ. Вот он, лейтенант, мужественный и обходительный, с мытой машиной, широкоплечий, обвяжи бантиком и ставь на витрину, истосковавшимся женщинам на удивление. Даже тугое пальто при нем, как бонус. Но теплых слов не находилось: поломанные объятиями они, хрупкие и тлеющие, теперь лежали здесь же без всякого желания собраться снова.       Отчего-то сделалось стыдно. Чувствуя свою скупую женственность, которую Огами старательно затаптывала все время пребывания с полицейскими, она хотела скорее закрыть зияющий недостаток бессмысленным трепом: — А-то думала, с каких пор вы так сильно радуетесь новым трупам. — Рад слышать, что ваше чувство юмора осталось при вас, — смазанно усмехнулся Шисуи. Он поостыл, сунул руки в карманы, отступил на пол шага. — Пойдем, нас уже ждут.       Изуродованный труп Харуно Сакуры был случайно обнаружен на свалке медицинских отходов. Огражденный тщедушным забором из рабицы, полигон представлял собой типичную помойку, но вместо упаковок из-под молока и дырявых покрышек, гниющими кучами лежали килограммы шприцев и одноразовых пеленок. Испуганный внезапным повышенным вниманием со стороны прессы и полиции, плюгавого вида сторож, с мясистым носом, плешью и могучими усами, с отвагой льва отбивался от журналистов, то и дело норовивших пролезть под шлагбаумом за оградительные полосы.       Когда лейтенант и Сумирэ прибыли на место, сержант Инузука уже допрашивал нашедшего труп. Им оказался подросток лет четырнадцати. Его спутанные в сталактиты русые волосы торчали в стороны, прикрывая широкий круглый лоб, падали на глаза, сощуренные в показательном презрении. Он периодически издавал задыхающееся «пс», защемляя носогубную складку и оголяя большие квадратные зубы. — Сарутоби Конохамару, — Киба многозначительно посмотрел на Учиха, передавая тому бумаги. Шисуи удивленно присвистнул, окинув парнишку взглядом. — Говорит, шел мимо, случайно увидел подозрительный пакет. — Как же тебя угораздило, Конохамару-кун, идти мимо полигона медицинских отходов и среди всех этих пакетов разглядеть именно этот, с трупом? — снисходительно поднял бровь Учиха, пробегаясь глазами по листу с показаниями. — Сказал же, гулял. В уши что ли долбитесь здесь? — огрызнулся пацан. От него пахло гороховой кашей. — Твой дедуля наверняка будет очень разочарован, когда узнает, что его внук – вшивый торчок, — парировал Шисуи с прежней интонацией. Конохамару скривился в фальшивой улыбке, нахально смотря прямо в лицо мужчине. — Чем докажешь? Мой дед тя за эти слова по стенке размажет, полицай. — Бледность кожи, нервозность, лицевой тик. Судя по симптомам, балуешься месяца два, — послышался голос Сумирэ из-за спины лейтенанта. — Сырье, видимо, дорогое, раз не схватил тремор нижней челюсти, но он себя ждать все равно не заставит.       Повисло молчание. Все три пары мужских глаз были устремлены на Огами, сосредоточенно нахмурившей аккуратные брови. Она стояла поодаль, скрестив руки на груди, пристально осматривая окрестности. Признаки зависимости у подростка она считала легко. К тому же, пару лет назад она занималась этой темой в университете. — Тем более, если бы это было не так, твой дед давно уже был бы здесь, правда? — запоздало закончил свою мысль Шисуи, наконец соскальзывая взглядом с фигуры консультанта. Конохамару затравленным зверьком озирался по сторонам, пошаркивая носком ботинка землю. Он громко зашмыгал носом. — Что нашел, когда раскрыл мешок? Ты ведь раскрыл его, в поисках остатков лекарств, которые можно было бы толкнуть, и именно так и обнаружил труп. — холодно произнес Учиха. — Да ниче там не было, правда. Не говорите деду ниче, пожалуйста, — начал тараторить Сарутоби, поочередно зыркая на троих полицейских и не переставая подергивать верхней губой. Слово «пожалуйста» исторгалось его зубастым ртом, как нечто инородное, никогда прежде им не ведомое. — Стоп, стоп. Подробно опиши, все что было, когда ты вскрыл мешок. — Ну, да ниче такого не было. Я думал сначала, что там какая-то херня, ну, прибор. Похоже было. Раскрыл мешок, а там эта баба вся. Рот раскрытый, и кровь как потечет! А тут сторож подруливает и…и вот. Правда, ниче не было. Деду не говорите!       Шисуи заметил по напряженному лицу Огами, что ее мысль ухватила нечто, что теперь стремительно переваривает. Она замерла, таращась в пустоту, с поднесенным ко рту указательным пальцем, будто приказывая молчать окружающим и самой себе. — Не дрейфь, — удовлетворенно выдохнул Учиха, обращаясь к мальчишке, — ты же просто мимо проходил. И, завязывай с этим дерьмом. Будешь печень выхаркивать через полгода. Свободен. Киба, закончи здесь.       Конохомару усиленно закивал, на что Инузука беззвучно выплюнул: «Вот пиздюк». Вслух же было озвучено: «Пошли», после чего сержант отвел подростка в сторону и снова принялся что-то записывать на планшете. — Внучок мэра, — покачал головой Шисуи, провожая взглядом парочку.— Ловко вы его к стенке приперли, Сумирэ-сан. Я-то блефовал.       Обернувшись, он застал Сумирэ уже прохаживающейся возле трупа. Медэксперты, выуживая все новые и новые полиэтиленовые пакетики и пинцеты, как голлумы ползали вокруг раскуроченного тела некогда привлекательной девушки, теперь неумолимо созерцающую тусклое небо безумным оголенными глазными яблоками. Ее истерзанный рот был распахнут в немом крике. Шисуи сдвинул брови, всматриваясь в эту истошную маску потусторонней агонии. — Свалка медицинских отходов — отличный способ спрятать то, что никогда не должно быть найдено, — задумчиво отозвался лейтенант, уперев руки в бока. — Тем более, если ты водишь «скорую». Он не рассчитывал, что мы найдем труп. Похоже, нам повезло. Подождем заключения госпожи Сенджу. — Она умерла уже в мешке, — в полголоса произнесла Сумирэ. — Если мальчишка прав, и он правда спутал ее с прибором, то можно предположить, что Харуно задыхалась перед смертью. Она сделала последний вдох, поэтому пакет так плотно обтянул ее кости, уподобляя неживому предмету. Кровь, хлынувшая изо рта, тут и тут по бокам видно, что ее было не так много, могла политься из-за того, что, открыв мешок, подросток откупорил ей рот, и атмосферное давление вытолкнуло кровь из легких наружу. Наполненность легких воздухом объясняет, почему крови не так много. Она умерла уже в мешке. — повторила она, утверждаясь в собственной логической цепочке. Учиха замолкает,закинув сцепленные в замок руки за голову.

***

—… Соображения пока такие, — закончил свой доклад лейтенант. Спустя несколько промозглых часов, проведенных рядом с помойкой и трупом, Шисуи отчитывался перед капитаном Хатаке. Консультант устало облокотилась на дверной косяк. Голова неумолимо гудела, а восковые стены этого помещения сдавливали ее в тиски, наседали своей белизной. — Делать выводы без заключения экспертов не будем, — с отрешенным видом поджал губы Какаши. — Но звучит убедительно. Хорошая работа.       Он выждал пару секунд, полагая, что Огами отреагирует на похвалу, но та даже бровью не повела. Сумирэ уставилась куда-то вдаль, мысленно смакуя мысль о вечернем молодом саке. Несмотря на непонятный триумф, который она испытывала после осмотра находки, что-то изнутри травило ее. Назойливый капитан и его кабинет, слишком правильный Шисуи, немо упрекающий ее в черствости, весь этот день, начавшийся не с посещения камеры с другим Учиха. «Да что со мной не так?», — поджала губы девушка, утопая в бессвязной рефлексии. — На сегодня вы свободны, — закончил Хатаке, так и не дождавшись реакции со стороны консультанта.       Подавляя облегченный выдох, Сумирэ тут же покинула комнату. Дышалось поразительно легко и неприятно, воздух был удушливо сух. Она спешно спустилась по ступеням на первый этаж. Натягивая шапку, ей показалось, что до нее донесся оклик лейтенанта. Но на то она и шапка, чтобы ссылаясь на нее, не реагировать на то, на что не хочется.       Огами хотелось скрыться. Сейчас она напоминала себе убогого суриката, перебежками рассекающего ледяную саванну, в попытке избежать ненужных встреч с хищниками. Она всегда бежала от всего, что было связано с взаимоотношениями с людьми. Благо, что университетская среда позволяла свести общение с коллегами к минимуму, затворнически обитая в лаборатории или библиотеке.       Люди слишком сложные и, одновременно, тошнотворно просты. Все их поступки и слова, в конечном счете, окрашены жадностью или нуждой. Говорят ли они об увеличении налогов или школьных победах детей. В итоге всем всегда чего-то недостает, всем всего мало. Мало денег, любви, развлечений, теплых дней или шмотья.       Заговори с ними, и тебя тут втянет туда же, в Каирн Нуждающихся Душ. Без поддерживающих реплик, участливого кивания головой, призраки ощетинятся, почуяв чужака. Не может быть, чтобы тебе ничего не было нужно. Нуждаюсь, следовательно, существую. Как, тебе плевать? Нехорошо, нехорошо. Быть может, ты больна? Как все это не имеет смысла? Мужика бы тебе хорошего, сразу бы выбило всю эту дурь из головы.       Слушать в пол-уха избитые темы, поддакивать им: «У меня подруга тоже с этим столкнулась», — угадывать ожидания, жонглируя сочувствием, молчанием и лестью, — все это оставалось за гранью понимания Огами. В чем польза отыгрывания этих ролей? Эта дотошная действительность только и поддерживалась,что бестолковым трепом, за которым не стояло ничего, кроме будничных действий. Так было и будет. Говорящие чресла социального.       Полуденный продрогший Токио стоял в пробках. Стройные ряды офисных работников, упакованных в одинаковые униформы с острыми воротничками, бледнолицые и безжизненные, планктоном наполнили центр города в поисках пищи. Катакомбы метро также кишили многочисленным текучим людом. Столица никогда не дышит свободно.       Выскобленные металлические коридоры подземки пахли пыльными куртками пассажиров, изредка перебиваемые резкими одеколонами и прогорклым дымом паршивых сигарет, пропитавшим материю. Их копошащаяся телесность гулкими отзвуками наполняла пространство метро, роилась в нем, подобно младенцу в чреве холодной мертвой матери.       Окрашенный сепией и выжженным синим, подвижный поток людей втолкнул Сумирэ в вагон. Ее наивная шапочка зефиром белела среди бестелесных фигур, мерно пошатывающихся в такт возобновившегося движения поезда. Народа было настолько много, что поручень маячил где-то в землистых недрах несбыточной мечтой.       Закованная в кольцо из людей, девушка, как ни странно, почувствовала себя спокойнее. Заполненное метро – лучшее место, чтобы спрятаться от людей, мира и самой себя. — Милая шапочка, — прозвучало у самого уха, низко и пронзительно, от чего моментально бросило то ли в жар, то ли пробило ознобом, — слишком милая для такой бестии как ты, принцесса.       Во рту в мгновение ока пересохло. Костяшки позвоночника заныли, ощущая поблизости врага. Ухо и щека распалились, кажется, до красна, накалялись с каждым новым оседавшим на них чужим выдохом. Учиха Итачи. —Не нужно так напрягаться. Это всего лишь я, — Итачи говорил в полголоса, так, чтобы его баритон, бархатом окутывающий распадающийся рассудок, слышала только Сумирэ. Она снова застыла оловянным солдатом, удержавшись от высокомерного вскидывания головы. Не место, и неподходящий вид.       Состояние мыслительного анабиоза, сковывающее размякший в бурлящий кисель мозг, ее больше не удивляло. С ним почти удавалось справляться, особенно тогда, когда не смотришь в эти глаза, агатовые и бесстыжие. Еще меньше это поддавалось контролю тогда, когда горячее дыхание выстилало рдеющую дорожку на коже твоего лица. Катастрофическая беззащитная близость. — Вы следите за мной? — наконец отозвалась Огами. Отрешенность собственной интонации несказанно ее порадовала, хотя эта бесчувственность и была подневольной. Рассудок работал на автопилоте. Курс на сохранение самообладания в зоне сандаловой турбулентности. — Я раньше сел в вагон. Фактически, это ты следишь за мной, — дразнящий шепот дьявола смазывал попытки вырваться из вязкого дурмана.       Его ирония звучала непозволительно сладко в столь интимном исполнении. Ему бы втюхивать пылесосы домохозяйкам. Прийти, оскалить зубы, выточить ямочки, убрать упавшую на глаза челку и нашептать на ухо «Всего за шестьсот девяносто девять йен». Успей подставлять кошелек. С выкрученными лампочками можно и вовсе обойтись без пылесоса.       Огами проглотила остроту, оглядела стоящих людей рядом с собой. Патлатый подросток в наушниках, покачивающий в такт музыке головой, плешивый мужчина лет пятидесяти, похожий на бульдога обрюзгшими щеками и утомленными, почти стекающими по лицу вниз глазами, молодой клерк со стрижкой под юного Ван-Дамма и неровной кожей, говорящий по гарнитуре. Учиха не вписывался сюда даже по внешности. Его должны были остановить еще на входе как слишком привлекательного для поездок на метро. Не его круг Ада. Скула почти проседает под тяжестью жгучего дыхания, вот-вот провалится внутрь, как выжженное дерево. Поезд потряхивает, и кажется, что поверхность кожи,как никогда оголенная, ловит, почти выхватывает,вытягивает из разразившегося ада фантомные мимолетные прикосновения к себе. Огами чувствует, как тяжелые темные плети его длинной челки щекочут сгиб челюсти, она украдкой косится в сторону: Учиха склонился ниже, к самому лицу. С вампирской затяжной жаждой, он ведет носом, вкушая аромат живого трепетного тела, упивается аппетитным духом. — Мне не хватало утром твоего запаха. Я почти захотел сесть в тюрьму снова,— мурлычет совсем рядом, оглушающе близко, Итачи. — Решетка вам была к лицу, — нашлась Сумирэ. Первый приступ паники улегся, и теперь, сквозь колотящееся сердце и шумящую кровью черепушку можно было членораздельно соображать. Узел из внутренностей почти ей нравится, полюбился, как родной. Итачи блаженно усмехнулся. Огами обнаруживает, что пальцы на руках начали неметь. — Все такая же колючая, принцесса. Забавно, что в тюрьме сидел я, но настоящая шельма —ты. — С это чего вдруг? — Ну как же, — Учиха делает глубокий вдох, отчего по коже пробегает едва уловимый прохладный ветерок. — Ты меня преследуешь, хитришь, пытаешься соблазнить…, — он сделал паузу, — крадешь мои вещи. Девушка нервно сглатывает. Так вот зачем он здесь. Решил устроить разбор полетов в своей излюбленной манере: щекотать нервы, забираться под корку, балансировать на грани интима и издевки. — А, вы об этом, — нарочито равнодушно произнесла Сумирэ. — С волками нужно общаться по-волчьи, это логично. — Да ты лицемерка, принцесса, — елейно протянул Итачи. — Обвиняешь меня во всех грехах, хотя сама ушла недалеко. Ты поэтому так бесишься? Тебя бесит, что все упреки, адресованные мне, исходят от тебя потому, что ты сама такая же? Озарение обухом шарахает по голове, заставляя оцепенеть. Она уже слышала это. С точностью до слова. Тогда, в Зазеркалье.       «Станция «Касуга», — прощебетал динамик, от чего безликая толпа пришла в движение. Люди зашевелились, выходящие и только вошедшие, множество хаотичных потоков переплетались, сталкиваясь своими сутулыми разношерстными молекулами. На секунду Сумирэ решила, что этот людской рой ее подхватит и приливом выплюнет на платформу.       Она опускает взгляд: застывшая рука Учиха — он, видимо, был в черном шерстяном пальто, ну, разумеется — отводит от нее пассажиров в сторону, не касаясь ее одежды. Ведь она наказана. Но стянутый узел промеж ребер все равно начинает тоскливо саднить чем-то восторженным.       В двери втискивается толпа подростков, шумно комментирующих обстановку. Они резко врезаются в стену пассажиров, деформируя почти устоявшийся люд. Лысеющий мужчина впереди, с кошачьими волосами на вороте болотной куртки, под напором меняет свое положение, вынуждая консультанта также развернуться. Автопилот рассудка запаниковал, лихорадочно светясь зашкаливающими датчиками, когда следующая партия входящих почти впечатывает Сумирэ в каменную фигуру Учиха. Толпа вдавливает все сильнее, заставляя запрокинуть голову, чтобы не утыкаться лицом в его мягкий, насыщенный фимиамом, шарф. — Ну, привет, — доносится сверху. Взгляд Сумирэ тут же устремляется вверх, спотыкается о кадык, приоткрытые губы, черные влажные радужки. Прекрасен, каким она его и запомнила. Надмирный мрачный серафим. Складки его шарфа запинаются на стыке тел, ниспадают уже на ее куртку. Некогда неприкрытый сандал теперь переливается нотками корицы и мускатом. Кажется, будто его телесность прожигает слои одежды, будто ее и нет вовсе,истончает велюр до состояния иссушенного папируса.       Сумирэ вдыхает этот ад, прикрыв веки: это лицо, скулы, он сам — должны на мгновение исчезнуть, дать материализоваться наметившейся мысли. От напряжения под веками жужжит чем-то белым.       Сердце пропускает удар, насыщая кровь нестерпимым азартным зудом. Вот оно. Консультант открывает глаза, схлестывает их с демонической бездной. — Вы – Карасу, — тихо и четко проговаривает Сумирэ. Итачи заинтересованно смотрит, чуть склоняя голову в бок. — Тебе бы отдыхать побольше. Твоя прекрасная головка уже совсем спеклась, — снова этот скотский сарказм, который теперь больше не действует. Огами не шевелится, дает прочувствовать себе момент триуфальной догадки, фурор логики.       Итачи был тогда в «Хэби». Это он подсыпал какой-то дряни ей в бокал. С ним она говорила тогда в комнате с зеркалом. Все это время ответ призраком витал перед носом, дразнил и распалял. Куражься сколько влезет, теперь не отвертеться. Сейчас его, пойманного за хвост, хотелось рассмотреть со всех сторон, помять его шкурку пальцами, почуять запах. Он пах сандалом и корицей. — Эта фраза, — девушка методично выкладывала свои доказательства, — вы повторили ее почти дословно. И эта дрянь у вас в кармане...Вы — тот торговец информацией. Уголки тонких губ вздрагивают, вычерчивают ямочки. Учиха удовлетворенно щурится, скользит взглядом по лицу Сумирэ, возвращается в глазам. Удерживает улыбку, приоткрывая рот. — Ты не перестаёшь меня радовать, — говорит этот жадный рот. — Я польщен тем вниманием, с которым ты слушаешь каждое мое слово. Умница. — Это моя работа, — цедит Огами вполголоса, не прерывая зрительной дуэли. Держась рукой за поручень, Итачи темным ангелом нависает сверху, обрушивая тяжелую ощутимость своей сумрачной ауры. Его господский самодовольный вид нисколько не тревожится от разоблачения. Его,будто, это вовсе не волнует. Напротив, Учиха, помолчав секунду, будто в оголодавшем предвкушении, легко закусывает нижнюю губу, склоняется ниже, оставляя между лицами пару сантиметров раскаленного добела пространства, готового каленой магмой стечь по поверхности. Его челка снова падает ей на скулы, жалит шелком. —Твой ход мыслей невероятно возбуждает. Молния морщин, давно поселившаяся на лбу консультанта, снова расчерчивает лоб. Сумирэ хмурится, с обреченным сожалением осознавая, что щеки заливает розовая краска. Приборная панель мигает новогодней ёлкой. Второй пилот Дринкинс, выкручивая рогатый штурвал иступлено вопит, выдирая клочки волос, пока бравый Командор с гомерическим хохотом отправляет штурмуемый бурей самолет в крутое пике. Точка падения - солнечное сплетение. Спасайся, кто может.       Учиха замолкает, рассматривает ее почти осязаемо, пристально. Огами тщетно вглядывается в тьму, обрамленную ресницами и острыми излучинами мимических морщин, в попытке разобраться в хитросплетениях мыслей этого мужчины, но не находит ничего кроме опаляющего нутро искреннего томного интереса. Этот порочный мозгоправ и в самом деле завелся от ее догадки. Внизу живота сладко затянуло. Это просто необходимо прервать, пока ноги держат в вертикальном положении. — Это самый странный комплимент, который я получала. Я вообще не уверена, что это комплимент. Улыбку Учиха, почти сочащуюся похотью, хочется разодрать на части, в клочья растерзать, лишь бы не видеть. Не видеть и не млеть, не нежиться в ее очертаниях. Консультант набирает побольше дерущего горло воздуха: — Значит, вот так вы добываете информацию? —Как? — аккуратно удивляется мужчина. Противно. — Вы прекрасно знаете, что…обладаете определенным обаянием, — всколоченные нервы стоя аплодируют столь удачно вырвавшемуся эвфемизму. Учиха издает сдержанным смешок, тоже оценивая этот ментальный подвиг. — Вы впечатляете меня в первый же день, после чего я сама, подношу вам всю информацию на блюдечке. Вы и не хотели мне помогать,верно? Вам нужна была только информация по делу, чтобы продать подороже. Вы меня использовали.       Тело девушки окатывает холодом: она начинает осознавать вырвавшиеся в порыве саспенса слова. Похоже, отважный Командор еще не в край слетел с катушек: соображает даже тогда, когда сердце пытается выдолбить ребра. Все сходится. Либо Итачи не в ладах с Шисуи, либо торговец перестраховался на тот случай, если мнительная консультант захочет что-то утаить от его родственника. Она и правда была игрушкой. Королева простофиль. Отгадка столь ясна, что почти теряет всю свою недавнюю прелесть. Резко сделалось щемяще душно.       Нестерпимый стыд ныл в костях. Эта скотина изводила ее с самого начала, с самой первой встречи. Сушила зубы в ухмылках, увещевала и дразнила, наблюдая как очарованная доморощенная дуреха ест с руки. Ведомая и уязвимая бабенка, которая даже понимая свою слабость, с трепетным наслаждением вдыхает запах одолевшего ее мужчины, вглядывается в лицо, которое из головы не выбросить. Как прозаично и нелепо. Ненависть к себе выла и металась, псиной вгрызалась в переносицу. «Станция «Рюгоку», — сообщает динамик. Поезд останавливается рывком, встряхивая пассажиров. Поясницей Огами чувствует руку, придерживающую ее сзади, которая тут же исчезает. Консультант ведь наказана.       Люди снова оживают, шевелятся, топчутся и гулко приговариваются, пытаются утянуть с собой. Но попробуй захлебнуться волной, если уже увяз в зыбучих песках, окольцовывающих твою талию. Между Сциллой и Харибдой. Вагон снова пошатнулся и двинулся дальше, сменив одних пассажиров на других.       Итачи выпрямляется, стирает с лица ухмылку. Смотрит задумчиво, почти меланхолично, будто бы эти развратные глаза на это способны. Сумирэ рассматривает носки ботинок — своих и его. Начищенные, почти до галактического блеска. Наверное,за него это делает какой-нибудь африканский раб. Позор давил на шею, тянул к земле, призывая скрыть свою жалкую физиономию во тьме.       Девушка чувствует на себе взгляд, она знает, что Учиха разглядывает ее. Он всегда это делает, забирается под кожу, ластится под ней так, что хочется содрать. Колет иголками. Наверняка, этот альфа-самец торжествует, жаль не приплясывает на месте, хлопая в ладоши. Выглядело бы забавно. С самого первого дня он растаптывал ее, играя в вивисекцию с послушной собачонкой. Огами устремляет взгляд полный презрения сумрачному богу: он и правда, смотрит. — Вот зачем вы здесь? Решили позлорадствовать? — громко шепчет девушка, почти поджигая яростью вокруг себя воздух, — Пришли посмотреть? Нравится видеть мое унижение? Что же, любуйтесь, вы победили. — Я скучал по тебе, — говорит Учиха. «Я скучал по тебе» захлопывает рот консультанту, заставляя иступлено моргать. «Я скучал по тебе», произнесенное так вкрадчиво и спокойно, заставляет дать перебой в груди. Микроны воздуха между лицами рассекает тысячный вольтаж.       Растаявшим взглядом Итачи соскальзывает на плотно сомкнутые губы девушки, плавно возвращается к ее глазам, от чего хочется с силой их растереть до радужных кругов. Каждый его жест, будто натренированный до совершенства, отзывается пульсирующим давлением в затылке. Сколько раз он проделывал все эти финты, прежде чем завалить очередную блистательную диву где-нибудь на сотом этаже своего глянцевого пентхауса? Мажорчики ведь именно там обычно селятся, как ласточки, вьют похожие гнезда с трехметровыми траходромами в самом центре спальни с зеркальными потолками. — Вы издеваетесь? Вам все мало? — Сумирэ ошеломленно вздёргивает брови. Правая ладонь чешется, норовя влепить звонкую пощечину его холеной роже. Если бы не тесно окружавшие их люди, консультант давно бы уже ее отвесила. Нужно будет сделать себе напоминание. «Привет Сири, напомни мне съездить в чучло Учиха Итачи». — Это правда, — отвечает Итачи, ровно и серьезно. — Ты слишком очаровательно злишься, принцесса. Я не смог устоять. — Не смейте говорить мне подобные вещи, — разъярённо шипит Огами, уже по собственной воле вздымая голову, приближаясь к лицу мужчины. Этот гад слишком высокий для ее ненависти. — Только не вы. Вы не имеете права ровнять меня со своими патаскухами, говорить мне то же, что говорите им. Все,что вы произносите становится оскорблением. Сейчас же замолчите.       И он молчит. Завороженно любуется неистовством женщины, готовой его испепелить. Беснующаяся колдунья, задирающая свой прелестный носик тем выше, чем сильнее ее задел обидчик. Ее дрожащие зрачки гипнотизируют, искривленные возмущением губы приказывают целовать, сильно, чтобы до боли, чтобы воздуха не хватало. Обхватить, наконец, за талию, прижать, чтобы костяшки на ладонях побелели. Итачи сжимает свободную руку в кулак. «Не время». Выдыхает, восстанавливая самообладание. «Станция «Синтомитэ».       Вагон заметно пустеет, меж фигур людей светится сталь обшивки, но пара молодых людей в центре не думает отдаляться. Их магнитом притянуло как два противоположных заряда: зверствующий и хладнокровный. Девушка не замечает обозначившегося вдруг свободного пространства, Учиха не спешит об этом напомнить. Он и правда слишком скучал по их кровавым схваткам, от которых захватывает дух, как при прыжке с трамплина.       Они едут молча, прижавшись друг к другу в мало заполненном вагоне. Измотанная гневом Сумирэ затихает, вдыхает посвежевший воздух. Она оглядывается вокруг, не поворачивая головы: пусто. Можно больше не тонуть в мускате, не впитывать пряное тепло. Отойти в другой конец вагона, дожидаясь свой остановки. Можно, но она остается на месте.       «Насрать. Насрать на все.» Это токсичное тепло и аромат — единственное, что ей остается. Через несколько минут она просто выйдет из метро, поплетётся домой, откупорит новую бутылку чего-нибудь сливового, в одиночестве ее прикончит. Пойдет в душ и там, смывая с себя намертво прикипевшее унижение, будет снова и снова воспроизводить в воображении точеное лицо, губы и глаза, запах, наэлектризованный воздух, близость его тела, от которого искрится кожа. Запомнить бы все до малейших подробностей, чтобы болезненно лелеять вдали ото всех. От ее гордости не осталось и следа, она размазана и закидана грязью, так пусть же бесстыдство будет столь масштабным и всепоглощающим, что замерещится подвигом, размашистым и по-юношески самозабвенным. — Почему ты считаешь, что я не мог всерьез тобой увлечься? — прерывает молчание Итачи, рассекая ядовитую рефлексию девушки. Бах.       Полыхающий самолет, подгоняемый воплями Дринкенса и хохотом Командора, в одно мгновение влепляется в подскочившую землю, со страшным скрежетом и хрустом разлетается на куски.       Сумирэ устремляет ошалевший взор на мужчину. Белесый свет ламп подземки прорезается сквозь его смоляную челку, пятнится на плоской косточке подбородка и губах. Покойное, выжидающее лицо господина Кобельеро раздражает. Двадцать пятым кадром оно мерещится повсюду, вызывая болезненные спазмы. Сейчас, когда оно так близко, что можно рассмотреть всколоченные волоски основания бровей, плавными линиями укрывающие эти гадкие (гадкие, гадкие) глаза, в груди заунывно щемит. Этот непристойный лик должен быть на иконостасе сатанистов. — Вы вообще на это способны? — выплевает Сумирэ, презрительно проходясь взглядом по фигуре Учиха: гладкий свитер с горлом, пальто, бежевый шарф, кажется, от какого-то дизайнера. Думается, других такие как он и не носят. — Вы слишком любите себя, чтобы позволить заниматься кем-то еще. — Я очень надеялся, что ты догадаешься о том, что я информатор, принцесса. Диафрагму схватывает спазм, стягивает жилы. Виски болезненно пульсируют. «Станция Цукишима». — Твоя остановочка, — участливо напоминает Учиха, убирая руку в карман. — Спасибо за компанию. Огами безмозглой камбалой вытекает из вагона, почти не поднимая ног от земли. «Осторожно, двери закрываются». Сумирэ не оборачивается, точно знает, что сандал жжется там, по ту сторону металла, слышит, как стеклянные лопасти схлопываются голубым экраном. Поезд трогается.