Ничего невозможного

Есть мечты благородные, они же одобряемы обществом и семьей, а есть мечты постыдные, мелочные, эгоистичные, которые лучше держать при себе и делать вид, что ты не такой. Забавно, что в случае Леви все так перекручено, что лучше б ему мечтать о какой угодно странности, хоть грабить банки или там улицы подметать, чем признаться семье в мечте, которой любое другое семейство зааплодировало бы. Семью Леви не видел почти год, но не надо быть семи пядей во лбу, чтоб догадаться, как скривилась бы рожа Кенни, если Леви озвучил ему то, над чем думал вот уже добрых два месяца. Да, сам заслал племянника к черту на рога, да, сам ни единого раза не позвонил и не прислал хотя бы открытки, спихнул на какую-то тетку, которая наведалась к нему один раз зимой и снова пропала. Да, это, наверное, он ежемесячно присылает на очередное фальшивое имя Леви какую-то сумму, чтобы он не загнулся с голоду, но не более. Да, как единственный старший родственник он что есть, что нет, в плане воспитания и наставничества, но одобрить мечту противоположную деятельности семьи в трех поколениях — да я тебя, крысеныш, пристрелю! Леви хмыкнул под нос и оглядел зал. Ну, хотя бы не единственный он тут без родителей или кого-нибудь, кто бы их представлял. Он вообще не хотел приходить, но Изабель умоляла. Заглядывала в глаза с этим своим выражением на лице, от которого хотелось то ли плакать, то ли ржать, висла у Леви на руке и тянула: — Ну, Ле-еви! Ну ты же не хочешь, чтобы я была там совсем одна? — Чего это одна? Фарлан тоже идет. Изабель демонстративно фыркала и жалась Леви к плечу: ну пойдем, ну братик. Она взяла манеру звать его братиком почти сразу. Как и Леви, ей не хватало семьи, но она, в отличие от него, не стеснялась этого проявлять. Что с нее взять — девчонка. Сестренка. Младшая. Умница, на год раньше пошла в школу, на год раньше оканчивала. И конечно хотела на выпускной! Леви, по семейной традиции, все подобные мероприятия вертел на причинном месте, но одно дело нежелание идти, другое — дружба. Или то, что у них с Изабель и Фарланом было вместо дружбы. И слова не подберешь, хотя Эрвин, конечно, подобрал бы. Какое-нибудь, об которое Леви непременно сломал бы язык. Пару недель назад он долго слонялся вокруг почты. Купил открытку, нейтральную, с кошкой. На обороте коротко поздравил с окончанием школы и пожелал успехов. Не подписался, хотя долго держал руку занесенной, чтобы поставить хотя бы «Л» с точкой, но решил, что тут одно из двух: либо Эрвин сразу узнает его по почерку и самому факту отсутствия обратного адреса, либо не узнает, пожмет плечами, а картонка с картинкой полетит в мусорку. Он почти опустил открытку в ящик, когда осенило: на почте проставят штамп с названием города. Может, Кенни и не лучший дядя на свете, но он не шутил и не нагнетал, говоря, что речь идет об их жизнях. И, наверное, о жизнях тех, кто так или иначе с их тайной соприкоснется. Он этого не говорил, но только потому, что у самого Кенни нет человека, о котором он переживал бы и за кого боялся. Леви смутно догадывался, что Траут связана с ним теснее, чем можно думать, но одно дело взрослая тетка, явно не беззащитная, другое — школьник, мечтающий стать полицейским. Открытку Леви изорвал, а клочки бросил в реку с моста. — Загрязняешь окружающую среду, — сказал Фарлан, возникнув за спиной. Леви обернулся к нему и парировал: — Бумага — это органика, как поссать в реку, вреда немного. С Фарланом Леви познакомился почти сразу. То есть через два месяца после переезда, уже в новой школе. До этого, помимо найденных подработок, людей избегал, хотя никто к нему особо и не тянулся. А Фарлан прилип как-то сам. Не то чтобы ему недоставало компании, просто, как он выразился, в Леви чувствовалось что-то такое, к чему лучше держаться поближе и не ссориться. Леви вообще не понял, что имелось в виду. Он приходил на уроки, садился подальше от доски, не высовывался, на вопросы старался отвечать в меру выученного. Новые одноклассники после пары прощупываний на «слабо» и «кто такой?» сами перестали его замечать и трогать, чему Леви несказанно обрадовался. Меньше народа — больше кислорода. Школа была не из лучших. Оно и понятно, в нормальную школу с новыми документами — фамилия в них на этот раз стояла еще более убогая, чем предыдущие: Роук — и подделанными оценками его и не взяли бы. В нормальной школе не закрыли бы глаза на то, что он живет один, и никто из взрослых не интересуется его успехами и неуспехами. Тут таких хватало. Фарлан Черч как раз один из таких. Черч-старший теоретически, конечно, существовал, но Фарлан ни разу в жизни его не видел. Мать, скорее всего, и сама слабо помнила, как он выглядел. Сам Фарлан не удивился бы, если б, пропади он на пару месяцев и объявись внезапно, она не узнала бы и его. Так что Леви он вообще вопросов не задавал. Живешь один? А, ну понятно. Можно у тебя переночевать иногда? Угу, буду иметь в виду. В школе Изабель, как и Леви, была новенькой. Переехала к бабке по отцу. Бабка от такого сюрприза была не в восторге. — Раньше я у другой бабки жила, по матери, — рассказывала Изабель в первый же день знакомства. — Она умерла весной. Опека связалась с предками, приехала мать, дала денег на билет и подбросила до вокзала. Я ее впервые за семь лет увидела, блин, она вообще не стареет. У меня хорошие гены, ребят, круто, да? Очень быстро оба из гостей стали постоянными обитателями квартиры. Ни Изабель, ни Фарлана не тянуло туда, где теоретически был их дом, а в квартире Леви, наоборот, именно ощущение дома и возникало. Требования он выдвинул несложные: поддерживать чистоту, никого не водить, готовить на всех, а не жрать в одно рыло. Словом, как семья, с которой у Леви не было никакой связи. Не суррогат, а действительно что-то такое между ними возникло. Теплое. Даже Фарлан, нарочито дерзкий и всегда слегка отстраненный, словно бы он над всем и над всеми, каждый раз возвращался даже после серьезных ссор. Поначалу ссорились из-за разного понимания чистоты. Для Фарлана это значило не бросать обертки от шоколадок на пол, а Леви за неубранную с письменного стола кружку щурился и цедил сквозь зубы, что горничных тут нет. Изабель все поняла быстрее, она вообще оказалась не только прилипчивая и ласковая, но и очень понятливая. Смышленая девчонка, совсем не дурочка. Память феноменальная! Учебу схватывала легко, разъясняла Леви темы по химии и биологии, а он все равно понимал только с третьего раза, как-то не лежала душа. В конце концов, он не Эрвин, чтоб вообще не иметь пробелов в образовании. Не говоря уже о том, к чему ему это образование? Куда он с ним? Явится Кенни (или Траут по его наводке), всучит новый паспорт на новую фамилию, и снова куда-то ехать, от кого-то прятаться, работать на неприметной работе, чтоб не отбросить копыта с голоду. Чтобы просто жить, и чтоб не нашли, как Томаса. Леви так его и не вспомнил, даже если и знал в раннем детстве, но имя запомнилось. И не шло из памяти еще одно: у Томаса была дочь, а тела ее не нашли. Выходит, сестра? Какая-то там кузина. Младшая. Может, и у Изабель был какой-нибудь старший брат, к которому она подсознательно и тянулась. Леви не спрашивал. Подработку на новом месте он нашел такую же, как на старом: в кафе. Не настолько приличном, потому что здесь-то никто из взрослых не мог его порекомендовать, но вполне сносном. В кафе, правда, быстро оценили его опыт и полезные для работы качества и даже повысили до субботнего помощника бармена. Как хозяин разбирается с тем, что у него несовершеннолетний работает в баре, Леви не интересовался. Что тут думать, пару сотен в месяц ответственному офицеру, и дело в шляпе. В своих стройных теориях Эрвин всегда огибал вниманием такую вот вещь: если все люди в душе преступники, то и полицейские тоже, а внутренний враг, как известно, пострашнее внешнего. Эрвин, естественно, не будет копом, который за лишнюю сотню на что угодно закроет глаза, но ему придется в этом вариться. И может, он будет иногда заходить в местный бар, пропустить стаканчик бурбона в конце недели, чтобы снять стресс, а такой же потерянный в жизни человек без мечты, как Леви, нальет ему. Фарлан еще с прошлого года подрабатывал в автомастерской. Не настоящим механиком, естественно, так, «принеси, подай». Еще листья облететь не успели, как там уже крутилась и Изабель. — Работы хватает, — отвечала она смехом на все вопросы. — Стекла протереть, салон почистить. — Я не въехал, это мастерская или мойка. — Ой, ну не придирайся, братик! К холодам у обоих появились деньги. Не бог весть какие, но больше, чем можно заработать, обтираясь вечерами в старом гараже с вывеской. Леви прижал Фарлана к стенке и… Тогда-то и вышел у них самый мерзкий скандал. — Да не суетись так, — Фарлан чесал в затылке и нацепил на лицо именно то выражение, от которого Леви сразу хотелось ему врезать, — это же просто трава. Я что, дебил в тяжелую наркоту вляпываться. — А, так ты не просто передаешь, еще и сам куришь? — Ой, ну пару раз, не бери на себя обязательства моей мамаши, будь добр, окей? Натурпродукт, молоко твое с месячным сроком годности вреднее будет. Ты попробуй, расслабишься. Леви, я в курсе, ты хороший домашний мальчик, ты не понимаешь. Изабель забилась в угол дивана, подтянула коленки к подбородку и сверкала глазами. Стекломойщица! На вид ребенок ребенком. Глазища, хвостики, дурацкий комбинезон не по размеру. Вот еще один провал в стройной теории будущего копа Эрвина Смита: случается, что внутреннего преступника в тебе будят другие. Даже нельзя сказать, что они с Фарланом тогда подрались: Леви отвесил ему подзатыльник, дал пару тычков, и Фарлан как-то сразу решил не рыпаться, тем более когда Леви, взяв его за грудки, зашипел: — Дебилы, блядь, не понимаете, куда лезете. Кто тебе тут домашний мальчик, ты, мудозвона кусок. «Ты еще срал в горшок, когда все мое семейство крутилось так далеко за чертой закона, что эта черта терялась за горизонтом». Леви этого не сказал, но все это горело в его глазах, иначе почему Фарлан отступил? И тогда, дома, и потом, от тех ребят, которые предложили заработать без напряга и риска. А Леви каждый раз, проходя мимо постового или полицейской машины у тротуара, думал, что вот вроде бы служат люди, стараются, и тут же под боком подростки толкают, как выразился Фарлан, «натурпродукт». Как далек от этого мира вдумчивый парень Эрвин с высокой мечтой. И как, вольно или невольно, близок к нему Леви. Простым обещанием больше не влезать в мутные дела, если хочется и дальше тусоваться в квартире Леви, дело, конечно, не обошлось, но вины Фарлана в этом, в общем-то, не было. Ну если только он был виноват, что ходил в ту же школу теми же улицами, что и раньше. И буквально через неделю, возвращаясь в предвечерье домой, они столкнулись с приятелями Фарлана из гаража. А может, не столкнулись, может, их даже ждали. Леви завидел силуэты издалека. Закат расцветил один конец проулка, а другой уже погрузился в тень, и вот там, в тени, кто-то прятался под изукрашенной граффити стенкой. — Иди проспектом, — сказал Леви, разворачивая Изабель за плечо. — Что? — удивилась она. — Зачем? Это же крюк на полчаса. — Иди, — повторил он, — иди. Купи по дороге булок для хот-догов, сделаем на ужин. Деньги есть? — Братик, — сказала Изабель, уже тревожась, потому что тоже успела почувствовать. Один Фарлан еще не понимал ничего, и смотрел на них, как на дураков. Леви наконец-то развернул Изабель в нужном направлении и придал ей ускорения легким тычком в спину. — Братик… — теперь она уже не тревожилась, а вполне явственно боялась. — Я не хотела. — А я тебе ничего и не говорю. Все, проваливай. Придешь, мы уже будем дома, тут ненадолго. Фарлан проводил ее глазами, подвигал челюстью, будто уже чувствовал на ней чей-то кулак и буркнул: — Может, мы и сами б… проспектом. — Всю жизнь, — отозвался Леви, — проспектами жаться? А когда и там за жопу возьмут — по воздуху летать? Если ссышь — вали. Фарлан остался. Они пошли, как обычно, если не считать, что Леви нащупал в потайном кармане куртки нож и оглаживал нагретую телом рукоять. «Ствол, — говаривал Кенни, — у тебя всегда заберут, а нож — он как часть тебя. И припрятать легче». Этот нож, складной, с хорошей пружиной, из отличной стали, с гравировкой на лезвии, Леви нашел в квартире, в ящике кухонного стола. И по этому ножу сразу понял, что это квартира именно самой Траут, а не какая-то съемная. Гравировка гласила, что нож — подарок «Т» с точкой от «К» с точкой. Никого более ушибленного, чем один «К», чтоб дарить бабам ножи, Леви не знал и не мог представить. Нож он забрал себе и носил, как научил единственный взрослый родственник, при себе, как часть тела. Потому что полагаться, кроме как на себя, Леви в этой дыре не на кого. На них не напали сразу, а только спросили, очень, надо сказать, дружелюбно: — Эй, Фарлан, а чего это не видно тебя давно? — А вы соскучились? — спросил Фарлан вместо ответа. Из тени, посвистывая, выдвинулся первый. Длиннее Леви на полторы головы. — А как же! — ответил длинный. — Ты наш хороший друг. И Большой Боб о тебе уже спрашивал. Почему у них вечно такие тупые клички? Леви даже поморщился, скривив уголок рта. Чуть поднимется какая-нибудь мелюзга от курьера до мелкого дилера, сразу Большой. Главное, никакой фантазии. И ума никакого, потому как по-настоящему большие боссы кличек избегают вообще и обращаются друг к другу по именам. Леви знает, Леви не один раз пробирался почитать в дедушкин кабинет за портьеру. — О, — радостно отозвался Фарлан, — передай Большому Бобу, что у меня все отлично. Учебы много. Образование важно для человека, никак не могу им пренебречь. Леви цыкнул под нос: балабол. Напружинил ноги, когда из тени, как крейсер, выдвинулся второй. Этот был выше всего на голову, зато в его куртку таких как Леви можно было б всунуть троих. Кенни говаривал: «чем больше шкаф, тем громче падает», и при этом ржал так, что тряслась вся его двухметровая туша. Третий пока держался у стенки. Солнце было у них за спиной, но и тень густела, и Леви никак не мог разобрать, какой он: вроде не очень высокий и не очень широкий, но таких как раз и надо опасаться — неприметных и молчаливых. Фарлана от испуга понесло. Он трепался о пользе школьного образования, о тестах по математике, о вечерах за учебниками. После каждой реплики ржал. Леви его не винил и не считал, что он чем-то спровоцировал этих троих, пройти им все равно не дали бы, хоть молча, хоть с шуточками. Так что когда длинный еще только занес руку, чтобы дать Фарлану именно в ту сторону челюсти, какую он пару минут назад интуитивно потирал, Леви метнулся сам, резко выбросил руку и ударил сперва хуком в корпус, а потом, когда длинного согнуло, добавил в челюсть коротким тычком. Не кулаком, а напряженной ладонью. Длинный охнул и тихо осел на заплеванный асфальт. А Фарлан за эти секунды успел сцепиться со здоровяком. Фарлан выигрывал в росте, и опыт в драках — это сразу было видно по стойке и по точкам, в которые он метил, — у него имелся, но со здоровяком все сразу пошло не так. Во-первых, он был постарше, чем Леви показалось сначала, не просто на год-два, ему прилично перевалило за двадцать, а во-вторых, он, не мудрствуя и не крутясь, просто использовал грубую силу и преимущество в массе. Фарлан пару раз дернулся, как встряхиваемое от мусора полотенце, попытался вывернуться у здоровяка из-под руки, но не успел. Дернулся еще раз, отлетел на пару шагов и жестко уперся лопатками в стену. Нож в кармане горячел и жег тело с каждым движением. Из тени, вереща, кинулся третий, и Леви едва не попался на этот финт — третьей была, конечно, девчонка. Он не успел увернуться от ее апперкота — а удар у нее поставлен был хорошо! Леви почувствовал это загоревшимся предплечьем, в которое угодил ее кулак, когда он поставил блок. Он схватил ее за куртку и накрест — за плечо. Развернул и толкнул к Фарлану. Они сцепились, но Леви понадеялся, что тот как-нибудь выстоит. Нож оттянул руку. Палец лег на кнопку, но нажимать ее Леви не торопился. Не время. Не время и… не надо. Кенни говаривал… Да до хера он чего говаривал, половину не стоило слушать! А другую половину еще как стоило фильтровать! Здоровяк ухмыльнулся, когда Леви кинулся, оттолкнувшись от валявшегося посреди улицы кирпича, развернулся на бегу и врезал, прорвав поспешный и не очень умелый блок, локтем под дых. Зажатый в руке нож добавил удару тяжести. Леви отступил, развернувшись в стойке, подсек под колено, одновременно схватив за ослабшую кисть и тяня ее вверх и назад, за спину, выворачивая из сустава. Здоровяк припал на другое колено и зарычал, девчонка верещала. Леви занес руку, чтобы ударить по бычьей шее, и за долю секунды до соприкосновения шум драки перебил вой сирен. — Пусти, — завизжала девчонка. — Пусти, всем хуже будет! Фарлан разжал руки. Девчонка сорвалась с места, в секунду оказалась в конце проулка и перемахнула через сетку забора во двор. Почуяв, что хватка ослабла, здоровяк — очень прытко для человека, только что получившего в солнечное сплетение, — рванул за ней. Следом, держась за голову, скрылся длинный. После Изабель страшно боялась, что ее будут ругать, а может быть даже выгонят к бабке, запретив возвращаться, но Леви не сердился. Она испугалась, она боялась плохого. Что с ними что-нибудь сделают. Он уже слабо помнил, когда за него так искренне кто-то переживал. Детектив, усатый дядька с пузом, на котором едва сходилась форма, на поверку оказался неплохим мужиком. Напоил Леви не очень дерьмовым чаем, спокойно расспросил что да как. Леви так же спокойно ответил, что вот, шли с приятелем из школы и тут напали в подворотне какие-то мрази. Ограбить хотели, наверное, а может и изнасиловать. Вот говна развелось, да? Детектив смотрел на Леви устало, ненадолго вышел и принес пончик в сахарной пудре. — Прямо по всем правилам, — хмыкнул Леви. Детектив пожал плечами, сжевал свой пончик и вытер пальцы, а потом Леви дал ему контакты опекуна. По новым документам опекуном его числилась Траут. Настоящей ее фамилии Леви не знал, но давал руку на отсечение, что Мюррей — такая же фальшивка, как и то, что Леви теперь Роук. Тем более в этих документах Траут значилась как Элизабет. — Но она сейчас в отъезде, — предупредил Леви. Детектив пообещал связаться с администрацией школы, но оба они заранее знали, что мало кому так насрать на случившееся, как администрации. Леви допивал чай из картонного стакана, оглядывал помещение, совсем не страшное и не воняющее дерьмом и вшами, как пугал Кенни. Посматривал на снующих туда-сюда полицейских — и не чувствовал себя плохо. Эрвин не раз бывал в полицейском участке Смита-старшего, и по его рассказам, не было в городе места круче. Леви запросто мог назвать хоть сотню мест поприятнее этого, но, надо признаться честно, что и похуже места отыскал бы вообще без труда. И, кстати говоря, где ему последний раз бесплатно давали пончик? Фарлан не ночевал с ними, его отвезли по официальному адресу, в дом матери, а Изабель остаток вечера разглядывала огромное красное пятно на предплечье у Леви — покраснение обещало перейти в обширный синяк — вздыхала и прикладывала лед, а потом намазала какой-то мазью, забинтовала и велела не снимать до утра. — Не обязательно поступать сразу после школы, — сказал Леви, когда они уже легли и погасили свет. — Поработаешь пару лет, подкопишь. Можно же кем-то влезть в больницу, младшим персоналом каким-нибудь? Изабель сделала вид, что спит, но через пару минут не выдержала. — Можно. Я выучусь. Стану хирургом. Вот увидишь, братик. Леви одобрительно хмыкнул. Она долго не признавалась, что с детства мечтает о карьере врача, а когда решилась — радовалась, что он не смеялся. — А ты что собираешься делать после школы? Леви воспользовался ее приемом, но ему хватало терпения держаться так долго, чтобы Изабель поверила, что он действительно спит. «Если б я знал, — думал Леви, лежа без сна. — Если б я только знал». С выпускного вернулись под утро. Без Фарлана. Того подцепили две девчонки из параллельного класса, с целью, как Леви подозревал, затрахать до потери сознания. В общем, все как Фарлан любит, так что он не стал вмешиваться. Пришлось танцевать с Изабель, но это было даже неплохо. Она смеялась, кружилась под музыку, а к полуночи сняла туфли и, держа их на пальцах, то и дело рискуя зарядить кому-нибудь каблуком в глаз, лихо отплясывала босиком. Повод для радости был. Во-первых, к чертям эту треклятую школу! Во-вторых, она уезжала. Далеко. К тетке по матери, которая долго жила в другой стране, вернулась и узнала, что единственная племянница скитается бог знает где и учится в самой что ни на есть вшивой школе, но все еще не распрощалась с благородной детской мечтой. — Она офигенная, — щебетала Изабель, положив телефонную трубку. — Я была маленькая, но хорошо ее помню. — Прижимала кулачки к щекам и пищала, как мышка. Леви с Фарланом обменивались взглядами: слава богу, слава богу не придется шататься девчонке по миру. Сам Фарлан тоже намылился уезжать. К океану. Говорил, что есть один давний приятель, который уехал позапрошлой весной и работает в порту, поможет устроиться. Леви чуял, что привирает, но ничего не говорил вслух. Какое его дело, что он может предложить взамен? Он и себя-то не знает куда пристроить. Оставаться на этом месте, чтобы Кенни мог найти его? И что дальше? Снова зависеть от чужой воли, по которой его забросят в очередную дыру, скажут сидеть и не рыпаться, пахать уже полными днями в очередной забегаловке. Ключ в замке повернулся легко, но Леви все равно почувствовал: что-то не так. Запах. Запах сигарет. Из их троицы курил только Фарлан, но Леви гонял его на лестничную клетку, да и сигареты были другие. Эти он хорошо знал. Изабель взвизгнула и попятилась, Леви мягко взял ее повыше локтя. — Спокойно, все в порядке. Это… Это… — Дядька я твой, жопа ты с ушами. Закрывай дверь, по ногам тянет! Ботинки Кенни, само собой, не потрудился снять, и Леви сомневался, что хотя бы вытер. Кенни ждал, как в кино про суперагента, в темноте, сидя в кресле, развернутом к двери и закинув ногу на ногу. В шляпе! Шляпа была та же, а вот одежда, Леви разглядел, когда зажег свет, совсем иного вида и качества, хотя вроде те же джинсы, та же мятая рубашка, но как будто помяли ее не в забитом рваньем шкафу, а на вешалке модного бутика. Не говоря уже о ботинках. Из крокодиловой кожи, наверное? — Доучился-таки, — довольно протянул Кенни, стряхивая пепел. Под пепельницу он приспособил чайную чашку. Леви, секунду поколебавшись, решил не возникать, мог и на пол стряхивать, считай прогресс. — Ну, поздравляю. И девчонку завел! Изабель таращилась на него, вжавшись спиной в дверь. Леви кое-как оторвал ее от обивки, подтолкнул мимо Кенни в комнату. Ну вот и началось. Хорошо, если получится встретить рассвет в этой комнате, а не рвать когти прямо сейчас, потому что Кенни так скажет. И не послушаться бы его, послать на хер, да говорит он не по своей прихоти. И хотя встреча племянника и дяди не сопровождается объятиями, похлопываниями и слезами радости, это не отменяет факта: они друг у друга одни. Леви заварил чай покрепче, и они сели на кухне, когда Изабель, быстро приняв душ и переодевшись не в пижаму, а в домашние штаны и футболку с глухим воротом, отправилась в постель. Весь хмель выпускной ночи выветрился из нее мигом еще на пороге, и она то и дело поглядывала на Кенни исподтишка, хотя тот вообще никак на нее не реагировал. — Обжился, — констатировал Кенни, оглядев кухню. Леви молчал, Кенни отхлебнул разом полкружки и сморгнул выступившие от кипятка слезы. Кроме одежды и общей какой-то облагороженности он ни грамма не изменился, та же бандитская рожа, та же самодовольная ухмылка. У Леви потеплело в груди: семья, черт ее раздери. Он не спрашивал, как у Кенни дела, где он все это время шатался и что будет теперь, когда он явился ни с того, ни с сего среди ночи и уселся пить чай, будто бы так и надо. И правильно сделал, Кенни рассказал сам. По итогам его рассказа выходило, что мечты сбываются. — Помнишь, я говорил об одном жирном мудаке по имени Род Рейсс? — Нет, — соврал Леви, — не помню. Кенни хмыкнул: — И правильно. Короче, я его нашел. Но мозги у него уже так жиром заплыли, что он сам, без наводки, у Йегеров газонокосилку со двора не смог бы спереть. У него есть брат. — Что, очередная династия? — Ну, не такая, как наша, но в принципе, да. У этого-то брата мозги варят, хотя он странный. Как монашка в борделе, я те клянусь. — Кенни помял губы о край чашки, поглядел в пространство и продолжал: — Ури его зовут. Мы с ним дела делаем. Избавь меня от этого, подумал Леви. Не хватало мне только твоих дел! Но Кенни опередил его: — Ну, это тебя никаким местом не касается, я вообще не про то. По итогам нашего плодотворного сотрудничества: Йегеры в жопе, одни леса по речке сплавляют, другие эти леса подкармливают, как удобрение. На их месте в пищевой цепочке теперь Рейссы и я. Спасибо, подумал Леви. Спасибо, что не «мы». — И что это значит? — Что все. Можно вылезать из норы. Никто тебе больше перо между лопаток не ткнет, никому это больше не надо, никому за это медяка не заплатят. Теперь можно жить. Как угодно. Да хоть под своей фамилией. Начхать на все! Уже светало. Леви дотянулся до выключателя, щелкнул, и кухня погрузилась в светлеющий полумрак. Чай почти остыл, да и пить не хотелось. Вот, значит, как. Вот что принес этот ночной визит. Даже не телефонный звонок, а сам — сам приехал, чтобы сказать, сидя напротив и глядя Леви в лицо! Потому что никто больше не поймет, как это, и что это значит — освобождение. Как если бы сдернули занавесь, которой Леви накрывали от самого детства, и он впервые увидел цвет неба, не приглушенный полупрозрачной тканью. Леви не виноват был ни в чем, но жил, как было велено, с оглядкой, с постоянным чувством туманной опасности, просто потому, что он — это он. Потому что он родился в семье, которая навлекла на себя беду. Потому что он не такой, как все остальные, и это не круто, даже когда ты еще подросток и очень хочется быть «не таким». Но теперь все. Хоть под своей фамилией. — А какая она, эта фамилия-то? Кенни на секунду не совладал с собой, вытаращил глаза, но на удивление не стал скрывать этого за гадкой ухмылкой, а ответил спокойно: — Аккерман. Аккерман. Надо же. А ведь лучше всех, что они сменили! Звучная. И приметная. Аккерман — звучит как победитель. «Исполни свои мечты». Может, если бы Леви позволял себе мечтать, они у него и были бы. Не те, заглушаемые в себе, чужие, а свои, настоящие. Если позволить теперь — что придет в голову первым? Кенни уехал утром, оставив номер телефона, по которому с ним можно связаться, и адрес в столице, куда можно прийти и сказать: «я Леви Аккерман», и увидеть, как у шестерок вытягиваются лица. Эта перспектива ничем в Леви не отозвалась. Может быть потому, что уже успела проклюнуться вторая его мечта. Первая заявила о себе сразу же. Впрочем, они были крепко между собой связаны. Правда, ни об одной он Кенни не рассказал, разумно полагая, что больше они не встретятся.