Si vis pacem, para bellum

Как только позади хлопнула дверь, консультант сорвала с головы мешок, вздохнула, огляделась, готовая броситься прочь. Всё так: серая, точно отмытая дочиста комната с зеркальной стеной, в которой Огами была на встрече с невиданным тогда ещё Карасу вечность назад. — Огами,— Сумирэ вздрогнула. — Рад видеть, — заверил низкий голос, слизанный из дешевых ток-шоу про подставных копов. — Не могу ответить тем же, — холодно отозвалась Сумирэ, всматриваясь в зеркало в тщетной надежде увидеть в нем говорящего. — Как грубо, Сумирэ-сан, — произнес голос. — У нас с тобой остались незаконченные дела. Сядь. — Я постою, спасибо — Сумирэ озиралась по сторонам. — Что за шутки, господин Учиха? — Это лишь вопрос твоего комфорта, Огами, — Карасу точно не хотел слышать своего настоящего имени. Или не слышал его. — Зачем я здесь? — раздраженная спектаклем консультант пошла вперед. Она двигалась осторожно, словно не видела ничего вовсе, наощупь узнавая пространство комнаты. «А что,если там сейчас Эстет?», пронеслось в голове, от чего Сумирэ тут же стрельнула на зеркало (только всепреемлющая гладь стекла и в нем она сама — взбудораженный зверёк). — Ты должна утвердить бумаги. Они на столе. На низком круглом из белого дерева столе, ранее не примеченным, действительно лежала стопка бумаг, пестревшая словами «передать», «права», «согласна». — Что это? — Огами осматривала листы издалека, словно они могли вот-вот рвануть как взрывчатка. — Это твоя плата за мои услуги. «Огами Кэмикал индастриз», «Учиха Итачи», «Владелец». — Компания моих родителей, — осенило Сумирэ. — Это, должно быть, шутка? — спросила она громче. — Я же сказал, это плата. В воцарившемся молчании стало ясно: Учиха не шутит. Он действительно решает потребовать платы теперь, после их свидания. Именно теперь, когда Огами сама была готова отдать всё, что имеет. Именно теперь, когда она успела прегреть в груди чувство ответной влюбленности, Учиха бьет под дых, втаптывая в помои розовые мечты, что успели заполонить консультантово сознание. Он знал с самого начала о компании родителей, зачем вообще был этот фарс? Если только... "..это не было его планом с самого начала", думает Огами, от чего обдает волнами едкого тепла. Сумирэ не испытала ни боли, ни горечи. Точно яркая солнечная вспышка озарила её сознание, и все встало на свои места. «Подтверждаю передачу прав», «дата». Она давно уже разгадала сама, чем она могла быть нужна Учиха – доля компании её родителей. Но заполучить её просто так такому отменному гаду как Учиха Итачи было, наверняка, слишком скучно. В конце концов, он вообще не жаловался на свое финансовое положение. Гораздо любопытнее — использовать плату как способ отделаться от дурочки, что сам в себя же и влюбил. Хамство Учиха не давало повода усомниться в его пренебрежении к женщинам, но эта проделка, должно быть, стала его opus magnum. Всё это время, Учиха выделывал эти свои фокусы, изображая влюбленного, а сам тем временем оттягивал резинку своей рогатки, чтобы потом приложиться как следует. Так, чтоб у фыркающей зубрилки-консультанта полетели звезды из глаз. Сложный пазл их с Учиха взаимоотношений наконец сложился, тот самый невыносимый кусок чистого голубого неба попал на свое место, замкнул логический круг. Огами молчала, пораженная спокойствием. — Выйдите ко мне, — приказала Сумирэ сквозь золотые волны покоя, не отрывая взгляда от бумаг. Голос, кажется, отвечал ещё что-то ироничное и острое. — Выйдите. Сюда. Пустое, крашеное сизой краской помещение играло со звенящими нотами голоса консультанта, посеребривая их, удлиняя, не позволяя сразу раствориться в тишине. Огами оживела лишь тогда, когда позади щелкнул замок входной двери. Учиха собственной персоной безразлично смотрел на консультанта, держа руки в карманах. Одетый по форме, в рубашку и пиджак, красив своей неприличной красотой. Лицо его было покойно, и лишь по проступившему ландшафту костей глазниц можно было догадаться об его тихой усталости. Задумавшись, Огами прошлась по комнате, остановилась у зеркала. Некоторое время она смотрела в него: на молчание Учиха, на растерянный бледный свой облик. Безжалостное стекло отражало их худенький роман, консультантовы прежние мечты и треволнения, отражало недавний их поцелуй, километры серого воздуха промеж их темных фигур. — Хм, вот как? — произнесла она. Учиха наблюдал, как девушка направилась к бумагам, закусив губу, зашелестела, шлепнула три раза печатью, с энергичной легкостью поднялась, подлетела к нему. Консультант, казалось, совсем не озабочена, даже воодушевлена. Она смотрела на лицо мужчины – на ровные дуги бровей, облюбованные Господом изгибы ещё вчера изучавших её шею губ – смотрела совсем иначе: так разглядывают картину, отмечают, как удачно лег свет здесь, а тут мазок мастеру особо удался; смотрела вскользь и близоруко; едва кивала чему-то, с мягкой довольной улыбкой на губах. «Она, должно быть, рехнулась», думал Учиха, глядя в ее безмятежные глаза. — Как это смешно, — улыбнулась Огами, склонив с любопытством голову. Лицо норовило стянуть судорогой ярости. — Не правда ли, ужасно смешно? Как это было, "я не сутенер, а бизнесмен", верно? — Я не работаю бесплатно, — подтведил Учиха. — Ну конечно же, конечно, — понимающе закивала консультант. Мужчина впервые видел её столь благодушной. С совершенной женственностью, тыльной стороной ладони она легко погладила ворот его пиджака, прошлась вдоль его швов, пальчиками добежала до кармана, до торчащего из него алого платка, снова взглянула в глаза, — ну конечно же. В мгновение ока щеку мужчины обожгло, ужалило громадной пчелой пощечины. Голову мотнуло, в правом ухе зазвенело. — Ну конечно, — повторяла консультант, перехватывая возвращенный на неё почерневший взгляд Учиха. С удовольствием она оглядывала его раскрасневшуюся от пощечины челюсть, заходившую от глубокого дыхания грудь мужчины, высеченную на его лбу морщину. – Конечно. — Ты … — Замолчите, пожалуйста — жалостливо нахмурилась Огами, прервав Учиха. — Я сдохну прямо сейчас, если услышу хотя бы слово. Думаю, мне пора. Консультант выпорхнула за дверь, проскочила мимо верзилы, под его оклик развернулась, «конечно, да, выход – направо, благодарю!», скользнула на лестничную клетку и засеменила вниз.       Ступени этажей пролетали с чудовищной скоростью,"да когда же эта лестница кончится?!", до ушей долетело вежливое прощание хостес, токийский день смотрел во все глаза. Подоспевший трамвай синел покатыми боками, и с присущей японцам вежливостью, предоставил свободное место у окна, на которое консультант немедленно села, сдавленно дыша, будто опасаясь выпустить за раз слишком много кислорода. Перед глазами всё плыло, точно Сумирэ вывалилась из карусели. Одежды прохожих казались яркими, лица — плоскими. Улицы и воздуха было с излишком, в окошко сознания умещался лишь длинный коридор проспекта, вдалеке мигавший сфетофорами. Смех компании, сидевшей поодаль неприятно жалил слух и почему-то обижал. До чего же было стыдно! Будто каждый прохожий знает её и знает о её позоре; о том, как Учиха в очередной раз обвел её вокруг пальца. Наобещал ей ответной любви своими неподдельной серьезностью, сбитым дыханием и оглаживающими взглядами. Все эти школьницы в теплых наушниках из розового меха, хмурые, втягивающие лысеющие головы в запахнутые на все пуговицы пальто клерки, бранящиеся таксисты, что не поделили угол улицы — все они смакуют дуру-Огами, млеющую от подлеца, которого забавляют издевки над другими. Вопреки своим собственным ожиданиям, девушка не разрыдалась. Свет осознания подлинных учиховских мотивов освещал пустынное её сознание. "Ты же ожидала подвоха", думала консультант, вздрагивая от каждого гудка автомобиля, "нельзя злится на осла за то, что тот брыкается".       Она выбралась из трамвая и мелко зашаркала ногами по асфальту. Она шалела от множества звуков вокруг, от шагов, голосов, стуков, от боязни наткнуться на что-нибудь, даром что она ясно видела дорогу. В переулке рядом за забором-рабицей мелькали гробы грузовиков, устроивших здесь временное пристанище. Кругом всё было знакомо и всё шевелилось; окончание рабочего дня придавало силы даже заигрывающим светофорам, от чего они мигали ещё усерднее.        Сумире снова и снова, болезненно сглатывая, прокручивала в голове их встречу, каждое услышанное слово, каждый жест Учиха, убеждаясь, что он и не рассчитывал на разговор по душам. То, с какой отстранённостью он держался, с каким безразличием смотрел (будь трижды проклята эта черная трясина его глаз) не оставляло сомнений в том, что он желал поскорее отделаться от неё, как от прилипшего к пальцам клочка этикетки. Меж ребер снова едко кольнуло: "До чего же жалко я, должно быть, выглядела". Перед домом напротив, прямо посреди дороги — красный вигвам из табличек: починяют просевший асфальт.       У входной двери копошилась соседка — старуха на двух костылях в разбитых тремором руках — с сыном в возрасте, из-за высокого роста и длинных волос походившим на юрея. Немедленно накатила нездоровая услужливость. С подчеркнутым всепониманием Сумирэ ждала, пока старуха войдет внутрь, поблескивая в полутьме коридора жиром выцветших волос, поднимется по лестнице. Мужчина помычал, привлекая внимание матери, и схватил её за рукав, пропуская Огами вперёд. "Немой", девушка раскланялась, всё ещё стараясь подобострастием исчерпать дрожащую внутри себя обиду и, почему-то, увечье соседа. Этот юрей ещё и немой! Точно всё в мире намеревалось размазать консультанта, чье нутро теперь было внимательно настроено на скорбь обо всем сразу. От невозможности скрасить жизнь этих двоих, снедаемая стыдом и состраданием, Огами поспешила на свой этаж. Ступив на последнюю ступеньку, она ошиблась, подняла ногу снова - и неловко опустила ее, с грохотом притопнув.       Дерево двери в квартиру было тоскливо приветливым. Зайдя внутрь квартиры, Огами захлопнула дверь, пригвоздив этим "Хлоп!" всех Учих, всех прохожих, соседей и убийц вместе взятых. Привалившись к стене, девушка, молчала, таращась в зловещий штиль комнаты. Вместе с холодом в теплое помещение залетели духи тревоги, таявшие на ткани пальто. Софа с брошенной на каретку одеждой, книжная полка с щербатыми полками, раскрытый лептоп на столе молчали, пойманные врасплох явлением хозяйки, и настороженно ожидали её действий. Бессмысленно оглядывая комнату, Огами отгоняла назойливую память о ночи, полной будоражащих предвкушений, о бессердечном черном взгляде Учиха, о потере компании отца, которого порой не хватало до сквозящей боли в сердце. Заусенец большого пальца был истерзан до крови ещё в трамвае и мохрился обкусанной кожей. "Зато как я ему врезала", хмыкнула Сумирэ, не моргая, "ну и вид у него был". Огами хохотнула сильнее, вспоминая, как заткнулся Учиха, оборванный ударом. По отметинам её пальцев на его роже можно удостоверять её личность. Никаких тебе выяснений отношений и обманутой Огами — получи в табло и распишись, негодяй. Спустя мгновение, смотря сквозь редкие жгучие слезы, она облегченно засмеялась, обессиленно сползая на пол.

***

      В комнате повисла тишина. Итачи думал, что его снова будет лихорадить, как тогда в «Хэби». Но его ожидания не оправдались – вибрирующая, точно после бойни, тишина. Казалось, по полу сейчас пролетит, гонимый северным токийский ветром, перекати-поле. «Со всей силы, ведь, звезданула», Итачи потер щиплющую от удара щеку. Он был почти благодарен консультанту за её блистательный гнев. Глупо было предполагать истерику этой царственной до кончиков ногтей женщины. Раньше Итачи бы наслаждался её гневом, подставляя лицо под ледяные лучи принцессиного ада. Теперь наслаждаться было никак нельзя, ведь если всё пойдет как надо, Принцессы он больше не увидит. — Барышня сбежала, Итачи-сан — в зеркальной двери появился зеркальный Кисаме. — Побежала по лестнице будь здоров. Спортсменка она у вас что ли? — Вроде того. Все в порядке. Спасибо, Кисаме. Учиха поглядел на себя в зеркало: невозмутимая физиономия рдеет правой своей частью. Зубы сжаты плотно, до ноющей боли в челюстях. Хочется выть и хлестать абсент. «Так надо,Учиха, терпи».        Бессонная ночь давала о себе знать свербящей болью в виске, которая лишь разошлась после пары чашек эспрессо. Стены его дома больше не охраняли их небольшую семью; повсюду мерещились посторонние шорохи, оставленные Эстетом скрытые камеры и микрофоны. На корточках Итачи обшарил каждый сантиметр корзины мойщика, осмотрел оконные рамы. "Нужно искать не как он ушел, а где он мог остаться", осенило Учиха, и он опрометью кинулся на крышу. Если Шисуи не видел Эстета внизу у выхода, убийца мог побояться шнырять ночью внутри коридоров и дождаться утра на крыше. Ощущая холодную, успокаивающую тяжесть верного, доставшегося от отца "Парабеллума" в кармане брюк, мужчина преодолевал по три ступени черной лестницы за раз. Ни секунды не раздумывая, он выбил дверь и выскочил на крышу, тут же встретив лицом ледяной порыв ночного ветра. Никого. Настороженно Итачи подошел к перилам, что находились как раз над их окном, осмотрелся: сквозь замерзший бетон токийских высоток струился далекий вой пожарной сирены. Позади послышались шаги Шисуи, подоспевшего следом. В нервном мороке Итачи совсем не обращал внимание на то, как метеором носился по квартире под напряженные взгляды братьев, также не могущих сомкнуть глаз. — Он удрал по другой стене, — Шисуи подергал здоровенный карабин, прицепленный к перилам. Примотанный к нему канат едва колыхался от ветра по вертикали стены, отражаясь в темных окнах. Пара минут,чтобы забраться на крышу, минут пятнадцать, чтобы спуститься вниз по веревке. Они с Эстетом разминулись на какой-то десяток минут. Может даже он проходил мимо как раз тогда, когда Итачи подходил к дому! От злости Старший Учиха сжал кулак: "Какой я кретин! Идиот!" Стоять на крыше больше не было смысла, но уходить не хотелось. Зимний ветер давно хозяйничал под тканью рубашки, пробирая до костей. Итачи знал, стоит только повернуться в сторону входа в дом, как чувство проигрыша затопит его, поглотит с головой. Оставаясь на крыше, можно было хотя бы пытаться бороться с ощущением того, что тебя оставили в дураках. Шисуи поколебался с минуту, собравшись было позвать кузена в дом, но передумал, молча скрывшись в темноте коридора. Итачи простоял на крыше до рассвета, съедаемый роем мыслей. Робкий, едва различимый солнечный свет принес с собой решимость к действиям. Он стал слишком беспечен из-за консультанта. Стал невнимателен, подпустил Эстета слишком близко. Великий Карасу заигрался в отношения. Перед глазами вместо ясной схемы поля боя то и дело всплывала Принцесса; случайно пойманный на оживленном перекрестке девичий аромат заставлял останавливаться, вертеть головой в поисках чудной шапки-зефирки и чрезвычайно серьезной Принцессы под ней. От Принцессы нужно было избавляться как можно скорее, и непроходящее чувство вины за нанесенное ей оскорбление можно было пережить. Что угодно, только не потеря Саске. Огами никогда его не простит за это.       Учиха прошёлся по комнате, поднял документы на перешедшую в его владение компанию, пробежался по ним, любовно обвел взглядом линии поставленной в спешке консультантовой печати, свернул трубочкой листы, сунул их за пазуху. Вынул из кармана синего пластика ручку, что успел стащить у Огами при посещении лаборатории Орочимару, положил на стол. — Сюда скоро приедет Капитан Хатаке. Проводи и его, будь добр, Кисаме, — сказал Итачи, направляясь обратно в Зазеркалье и попутно вытаскивая из пачки сигарету. Он как-то особенно медлительно уселся в кресло, пододвинул стеклянную пепельницу ближе. На краю стола зеленел маленький, подаренный когда-то Шисуи шарик кактуса: единственное живое пятнышко в наглухо монохромном помещении дознания. Кузен хотел уюта во время допросов: «Назовем его Итачи: такой же колючий и зеленый». Мужчина затянулся.       Впереди открывалась пустующая комната, где некогда бушевала Принцесса. Всё казалось другим: одновременно полным ею — и пустым. Учиха был убежден, что консультант не поверит так легко. Что она рассмеётся, пошлет его к чорту, припомнит, как Старший Учиха с почти подростковым нетерпением терзал её шарфик накануне; быть может, предложит подтереть бумагами зад и хлопнет дверью. Но колебания консультанта заняли не больше пары минут.       "Она всё это время ждала от меня подвоха", заключил он не без горечи. Принцесса была слишком влюблена, чтобы видеть, что гроза семи пилоток Учиха Итачи — жалкое, унылое дерьмо, не способное соображать при виде консультанта. Что за невозмутимой лощеной мордой, которая теперь полыхала огнём, прячется гниль и тряпка, что использует договор как способ отвадить от себя консультанта. Принцесса не поверила, что Старший Учиха был по уши влюблен, и ждала, когда вся его комедия с ухаживаниями кончится. Что ж, тем лучше для него: Огами ждала подлянки и получила её. Чем дольше она будет в этой иллюзии, тем легче действовать ему. Хотелось затянуться вновь, но губ вместо теплой сухой бумаги коснулся сдавленный зубами прослюнявленный фильтр. «Что, дела – полный швах?», – спрашивал обыкновенно Шисуи, обнаруживая в пепельнице замусоленные итачины окурки. — Полный швах, братец, — подумал Итачи, вторя всплывшему в памяти кузену.       Спустя время по ту сторону стекла началось движение, вошел Хатаке, за ним следом - Кисаме. Он стянул с капитана мешок, основательно захлопнул дверь. Какаши со знанием дела флегматично проследовал на стоящий посреди комнаты стул, без энтузиазма салютовал: — Ты хотел меня видеть, Карасу? — Консультант была здесь и заплатила за мои услуги компанией своих родителей, — ответил в микрофон Итачи. Какаши вскинул брови: — Твои расценки нынче высоки. — Не говори мне, что ты удивлен, — парировал Карасу. Хатаке пожал плечами. Конечно, капитан не мог не предположить, что Карасу захочет именно это, ведь больше от Огами требовать было нечего. Сам Какаши был гол как сокол, что его самого вполне устраивало. Капитан нарочно подослал именно Огами, предполагая, что информатор заинтересуется. — И что теперь? — спросил Хатаке. — Теперь дело за тобой. Сходи к ней сегодня. Убеди в том, что вы найдете выход. Ты понял: вся та блажь, что ты так любишь втирать про надежду и командную работу. — Какой в этом толк? — Огами вот-вот вляпается в неприятности. Ты ведь так хотел защитить её, — Итачи внимательно следил за выражением лица Хатаке. Тот хмыкнул, не удивившись осведомленности Карасу. — Да ты джентльмен, Карасу? Не замечал этого раньше, — капитан поднялся с места. — Хорошо, я присмотрю за консультантом. Это всё? — А и вот ещё, капитан, — добавил Учиха, когда Какаши уже направился к выходу. — Консультант забыла здесь свою ручку. Верни её хозяйке, не сочти за просьбу. Капитан какое-то время смотрел на зеркало, на стол, снова на зеркало, что-то прикидывая. —Разумеется, — наконец сказал он, забирая с собой предмет. — Твои манеры с годами явно становятся лучше. Итачи усмехнулся, и, не дождавшись, пока Кисамэ выпроводит гостя, направился к черной лестнице. Им всем грозили неприятности, медлить было нельзя. * * * Какаши медленно прошелся вдоль тротуара прежде, чем сесть в авто. Отяжеленный занимающимися сумерками воздух жег лицо. Как и всегда после визитов к Карасу, накатывало уныние. Какаши раздраженно хлопнул дверью, неудобно уселся в водительском кресле, цепляясь тканью армейской куртки за, кажется, все рычажки и выступы в салоне. Повертел ручку, что отдал ему Карасу — ничего примечательного: просто ручка из дешевого пластика, даже без автоматического механизма. Поборов желание раскрутить её, мужчина убрал предмет в карман: она точно должна была попасть к Огами. Карасу никогда ничего не делает просто так.       Хозяйское положение торговца, что мозолило глаза прежде, бесило и теперь. Но больше негодование вызывали эти его выкрутасы с Огами, ключа к которым Капитан не мог найти. Карасу что-то затеял. Как паук, он вил паутину вокруг консультанта, и Какаши готов был биться о заклад, компания её родителей была лишь отвлечением внимания. Что связывало Огами и Карасу?       Хатаке нетерпеливо завел авто и направился в сторону дома. Не сразу попав ключом в замочную скважину, он на ходу скинул куртку, выученным движением отправил её точно на спинку стула, стащил с ног берцы, прошел в спальню. Оставшись в одной майке и штанах, мужчина настежь распахнул окно, с предвкушением поежился от уличного холода. Темнел токийский серый зимний день, холодно зажигался неон вывесок, тепло освещались окна домов — и разгоралась вечерняя, освобождающаяся от дневных дел токийская жизнь. Из верхнего ящика прикроватной тумбы он вытащил бинты, тут же шлепнул шпингалет медной настольной лампы, скромный свет которой растекался необычайно прозрачной, розоватой красотой. На кухне тихо заклинало радио, оставленное ещё с утра.       Мысли после визита к Карасу роились до боли в затылке. "Сейчас, сейчас", Капитан принялся обматывать лентами ткани кисти рук, неторопливо и с расстановкой, как совершают дорогой сердцу ритуал. Закончив дело, он подошел к стоящей посреди аскетичной спальни потрепанной, кое-где заплатанной боксерской груше, любовно погладил её шершавые бока, пару раз размял пальцы, глубоко выдохнул. Удар. Ещё. Ещё один. Всякий раз, когда нужно было прочистить мозги, Хатаке запирался дома и шел на свидание к своей старенькой боксерской груше, оставшейся ещё со времен полицейской академии. Он купил её — тяжелую, покрытую зеленым брезентом и, точно планета, увенчанную сверху и снизу полюсами блестящей синей кожи — на первую стипендию. Капитан месил её нутро вот уже лет пятнадцать, и ни за что не променял бы её теплый глухой звук удара и на десяток новых, легких, похожих на лампочку накаливания молотилок. С первыми каплями пота, стынувшими под ледяными порывами заглядывающего с улицы ветра, отпускало напряжение, и можно было начинать думать. Карасу сказал, что консультанта ждут неприятности. Значит ли это, что она владеет какой-то информацией, которая стоила ей прав на компанию родителей? И зачем Карасу приставлять няньку в виде капитана полиции к очередной клиентке? Нет, Карасу и Огами точно связаны, может общим прошлым или наоборот, настоящим? Удар. Может ручка, что он отдал — это знак? Призыв к действию? В альтруистические порывы прожжённого преступника верилось с трудом. Карасу просил передать ручку, значит, были причины, почему консультант сама не взяла её, но взять просто обязана. Удар. От встречи с тугим нутром груши приятно затянуло жилы кистей рук. Что Хатаке выполнит просьбу Карасу сомнений не было, нужно было лишь придумать, сможет ли сам Капитан вывернуть ситуацию в свою пользу? Карасу просит проследить за консультантом, значит предполагает, что он сам может оказаться вне досягаемости. Матерый торговец информации не оставит рядом свою пешку? Чушь. "Я и есть такая пешка", мрачно хмыкнул Хатаке. Удар. Нет, он нарочно держит консультанта на расстоянии. Пропасть из виду для Карасу было проще простого, следовательно, ему было нужно, чтобы консультант его не искала сама. Значит, она может найти его! Удар. Надо лишь найти повод, чтобы консультант выдала Карасу. Сдается, Карасу сам его и подкинул: его оттягивание платы за услуги указывает на то, что оплата что-то значит для консультанта. Бизнесмен со стажем не будет просто так нарушать заведенный годами порядок. Этот формальный момент — наверняка символ, понятный лишь Огами и Карасу. Удар. Но при чем тут Эстет? Связана ли теперешняя ссылка Огами с ним? Вряд ли консультант мешает Карасу действовать. Нет, они так спелись с этим преступником, что вероятнее, он пытается дать консультанту какую-то другую роль. Но какую? Жертвы? Удар. Требующей защиты девушки? Удар. Может, он пытается навести её на след? Что может узнать Огами, чего не может узнать сам Карасу? В любом случае, консультант многого не договаривает, и теперь самое время разговорить её. Удар, выдох. Какаши приобнял бока груши, повисая на ней. Он чуял пыл азарта, что разыгрывался внутри. Капитан взял след, нащупал больную точку, место, где нужно рыть. Кураж расследования щекотал ноздри как след теплой тушки кролика нюх гончей.       Теперь Карасу не улизнуть. Будет пойман Эстет или нет, шанс выйти на Карасу сам упал в руки. Преступник, из-за которого было стыдно смотреть в зеркало; тот, что раз за разом доказывал никчемность закона и растирал в пыль всё, ради чего вообще только можно служить в полиции, наконец сам попадется в свои собственные силки, и виной тому будет консультант.