Si vis pacem, para bellum

      В минуты усталой грусти как никогда приятно смотреть в окно: на вечереющее небо, на желтые окна, далекое мигание билборда. В музыкальной школе напротив – видавшем виды здании старой архитектуры, кое-где оснащенного бурым деревом и пушистыми приземистыми кустами – с фальшивой уверенностью играли на фортепьяно. Сквозь широкий прямоугольник окна можно было разглядеть деревянный пол и витую ножку инструмента. Мимо пробегала крепко сложенная барышня, погоняемая мелкой собачонкой на поводке, навстречу ей – пара пожилых дам в нахлобученных меховыми воротниками пальто.       Вся эта вечереющая жизнь, мглистое лиловое небо, такая понятная мелодия клавиш давали надежду на то, что мир-де намного больше твоей комнаты; что там за стеклом всё широко и понятно, что всё на своих местах работает так, как заведено; что задохшаяся тюрьма твоей жизни рассеется, стоит только выйти в чистую улицу. Но выходить никак нельзя: воронка мыслей затянет всю эту чистоту и понятность, мир станется снова тесным и шумным, как и покинутая тобою комната. Нет, оставайся здесь, провожай беднеющие чернотой сумерки, лови отзвуки ладного хода мира.       Сумирэ просидела перед окном весь вечер, потеряв часам счет. Она не знала теперь чем ей заняться, куда пристроить себя: ни работа, ни дрянные романчики решительно не шли. Девушка сидела возле окна, ничком припав к подоконнику и всё смотрела на улицу, где мутными красноватыми облаками смеркался день. Огами не могла найти в себе сил подняться, сделать ужин или даже откупорить вина: казалось, стоит только повернуться лицо к комнате, как она тут же задохнется от желтого света настольной лампы.       Этот блёклый, проклятый желтый свет, облеплял тело тонкой медицинской перчаткой. Повернись к нему лицом, и снова нужно быть Огами Сумирэ, снова нужно вставать в позу, барахтаться среди людей, безуспешно стараться влиться в их круг.       Но сумерки уже догорали, оставляя в черном небе едва различимый пурпурную кляксу. Вместе с ними таяло и умиротворение одинокого вечера.       Огами тяжело вздохнула, разочарованно отвернулась, устало обвела глазами комнату. Злость на Учиха отступила перед смертельным скучающим бессилием. Она не могла предположить, как завтра отправиться в участок – неужели там всё будет как обычно? И что ей, в самом деле придется усаживаться за дела, здороваться со всеми, невпопад отвечать на чересчур смешливые реплики Чоджи, и разносить по всему участку шлейф своего позора и женской неудачи. Вздрагивать каждый раз,когда под темнотой прикрытых век будет всплывать копоть одурманенных глаз Учиха, очерченный влажным светом уличного фонаря профиль, окутанные в фетр пальто мужские плечи.       «А,была-не была!», Огами решительно направилась на кухню, столь же решительно распахнула шкаф. Между купленной в горячке пару лет назад упаковкой риса, девственно целой и как-то особенно сиротливо покрытой пылью, и её ровесницей- пачкой соли, Огами хранила единственную упаковку лапши быстрого приготовления. Это был её спасательный круг, чудотворное зелье, оживляющий мертвых библейский нектар, тот волшебный пинок Посейдона, что прогоняет тебя вон со дна моря, когда ты уже было совсем утоп. Одним словом - лучшее средство от похмелья и, так уж вышло, тоски.       Магические свойства лапши Сумирэ усвоила ещё с детства. Купленные на карманные деньги заветные аляпистые пакетики неизменно отправлялись в помойку, стоило матери заметить их в школьном ранце Сумирэ, отчего лакомиться приходилось украдкой, беря отца в сообщники преступления. Ичиро, сам будучи страшным охотником до уличной, запрещенной в доме еды, хотя и не разделял страсти к этим макаронам, но с готовностью участвовал в пищевом саботаже. В обмен на молчание за съеденный им на обед бургер, он соглашался оценить воздух кухни на предмет остаточных лапшичных фимиамов, столь раздражающих мать семейства.       Вполне вероятно, не будь эта треклятая лапша запрещенной в домашних стенах, Сумирэ она давно бы опостылела. Но вместо этого лапша быстрого приготовления навсегда осталась маленьким пахучим знаменем свободы. Чувство подросткового протеста имело запах кисловатой химической говядины. «Боже,видела бы мама, до чего я докатилась», усмехнулся девушка, доставая из холодильника купленную накануне бутылку мерло. «Вино и рамен… какая же я свинья. Превосходно», с удовлетворением подумала она, прежде чем мобильный залился звонком. Авто капитана притормозило у дома консультанта. Хатаке смерил взглядом крыльцо, облизнул губы, предвкушая хорошенькую шахматную партию, ощупал лежащую в кармане куртки ручку - маленький пластиковый проводник к Карасу, который он сам любезно вручил прямо в руки. Консультант подняла трубку, очевидно нехотя, спустя десяток долгих гудков: — Капитан. — Сумире-сан, я стою внизу. Нам нужно поговорить, — сказал он, покидая теплый салон авто. На том конце провода послышалось замешательство, девушка шумно вздохнула, прошептала мимо трубки «Чорт» и уже в трубку: «Иду». Сумирэ уныло покосилась на закупоренную бутылку дрянного вина, исходивший паром заваренный рамен, чертыхнулась. "Они оба хотят меня загнать в могилу".       Надев на босую ногу ботинки Огами вышла в коридор. С надеждой,что быть может сию секунду случится землетрясение или Капитана разразит молния, девушка помедлила, разглядывая аккуратно оставленные у двери на коврике соседские ботинки с изрядно сбытыми задниками. Какаши наверняка знает об их с Карасу сделке, ибо ничем иными появление его физиономии у двери консультантова дома объяснить было нельзя. Неужели капитан полиции приехал сочувствовать? Только этого не хватало. Сумирэ ещё немного поглазела на ботинки, на шершавый радужный коврик, и, не услышав грохота спасительной божественной молнии, без охоты отправилась на крыльцо.       Ночной морозец тут же мазнул щеки, пробрался под ткань пальто,в ворот которого Сумирэ закуталась по самый нос. Капитан заговорил не сразу и какое-то время медлил, подпирая собою бока своего косолапого авто. — Карасу сказал мне о сделке. —Блеск, — Сумирэ присела на ступеньку, сильнее стягивая края пальто. —…и он ясно дал понять мне, что полиции в этом деле больше делать нечего. — Ага, — безучастно кивнула консультант. — Что вы думаете предпринимать дальше теперь, Сумирэ? — продолжал Какаши. — Теперь? — отозвалась Сумирэ вглядываясь в молочный чад канализационного люка. — Вы говорите так, будто что-то изменилось, Какаши-сан. Капитан сощурился, оценивая состояние консультанта. Нет, она не выглядела безучастной: скорее, скучающая, цинично и безнадежно, как скучают те, кто разочаровались во «взрослой жизни». Эту скуку Капитан не раз видел в зеркале, в белесом рассветном солнце, гладившим стекло его наполненной наполовину тяжелым ворохом чая кружки. — Да, теперь, — спохватившись, капитан направился к машине и выудил с заднего сидения пару чашек кофе, — теперь, когда Карасу отстранил вас от дела. Огами горько усмехнулась своим мыслям и припала губами к теплому картону стаканчика: — Не правда, капитан. Он дал информацию, я за неё заплатила – вот что произошло. — То есть мне показалось, что Карасу хотел проучить тебя, Сумирэ-сан? Огами взглянула на капитана: он как в чем не бывало хлебал кислый кофе, окруженный крепко настоянным электрическим светом фонаря. — Зачем вы приехали? — холодно спросила Сумирэ. — Нанялся посыльным у Карасу, — мужчина вынул из-за пазухи ручку и протянул его девушке — полагаю, это принадлежит вам. Он положил в почтовый ящик. — тут же пояснил капитан на немой вопрос Огами, — Карасу всегда был педантичен. — Вот как? — медленно приняв вещицу и повертев её, девушка хмурилась, о чём-то размышляя, затем мрачно усмехнулась, убрала предмет за пазуху. — Сумирэ-сан, выслушайте меня, — Какаши присел рядом, заботливо склонив голову набок. — Мы вернем компанию ваших родителей. Сумирэ недоверчиво покосилась на капитана полиции. — Теперь, когда вы не связаны договором, и Карасу находится по ту сторону баррикад… — Поясните? — нахмурилась консультант. — Для Карасу не впервой сначала помогать следствию, а затем водить его за нос, — сказал капитан, поглядывая на девушку. Он подбирался медленно, шаг за шагом, точно охотничий пес, почуявший лисье логово. — Карасу был полезен пока помогал нам. Очевидно, что ему заплатили, чтобы полиция не нашла Эстета. Может сам Эстет или его друзья. Суть в том, что отныне Карасу играет против нас. «Попал ли?», подумал Какаши. Сумирэ смолчала, но от капитана не укрылся её напряженный лоб и немигающий взгляд. Зрачки Огами подрагивали от удивления. — Поэтому теперь любая информация о Карасу для нас – в приоритете. — капитан со значением посмотрел на консультанта. Она вся подобралась и всем телом отшатнулась в попытке ухватить капитана целиком. — Так вот в чем дело? — вскипела Огами. — Вы решили выспросить у меня о Карасу теперь? Уму не постижимо! — И сколько же мне положено выждать траура? Сумирэ-сан, Карасу – преступник, —парировал Какаши, вдавливая шило своего взгляда всё дальше в плоть жертвы. На зеленоватых его висках остро искрился отблеск фонаря. — Выйдем на Карасу, найдем и Эстета.       Огами замешкалась, наскоро прикидывая аргументы капитана. Возможно ли, чтобы Учиха Итачи в самом деле сговорился с Эстетом? Ещё в их первую с Карасу встречу, мужчина без обиняков изложил свою жизненную позицию: вечером деньги, утром информация. Для кого угодно, о чем угодно.       Быть может, Итачи Учиха был в самом деле тем, за кого выдавал себя – скользким дельцом, преследующим лишь прибыль? Что ,собственное, вообще Сумирэ знала о нём, кроме того, что в толковом словаре слово «секс» увенчано его фотографией? Мошенник, плюющий на частную жизнь граждан, мозгоправ и пошляк – вот, пожалуй, и всё. «Так почему же ты,Огами, так в него вцепилась, как ослица?», думала девушка, чувствуя укол собственной немощи. — Мне так не кажется, — в задумчивости консультант прошкрябала ногтями напечатанную на стакане русалку почти до белого картонного нутра. — Наша цель - Эстет, его мы должны искать; разве не он – большее зло? —Большее зло? — хмыкнул Какаши. *** — Вы хорошо поработали: вы и ваши люди, Хатаке, — старик Сарутоби, бессменный мэр Токио вот уже без малого лет пятнадцать, довольно кивал головой, и плотный колышек его белой бороды согласно покачивался в такт, напоминая игрушки-поилки в виде одноного страуса в шляпе. Похвала начальника была редкой, скупой и пряной, с поджатыми губами и многозначительным долгим взглядом старческих глаз прямо в лицо.       Какаши мечтал получить её с самого назначения на участок, но именно сегодня лейтенант молился, чтобы не стоять теперь в обставленном светлым деревом кабинете политического лидера Токио и не быть обласканным его тяжелым прищуром. Лейтенант хотел провалиться сквозь землю, сделанное им мучило его нещадно, не давало спать и переворачивало с боку на бок на постели, точно он – сочный говяжий стейк. Длинный коридор главного управления – мощенный плиткой эшафот - отмерял его удары сердца и всё тянулся вперед, сияя небесным светом окна, Из которого хотелось шагнуть наружу. — Мое участие в операции было минимальным, — ответил Какаши и тут же поклонился. — Простите. — Полно, Какаши-сан, — хмуро улыбнулся мэр, — Впрочем, скромность не помешает капитану полиции. — Я не заслуживаю вашей похвалы, — снова поклонился лейтенант Какаши, сглатывая стыд и подступающую досаду. — Прошу оставить меня в прежней должности. Раздался стук. В дверях показалась голова Младшего лейтенанта Учиха: — Прошу простить, Сарутоби-сан. —Что такое? — нахмурился старик. — С автомобилем лейтенанта что-то не то. Он срочно нужен на автостоянке, — рапортовал Шисуи, так и не решаясь войти насовсем. Лейтенант Хатаке замешкался, с недоумением подглядывая то на коллегу, то на начальника. — Что ж , срочно – так срочно, — сдался мэр Сарутоби, не расслабляя позы. — Но потом, сюда. Обсудим повышение. — Что за чорт, лейтенант? – прошипел Какаши, закрывая дверь в кабинет начальника. Служебный автомобиль был уже третий месяц в ремонте,и оба лейтенанта – Хатаке и Учиха – вальяжно разъезжали на метро. В светлых коридорах Главного Административного Управления Токио было тихо, не то, что в участке. Здесь решались те дела, что не требовали спешки и шума: только хороших костюмов и дарового кофе в автоматах на каждом этаже. — Да я знал, что ты пойдешь на попятную! — шипел в ответ Шисуи. — Я не дам тебе отказаться от должности капитана из-за твоей оскорбленной совести! — его палец упирался в холодную сталь жетона на отвороте старенького полицейского бомбера Хатаке. Такие давно вышли из униформы полицейского, но они нравились Какаши куда больше нынешних тесных жилетов из синего брезента. — Я совершил преступление, — процедил лейтенант, глядя в глаза Учиха, — а меня за это награждают! Как я по-твоему должен реагировать? — Ты про сделку с Карасу? — снисходительно усмехнулся Шисуи. — Так ты знаешь? — удивление Какаши сменилось ещё большим стыдом: даже непутёвый Учиха в курсе его падения. — Мы столько сталкивались, что сделка с ним – вопрос времени, — пожал плечами Учиха.       Хатаке долго не мог решиться на контакт с торговцем информацией. Они уже восьмой месяц рыли носом землю в поисках хоть каких-нибудь улик: в Токио завелся новый дилер, но негодяя явно кто-то прикрывал и подчищал хвосты. Дрянь, что он толкал, была особо забористая, и разъедала вены наркоманов всего за месяц активного кайфа. Выезжая с очередного притона, полного полуразложившихся тел молодых ребят, Какаши мял в ладони бумажку, неизвестным образом объявившуюся на его столе утром. На ней был отпечатан электронный путь, который, вероятно, должен был привести к тому, кто называл себя «Карасу».       О нём ходило не так много разговоров, но те, кто говорили о нём предпочитали не выдавать своих поводов для обращения. Обратиться к Карасу за помощью означало, что тебя прижало так, что не отбрыкаешься. К нему не приходили по мелочам, ведь с того самого момента, как ты выходил на Карасу, ты навсегда оставался в его паутине, и было лишь вопросом времени, когда ты сам станешь предметом торга. Карасу был мастер шпионажа, шантажа и сделок, и все более-менее крупные шишки, знавшие токийский наркотрафик, в один голос отсылали к нему.       Ещё неделю Какаши провел наедине с мыслями, совестью и злосчастной бумажкой. Лейтенант презирал тех полицейских, что водят дружбы с преступниками по-крупнее, чтобы ловить тех, кто мельче. От этого симбиоза полиции и организованной преступности за версту разило гнилью, и её сладковатый запах преследовал Какаши по пятам с самого пробуждения. «Решусь ли я? Стоит ли того?». «Коды безопасности полицейского участка»— затребовал утробный голос динамика, примощенного по обеим сторонам гигантского – в человеческий рост - зеркала в убежище Карасу, когда Какаши наконец решился, хлопнув прежде редкую для него рюмку дедовского теплого саке.       Ещё через неделю наглого испанца, в старомодных очках и пошлой эспаньолкой уже вязали бойцы, пока Какаши расхаживал среди подпольной лаборатории, устроенной в подсобке лавчонки по продаже такос. Его босс – местный чиновник, пищевой инспектор, божился, что отношения к делу не имеет и демонстрировал чудеса национальных предрассудков, обвиняя во всем своего подельника. Триумф. Фанфары. Газетные заголовки и часы молчаливой едкой злости на себя и мир. — Я не должен был так поступать. Мы бы прижали этого ублюдка рано или поздно. Как бы то ни было, — Какаши перевел дыхание и устало потер веки, — это все моя ответственность. — Вот именно, чорт побери! — воскликнул Шисуи и тут же позарился по сторонам: в кабинете напротив молоденькая чиновница висела на телефоне не подозревая, что через несколько часов будет вовсю обласкана предприимчивым Учиха. — Нашему участку нужен такой капитан как ты, Какаши – тот,кто может принимать сложные решения! «Рано или поздно» в нашем деле – хреновая перспектива. Черт, да мы и так ловим только тех,кого нам позволили! — Может тогда тебе и быть таким капитаном,Шисуи? — мрачно хмыкнул Хатаке. — Из меня капитан, как из Чоджи балерина,— парировал Шисуи. — Мы оба с тобой знаем, что с субординацией я не в ладах. Ляпну что ни попади – и пиши пропало. Нет уж, в капитанских погонах мне будет тесно. Оба замолчали, исчерпав свои аргументы. Ладонью Учиха встряхнул ежик своих волос и продолжил уже спокойнее: — Слушай, отбросим муки совести. Если тебя беспокоит та шваль, с которой мы тут возимся, то скажи, разве не будет лучше, если весь наш участок будет под твоим присмотром? Нужно же отводить глаза начальству, пока мы занимаемся реальным делом. — Клин клином здесь не вышибешь, — покачал головой Какаши, мысленно, всё же принимая аргумент Учиха. Бюрократическая волокита, внезапные рейды отдела качества и прочая мелюзга подчас мешали куда больше, чем отсутствие улик. Как и всякий мелкий человек, дорвавшийся до полномочий, местные чиновники любили иногда пощекотать нервы полицейским. Каждый их визит должен быть сопровожден чаепитием, экскурсией по участку и красивыми журналами проветривания помещений. Прежний начальник любил впадать в панику, наматывая на вентилятор своей истерики весь участок. Из года в год Какаши почти силком удерживал Шисуи от того, чтобы тот не отлупил подносом с чаем очередного лысеющего импотента с красивым чиновничьим удостоверением. Не в пример взрывному Учиха, Какаши покорял служащих непоколебимым спокойствием и божественным умением в нужный момент «агакать», не выходя из когнитивного анабиоза. — Мы не можем делать этот мир лучше, оставаясь добренькими копами. Эти парни, — заговорил Шисуи, указывая куда-то в сторону, — играют нечестно, значит и мы должны. — Ага, только мы остаемся хорошими, а они плохими, потому что значки у нас. Нет уж, — покачал головой Какаши. – Или по нормальному, или вообще никак. — А мы и не хорошие, — ответил Шисуи внятно. — Просто они – большее зло. *** — «Большее зло»? Сортируете степени добродетели, консультант? — заметил Какаши. Огами хмуро потупилась, не найдя себе оправдания. — Что ж, может быть и большее зло, — он выдержал заранее заготовленную паузу, — но когда работаешь в полиции, а не пишешь статьи за кафедрой, то понимаешь, что между меньшим и большим злом ты выбираешь то, которое способен посадить за решетку.       Какаши оглядел консультанта – поджатые сухие губы, как-то опустившееся лицо – и удержал гримасу отвращения к самому себе. Какаши играл нечестно с плохими парнями, но искаженное горечью девичье лицо капитан смотреть не мог.       У него не было душевной жалости, была жалость логическая; это объяснялось тем, что сам он никогда не нуждался в чьем бы то ни было сочувствии.       Консультант страдала из-за своей фантастической невезучести. Невероятным образом ей удалось вклиниться промеж капитана полиции и Карасу, что за годы противостояния срослись ближе, чем вековые камни египетских пирамид. «Глупая девчонка», капитан устало вздохнул ночной воздух, пахнущий началом городской зимы, топтаным кленовым листом и влажным железом, поежился. Он никогда не любил города, тем более такого двуличного, как Токио; не выносил его дрянных адресов; вымоченных в кошачьем крике, вывихнутых лестниц трущоб, призрачного спокойствия выстроенных на западный манер музеев, прикрывающих нескончаемую лазурь высоток. Всю роскошь столицы капитан, не раздумывая, променял бы на тростниковую удочку и растянутую на десятки километров глушь. — Как бы то ни было, я не знаю ничего полезного для вас. Спасибо за кофе. — Меня всё никак не отпускает то, как вы с ним расплатились — как ни в чем не бывало, Какаши хлебал кофе. Огами остановилась ступени крыльца. — Всё в вашей с ним сделке было не так. Я готов биться заклад, Карасу припас её заранее, чтобы быстро вывести вас из игры, если понадобиться. Так что же, Сумирэ-сан, мне показалось, или Карасу было очень нужно, чтобы вас в расследовании не было?       Какаши действительно стал хорошим капитаном участка. Он никогда не говорил неправды, что было удивительно; не льстил, говорил ровно и по делу, отчего и снискал уважение коллег. Приземленный и без заморочек, как кухонный табурет, капитан стремился делать то,что говорил, и говорить то,что делал. Лидерский талант капитана не укрылся и от Сумирэ, ровно как и его тихая проницательность. Он не бил ею наотмашь, как по обыкновению любил делать Учиха Итачи. Напротив, знанием сквозило каждая капитанова фраза, прямой флегматичный взгляд. Какаши не допытывался – он выжидал, точно аллигатор выглядывал поверх своей маски, осматривал болото и с тем же ведающим молчанием начинал плавное движение без единого всплеска мутной зеленой воды. Огами стояла, не шевелясь, подставляя укрытую пальто спину под выстрелы глаз капитана. «Ну конечно, глупая!», с облегчением Огами выдохнула, поднимая к низкому, патлатому недавним дождем небу ищущий успокоения взгляд. Хотелось по-утреннему потянуться, почувствовать холодный воздух и пространство вокруг. По ногам ходила дрожь – вот-вот они должны были броситься бежать – но куда? За их странным с Учиха романом консультант совершенно упустила из вида, с кем имеет дело; что и без Огами Сумирэ всё это время существовал Учиха и вся его семья; что бог знает, как долго плелись преступные сети Токио, о которых консультант даже не имела представления. «Не сутенер, бизнесмен», Огами хлопнула себя по лбу. Как самодовольно было думать, что ты, глупая училка, стоишь в центре вселенной Учиха Итачи! Вздор! Самомнение! Капитан полиции, сам того не зная, вытащил на воздух готовую захлебнуться в тазике с водой Сумирэ. Он не знал об их интрижке, и потому мыслил как полицейский, со стороны оценивая поведение преступника. — Дело не во мне, а в расследовании! Превосходно, превосходно…Что же, чорта лысого ты угадал, дружище! — Консультант? Огами очнулась, совершенно позабыв о капитане полиции, наблюдавшим как девушка возбужденно размышляла о чем-то, хлопала кулаком по ладони, улыбалась и тут же хмурилась. Во влажном ночном воздухе воспрянувшая консультант почти сияла как свечка. — Капитан, Карасу не выведет нас на Эстета, он сам его не знает, но послушайте, —консультант говорила быстро, с маниакальной решимостью, хватая капитана за рукав куртки и заглядывая в глаза. — Вы правы, может он и правда хотел избавиться от меня. И поэтому я теперь пропишусь в участке, чтоб всех тошнило от моей физиономии. — Но.. — Мы ведь не позволим преступнику диктовать нам правила, верно? — нетерпеливо прервала мужчину Огами, — Едем же, сейчас же! Я вытащу Эстета из-под земли! «Что же, всё вышло с точностью до наоборот», озадаченный капитан закоченевшими от холода пальцами барабанил по рулю, без чувства проигрыша ожидая консультанта, скрывшуюся за входной дверью.

***

      Он не бежал, но лишь зайдя за угол дома, принялся дышать глубоко и часто. Приходилось действовать без промедлений: выкарабкиваться из корзины мойщика окон, выбегать следом за Учиха Саске в коридор, выруливать на пожарную лестницу, спускаться по гладкой стене кажется на одном-едином вдохе. Несмотря на перчатки, кожа ладоней полыхала огнем, и завтра наверняка выскочат болезненные волдыри. Выдохнул он только теперь, оказавшись в затхлой темноте закоулка за два квартала. Его план провалился, но разочарования не было. Напротив, он чувствовал себя очень лихо и дерзновенно, как чувствуешь себя всегда, совершив безнаказанный поступок. Эстет прикрыл глаза, воссоздавая последние часы так точно, сколько позволяла память. Он помнил, как в затекших от долгого сидения в корзине мойщика, теплилось напряжение, точно во взведенном механизме; помнил, как свистел в ушах злой ветер во время спуска, помнил, как сердце подпрыгнуло к горлу, как чертыхался и клялся себе никогда больше не повторять подобных пируэтов. Помнил крепкую, стоявшую посреди аллеи фигуру Учиха Шисуи, что испортил все его планы; помнил как щелкали под черепушкой шестеренки, пока он соображал, сумеет ли одолеть лейтенанта – нет, этот лейтенант просто буйвол, - помнил, как ноют ступни, выдержавшие не самое мягкое приземление.       С особым благоговением Эстет лелеял воспоминание о силуэте Учиха Итачи, появившимся в нескольких кварталах, и будто ошпаренные кипятком свои внутренности. Он не рискнул пройти вплотную, перешел на другую сторону улицы, и, уткнувшись в экран смартфона, краем глаза поглядывал на старшего Учиха, сам не веря в собственную дерзость. Учиха шел неторопливо, курил, не обратив никакого внимания на очередного прохожего, и теперь, свернув за угол здания, Эстет чувствовал ужасную ненависть к нему за то, что он совершенно не заметил его присутствия и даже не взглянул на него.