Кому спасал я жизнь? Тебе одной.

«Но выгорело во мне что-то главное. Нет у меня сил, нет у меня воли, нет желаний… Я вся какая-то пустая внутри, трухлявая… Да вот, знаешь, бывает гриб такой — белый, круглый, — сожмешь его, а оттуда нюхательный порошок сыплется. Так и я. Всё во мне эта жизнь выела, кроме злости. Да и вялая я, и злость моя вялая…» © Александр Иванович Куприн. Яма

      Василиса снова спит по три-четыре часа, предпочитая не видеть тех ужасов, что постоянно преследуют её. Голоса стали громче и тревожат её чаще. Марку больно слышать, больно видеть Василису такой. Она всё ещё говорит с ним лишь из надобности, но Ляхтич физически чувствует её страх, ужас и резко-рвано-громкое дыхание. Он хватает девушку за руку, но она только недовольно кривит губы, а прошло два дня.       Марк не спал в её комнате, а Василиса и не напоминает. Он понимает, Василиса и знать о нём не хочет. Он сам виноват, но что теперь делать? Нервно выдохнул и постучал в дверь. Она вышла, и Марк подавил восхищённый возглас. Василиса была прекрасна, как всегда. Если Маришка идеальна, то она великолепна. Его один вздох разделился на множество рваных. Ляхтич почувствовал сотню огоньков тепла, разливающихся внутри ненавистной ей души.       Короткая синяя юбка. Белая в горох блузка с рукавами по локоть. И светлые босоножки. Мелкая дрожь пробежала по его коже. Эта чёртова юбка была всего лишь до середины бедра. Марк видел её хрупкие ключицы. Эти худые ноги сводили его с ума. Он никак не мог отвертеться от мысли, что хочет её прямо здесь и сейчас, в любых позах.       Он грубо схватил Василису за тонкое запястье и обратил внимание на волосы, собранные сегодня в нежную мальвинку. От прикосновения к ней Марку не хватало воздуха, от ощущения их близости парень задыхался. Он чувствовал себя мальчишкой, не умеющим контролировать даже одну малейшую эмоцию. Ляхтич ощущал глубокую ненависть к подонку Драгоцию за то, что она, до каждой трещинки на губах, принадлежала идиоту Фэшиару.       Парню показалось, что он перечитал «Войну и мир» на уроках остальской литературы, потому что Василиса стала его личным аустерлицким небом, по сравнению с которым все желания Марка ничтожны. Его сердце стучало-дребезжало-грохотало, чувствуя тепло её ладони. Рядом с ней он ощущал весь спектр эмоций, незнаных ранее.       Марк готов был поклясться, что Василиса — его личный ад на обеих планетах, потому что каждый взгляд её лазуритов сжигал его на костре инквизиции. То, как она рвано дышала ему в шею, пока они бежали по лестницам дворца, то, как её рыжие волосы взлетали в воздухе, то, как она едва не выпрыгивала из босоножек — всё сводило его с ума, как в дешёвых сопливых романах.       Марк остановился перед самой дверью столовой залы, он думал, что дорога длилась вечность. Быстро, с нежеланием отпустил руку девушки. Василиса со злостью сдула чёлку со лба и влепила ему с размаху пощёчину.       — Больше никогда так не делай.       Он вспомнил второе правило: «Не заставляй её бежать, сломя голову, за тобой без острой необходимости». Их отношения были кислотой, разъедающей всё хорошее в них самих, и химия тут не причём. Марк приложил руку к покрасневшей щеке. Она отдавала болью, нет, не физической, той, что давно поселилась в его душе, «самой ужасной из всех, что она видела».       Василиса снова училась часодейным премудростям под чутким руководством Миракла. А Марк всё это время проводил в библиотеке, старой, пахнущей пылью и пожелтевшей бумагой, звучащей из каждого уголка шелестом книг. По окончанию занятий они, вероятно, пойдут куда-то ещё, может, в тот же парк, на тайную встречу с Драгоцием. Он скривился от одной только мысли о свиданиях Фэша и Василисы. Сердце часодейным стрелой пронзила боль, но Ляхтич старался отдалить её от себя, будто она и не принадлежала ему, словно он не способен на человеческие чувства.       В библиотеку вошла она. Марк сразу это почувствовал. Её шаги, походку он мог отличить от тысячи других, чужих, ничего ему не говорящих. Снова туфли, снова роскошное платье, снова кулон матери, снова ненавистное кольцо — подарок Драгоция. Тихий шелест юбки, как трепетание крыльев бабочки, пара невесомых шагов, неслышных, словно кошачьих — и она стоит рядом с ним. Они молчат. Они так же молча выходят.       Безмолвные, пустые коридоры Черновода. Василиса остановилась, рвано выдохнула, обернулась с ужасом в глазах к Марку.       — Василиса? — он подошёл к ней, встряхнул за плечи — надо же, она позволила.       Два океана её глаз объявили о приливе. Слёзы ручьём лились по щекам, капали и пятнами исчезали на шёлковом платье. Немой ужас, перемешанный с волнением, страхом и печалью, поселился во взгляде. Он не мог до неё достучаться.       Василиса сама приблизилась к Марку, легко прикоснулась к плечу, ласково погладила по щеке. А он вздрогнул и задержал дыхание.       — Марк, у тебя много крови. Ну, да, тебя же проткнули мечом, — она провела ладонью по его груди и животу, но рука девушки предательски дрогнула. — Ты не умрёшь. Пообещай, что не умрёшь, — Василиса улыбнулась с такой нежностью, с которой не улыбалась даже Драгоцию, — и даю слово, тебе больше никто не причинит боль!       Марк застыл от удивления. Он не понимал, что делать, но она сама вдруг очнулась, в её глазах уже не было страха. Василиса резко отстранилась, улыбка померкла, уступая место озадаченному выражению лица — сколько бы он не учил её скрывать эмоции, ничего не выходит, но, по мнению Ляхтича, это и к лучшему.       — Ты жив, — затаённая радость, нескрытое удивление.       — Отец бьёт тебя, — Марк словно ножом прорезал воздух, голос был чересчур спокойным для таких слов.       — Я не настолько глупа, чтобы не видеть, что он меня не любит, — Василиса вздрогнула, но быстро совладала с чувствами. — Сразу было ясно, что забрал отец меня не из родительской любви, а всего лишь из острой необходимости. Именно поэтому я тогда сказала, что меня спасёт не он. » — Ты действительно думаешь, что тот, кого ты любишь, сможет помочь тебе, сможет спасти от этого проклятия?  — Марк кивнул на её ноги. — Твой отец точно не сделает это, потому что ты ему безразлична. — Да, думаю, — она смотрела ему прямо в глаза, и парень последовал примеру Огневой, глядя на васильковое поле её радужки. — Но это будет не отец».       — А кто же тебя любит? — он спросил с оттенком насмешки.       — Меня любит Фэш, — её слова били больнее, чем удар под дых. — А тебя? — настал черёд Василисы для издёвок.       Марк долго молчал, не в силах признать тот факт, что его пугает, что его никто по-настоящему не любит. Только мать. Но она мертва. Он развернулся и ушёл. Оставил девушку в темноте. Каждый день Марк хотел-пытался-делал так, чтобы Василиса чувствовала ту же боль, что отныне жила с ним. В этот раз получилось. Он всегда спрашивал себя о них с Василисой, что за извращённая форма привязанности/зависимости. Они били друг друга словами, но с какой целью?       Ляхтич бежал, бежал, бежал… Сам не зная куда. Он вихрем ворвался в какую-то знакомую комнату — чёрт, они же все знакомые, потому что он живёт здесь не одну неделю — и сел на какое-то, тоже знакомое, кресло.       Марк вспомнил, как случайно подслушал её разговор с Нортоном Огневым. Он стоял тогда под дверью, чтобы забрать девушку погулять. Василиса о чём-то пошутила — и воздух резанул удар. Её отец вышел через нуль-зеркало. Марк открыл дверь и увидел, как она плачет, сидя на полу, а на шее алеет след, который она тщетно пыталась прикрыть. Заметив его, Василиса смахнула слёзы — они снова полились — и хотела встать, но тут же упала, заработав — в чём он ни капли не сомневался — ещё синяки. Марк не знал, как успокаивать девушек, чтобы переспать с ними, это не нужно — но он и не хотел, потому что все его чувства к Василисе — просто извращённая форма привязанности.       Вдруг в голове что-то щёлкнуло. Он захотел покупаться. Быстро спустился вниз и прыгнул в воду. Позади Марк услышал чей-то обеспокоенный вздох и кто-то оказался рядом с ним. Он обернулся, выгнул вопросительно брови, потому что это была Василиса, и, похоже, она не забыла спрятать крылья.       — Василиса, тебе что-то нужно? — он спросил холодно, без эмоций.       — Да… Нет… Не знаю, — она замялась.       — Не боишься простудиться? — парень окинул взглядом вещи, которые теперь просвечивали, и тут же посмотрел на её лицо.       — Но ты же не боишься, — Василиса включила флёр, чтобы не отвлекаться на то, чтобы вдруг не утонуть. — Ты так и не ответил на мой вопрос. Кто любит тебя?       — Только мать, — нарочито безразличный голос.       — А где она? — девушка нахмурилась.       — Умерла, — Марк ухмыльнулся ей уголком губ.       Василиса дрогнула, флёр исчез, и она рухнула бы на глубину, если бы он не схватил её за руку. Она благодарно улыбнулась Марку, но сама выбраться уже не могла, поэтому ему пришлось нести её в комнату. Они вдвоём сели на маленький диван, укрывшись пледом, перед камином и какое-то время молчали, слушая, как потрескивает дерево.       — Помнишь, я обещал тебе помочь сделать личный уголок?       — Конечно. И когда поможешь? — дежурная улыбка.       — Думаю, завтра. И ещё… Извини, — Марк заправил ей за ухо прядь уже сухих волос.       — Спасайся, Эфлара! Ляхтич извиняется, — неприкрытая ирония, но вместе с тем и чистое изумление. — Мне что-то говорили насчёт того, чтобы закрепить личный уголок.       — Да. Для этого нужно хорошее воспоминание, — он гладил Василису, едва касаясь кончиками пальцев её волос.       — У меня нет хороших воспоминаний, — она вздрогнула, но его руку не убрала.       — Что, совсем ничего? — Марк искренне удивился.       — Совсем ничего, — в голосе сквозит печаль.       Он наклонился к Василисе. Его светлые волосы, так же, как и дыхание, щекотали её кожу. Василиса замерла, Василиса испугалась, Василиса не понимала, что происходит, что делает Марк, но спросить она не успела. Он поцеловал её изящную линию губ.       Он почувствовал запах её вишнёвого шампуня и пьянящий вкус клубничного йогурта на губах. Марк провёл рукой по её овалу лица, чуть углубляя поцелуй. Василиса не отвечала, казалось, ей остановили время. Он с неохотой — к своему удивлению, большой — отстранился. Марк ощутил глухую боль, пустоту внутри души, поросшей кустами чёрных роз — красивых, но ужасных.       — Что это было? — Василиса рывком встала и невидящим взором посмотрела в окно.       — Ты не думала, что, может быть, я хочу быть твоим хорошим воспоминанием? — вместе с вопросом на месте пустоты затеплился огонёк надежды.       — Не думала, — она ответила так, будто это само собой разумеющееся, пыталась скрыть свои эмоции, глядя в окно.       Спустя секунду Василиса не развернулась, а лишь безвольно погладила свой тиккер:       — Нам пора идти, — сухо, без акцентов, без расстановки. Она действительно была его костром инквизиции.       Так убивают последнюю надежду, последние настоящие и искренние чувства. Так топчут весь сад, до конца, даже если в душе остались только жалкие остатки былой красоты. И в сердце поселяется необъятная пустота, вечная тьма, чёрный квадрат, закрывающий солнце. Навсегда. Даже если когда-то внутри был прекрасный мир или его мелкие осколки.       Огонь в камине всё также горел и потрескивал, не зная, что внутри Марка не осталось ничего. Ничего настоящего. Он улыбнулся сгорающему дереву, ощущая, как сгорает его жалкий мирок, хранившийся раньше под хрустальным куполом.