Кому спасал я жизнь? Тебе одной.

«И во второй раз за этот день рухнуло моё сердце — на этот раз второе издание, призрачное сердце, выросшее от невозможной надежды — в бездну и разбилось на мелкие кусочки». © Керстин Гир «Таймлесс. Сапфировая книга»

      Кажется, Марк увидел то, чего ему не следовало бы видеть. Они стоят возле роскошных кустарников с сотней пионов-цветов и зажимаются. Василиса давит-душит-цепляется похожими на крылья огнежара руками за шею Драгоция, который обхватывает её призрачно прекрасный тонкий стан. Она говорит-дышит-шепчет ему в ухо и у него — Марк чувствовал — по всему телу тонкорогами пробежали мурашки. Вся блевотина и желчь внутри Ляхтича отчаянно желала вырваться наружу. Он хотел уйти и забыть-убить-вычеркнуть это из своей памяти. Но парень не мог даже пошевелиться, словно кто-то остановил ему время.       Василиса потянулась на цыпочках к щеке Драгоция и быстро поцеловала её, вновь опускаясь на пятки. В её сапфировых глазах расплёскивался тихими волнами покой. Её изящные руки продолжали держать его плечи. Её мягкие губы продолжали впитывать вкус его щеки, хотя уже и успели оторваться от неё.       Марку показалось, что ему навылет прострелили лёгкие, зацепив пару рёбер. Боль зачасованной верёвкой сдавила ему глотку так, что даже дышалось с трудом. Он мечтал стереть эту грёбаную улыбку с лица Драгоция. Он хотел оторвать Фэшиару крылья или сразу убить, чтобы не смел на километр подходить к Василисе. Марк хотел рвать-метать-убивать в этом хрустящем напополам, разбивающимся на мелкие осколки мире, когда Василиса смотрит на Драгоция так. Так, как никогда не смотрит на него. А пальцы отчаянно обхватывают его шею, вовлекая в свой раздирающий душу плен.       Они медленно идут по тропинке, улыбаясь друг другу. Марк чувствует себя героем какой-то сопливой мелодрамы на Остале или персонажем дешёвого женского романа. Василиса помахала ручкой на прощание Драгоцию и развернулась к Ляхтичу. Она покружилась в пудровом сарафане с голубыми цветами и побежала к пристани, подгоняя его. Девушка оступилась, но он, как всегда, поймал её, в этот раз кусая губы от напряжения. Василисе идёт радость. Марку идёт убегать от проблем.       Они плывут над солёным морем, закрывая слезящиеся от влажного, с привкусом соли ветра глаза. Он медленно вздыхает, выбивает из головы весь бред мыслей, балансирующих на грани васильковых глаз и нормальной жизни. Без слов понятно, какая чаша весов перевешивает. Пытается вернуть остатки своего разума — и ему это удаётся. Марк вспоминает, что сейчас они так спешат в Черновод только ради бала, который устраивают в честь Дня рождения близнецов Огневых. А это значит, что танцы неизбежны. Эта часть всегда была ему ненавистна, хотя танцевал он прекрасно, великолепно, идеально.       Марк переступил порог своей комнаты. Надо же, у Маришки было хорошее настроение: она подготовила и для него наряд на эту недовечеринку. Костюм и туфли — сегодня он не хочет цепляться за детали. Он спустился один — Василиса сказала, что доберётся сама. А может она солгала и её заберёт идиот Драгоций? Марк не знал, Марк не хотел знать, Марк хотел забыть забытьзабытьзабыть.       Одни вели светскую беседу, другие пили и ели, а третьи — танцевали. Только он не знал, куда бы приткнуться. Ярис окучивает фею — лучше не мешать, влетит. Маришка очаровывает Драгоция (не выйдет, милая, не выйдет, он уже занят), если Марк подойдёт к нему, его будет уже не остановить. Нет, Фэшиару он отомстит потом, как-нибудь. И легко он не отделается.       Ляхтич ловит с подноса у какого-то официанта бокал сам не знает чего и рвано-быстро делает глоток. В обычный день он бы скривился от горечи красного вина, но сейчас ему даже нравится. Марк чувствует, как в горле разливается приятное тепло, распаляя ледяной холод в его лёгких. Сердце колотится быстро-быстро, бешено-бешено. Он поставил куда-то пустой бокал, облизнул мокрые губы. Он всё ещё не пьян. Сегодня это его огорчает.       Марк услышал рядом с собой такой знакомый до трещин в рёбрах шелест платья. Жаль, что алкоголь не помогает выбить из головы всю дурь, всю память о таких бессмысленных мелочах, впечатанных в память. Василиса остановилась рядом с ним, поправляя свою безупречную причёску — дело рук Маришки. Марк нервно сглотнул. Она в охуенном синем платье кажется такой ослепительной, что даже Резникова в кроваво-алом меркнет на её фоне. Он боится лишний раз взглянуть на неё.       — А почему ты один? — Василиса начинает что-то щебетать, а голос её окутывает и согревает не хуже вина.       — У всех свои дела, — пожимает плечами.       — Тогда я ненадолго составлю тебе компанию, — она схватила откуда-то апельсиновый сок.       Они молчат. Тишина не тревожит, она не кажется подавляющей или напряжённой. Василиса улыбается, и улыбка её сверкает так же, как и сапфировое ожерелье на её лебединой шее. Он не может смотреть на других, когда есть она.       — Могу я пригласить тебя на танец? — Марк неожиданно набирается храбрости и протягивает ей руку.       Василиса молчит, удивлённая таким неожиданным с его стороны жестом, но всё же кивает. Он ведёт её на середину зала, мол: «Глядите все! И ты тоже, Драгоций!». Марк аккуратно сцепляет их ладони чуть выше уровня плеч и уверенно кладёт руку ей на талию. Василиса кажется ему такой хрупкой, как хрусталь, такой призрачной, как мираж — думается, протянешь пальцы, а её уже и нет. Он дышит на кожу её щеки, а у неё мурашки от каждого рваного выдоха-вдоха. Василиса глядит двумя своими озёрами Марку прямо в глаза, в их темноту ночи, и от этого он прилагает ещё больше усилий, чтобы танцевать так же идеально, потому что земля уплывает из-под ног.       — Что делали в парке? — он спрашивает, не ожидая услышать что-то новое, например, правду.       — Как что? Гуляла с Фэшем и Дианой, — Ляхтич вспоминает, как она «гуляла». А Василиса улыбается, но краснеет от пристального взгляда и оборачивается на Драгоция.       Марк скривился, хотя и не ожидал услышать из её уст откровения. И когда всё успело так запутаться, словно неудавшийся клубок, сделанный неумелым новичком? Риторический вопрос. Он заметил, как затравленно смотрит Василиса на тщетные попытки Маришки привлечь внимание Драгоция. Он ободряюще смотрит на девушку и сверлит-убивает-пилит фигуру Марка. Что за грёбаный квадрат? Тоже непонятно.       — Ясно, — Ляхтич отпустил её, если не говорить толкнул, а после следил, как её силуэт юркнул в толпе и оказался рядом с Драгоцием.       А он изначально не собирался напиваться. Маришке тоже пришлось покинуть прелестную компанию Василисы и Фэшиара, она выросла перед Марком, когда тот взял рюмку с виски, странно, что никто не следит за тем, кто берёт алкоголь, хотя ему меньше, чем через полгода, восемнадцать. Резникова морщится при виде такого зрелища — чтоб Ляхтич, и пил, да ни за что! Но не пытается отобрать напиток. Он был благодарен ей.       — Ты хочешь потом не дойти до кровати? — она недовольно хмыкает.       — А тебе-то что? — он взахлёб выпил всё, что было в рюмке.       — Ну, Василиса точно не станет тебя тащить до комнаты, — Маришка взяла какую-то закуску.       — Знаю, — Марк кивнул. — Уверен, она и не заметит, если я упаду. Возле Драгоция так крутится, что всё вокруг потеряло для неё значение, — лицо девушки исказила гримаса боли.       Она стреляет-обжигает-выжигает его голубыми глазами. Такими, как у Драгоция. Только у Маришки они более яркие, а у него, словно покрытые вечной льдистой коркой. Марк раньше не замечал этого или не хотел замечать. У Василисы другие глаза. Синие. Васильковые. Сапфировые. Он прежде не видел таких. Даже во снах. А теперь он каждое утро наблюдает напуганный океан, как после шторма, когда вода бурлит, бунтует.       Марк осушил уже три бокала, но не чувствует ни намёка на лёгкость или забытые. Его не мутит, не шатает, не хочется блевать. Он до сих ощущает себя синусом ста восьмидесяти градусов. О, да, решил похвастаться и блеснуть знаниями, как обычно. Маришка смотрит и молчит молчит-молчит-молчит, хотя видно, что не одобряет. Она понимает Ляхтича этого достаточно. Она бы присоединилась, если бы кодекс леди не запрещал. Но Резникова идеальна, поэтому нельзя.       Марк нашёл глазами Яриса: он танцевал с Фрезер. Надо же, хоть кому-то в их компании везёт. Это не может не радовать, особенно сейчас. К нему подбежала Дейла и потащила танцевать. Ему пришлось смириться, тем более, у неё сегодня День рождения, да и он не совсем трезв — поэтому можно. Как назло, танцевали они рядом с Василисой и Драгоцием. Она смотрит на него с таким счастьем. В голове трепещет и бьётся странная мысль о том, что он на всё готов, лишь бы этот взгляд был адресован ему. Дейла, кажется, не замечала его пропитанного алкоголем дыхания. Она смотрела на Марка и плавилась под его снующим туда и сюда взглядом. Он чувствовал, как она тает, обмякает в его уверенных руках.       Драгоций, Фрезер и их дружок-ремесленник Лазарев не знают, что у Василисы кошмары и зловещий шёпот. В эту тайну посвящены только Марк, Маришка и Ярис. Она боится чего-то, что и сама объяснить не может. А он всё также продолжает делать вид, что у него всё хорошо. В который раз понимает, что бежать от проблем и нежелательного — его стиль жизни.       Бал наконец-то закончился. Марк повёл Василису в Зелёную комнату. Звонкий стук её каблучков. Медленный шорох ткани об её прозрачную кожу. Ему хотелось запомнить всё: темноту коридоров, звёзды в окнах, их тени на дорогом полу, блеск её рыжих волос в вечерней полутьме. Василиса остановилась. Он почти готов был признать, что она самая красивая.       — Марк, ты что, пил? — Марк фыркнул — надо же, заметила. — И зачем ты говорил так о родителях Фэша? — его воротило от одного только имени Драгоция.       — А даже если и пил, то что? — она сжала ладони в маленькие кулачки. — А его родители действительно с суицидальными наклонностями.       — Ты не имеешь права так говорить! — её голос срывался на крик, раздающийся эхом по коридорам замка. — Почему ты так с ним? А Золотой ключ? Это было нечестно! А что же с твоими родителями?       — Мои родители? — Марк едва не задохнулся воздухом, глядя на Василису, сдувающую чёлку со лба. — Мама умерла, а отец бросил меня после того, как зачасовал какого-то мастера, — голос парня немного охрип.       Они замолчали, слыша учащённое дыхание друг друга. Марк слышал, как бьётся её сердце в этой давящей тишине, как её грудь вздымается вверх-вниз. И он полный дурак, раз подумал о Василисе в романтическом плане. Ему тоже хотелось гладить её волосы, как Драгоций, не боясь неодобрения со стороны девушки.       — Он ничуть не лучше меня, — он прошипел в пустоту. — Ты защищаешь и прощаешь Драгоция за все проступки просто потому, что он тебе нравится.       — Да, согласна, он тоже хорош, но я его не выгораживаю и не закрываю глаза на все его промахи, — она говорила громко, отчётливо, без намёка на растерянность, — но он… А даже если и так, то что? Даже если и нравится, я могу адекватно оценивать его поступки.       Марк не хотел говорить об этом. Он закрыл глаза, пытаясь унять дрожь по всему телу. Девушка посмотрела прямо ему в глаза, не думая отворачиваться.       — Друзья должны доверять, поддерживать и принимать решения друг друга, — Василиса сжала губы в тонкую линию.       — А кто тебе сказал, что мы друзья?       Парень сразу понял, что этого не следовало говорить, и виновато скривил лицо, отворачиваясь от неё. Василиса рвано выдохнула, едва не упав, но вовремя схватилась за стену. Марк видел её красивые ладони с тонкими музыкальными пальцами, отчаянно цепляющиеся за обои и до боли стягивающегося в узел желудка желал сжать их в своих руках и никогда не отпускать. Она вдруг схватилась за висящий на шее медальон, служивший для неё теперь тиккером, и любовно протёрла его, ища поддержки.       — Что, подарок от матери-шлюхи? — он видел, как Василиса перестала дышать и её рука безвольно повисла вдоль стройной фигуры. — А она не могла подарить чего-нибудь подороже для своей любимой дочурки? Например, корону?       Марк понял, что обладает абсолютным талантом портить то, что, казалось бы, невозможно сделать ещё хуже. Мир куда-то уплыл, а он остался болтаться в воздухе, в пустоте. Всё помутнело, упорно не желая возвращать свои краски. Боль эфером хлестнула по рукам-ногам-шее-телу и, конечно же, по его чёрной, прогнившей до последней щепки душе. Марк понимал, что заслужил, когда Василиса впечатала его в стену, придав силы удару с помощью часового флёра. Ему показалось, что все кости хрустнули-сломались-разбились-раскололись и судорогой отдались по всему телу. Даже в полутьме парень видел, как заалели-запылали щёки Василисы, которая тут же упала бы, если бы Марк не подхватил её.       Он вспомнил одно из самых главных правил, которым поучал его Огнев: «Никогда не оставляй её одну в темноте. Василиса очень боится её». Ляхтич еле донёс её до кровати, а сам впервые за месяцы спал в своей комнате. Марк не знал, что она каждый час просыпалась в холодном поту, не чувствуя рядом с собой знакомое тепло.