Кому спасал я жизнь? Тебе одной.

«В нем убили все чувства и стали показывать на него пальцем: «Надо же, какой бесчувственный человек!» © Станислав Ежи Лец. Непричёсанные мысли

      — Я хочу прогуляться по Астрограду, — она неожиданно резко остановилась посреди коридора.       — После обеда вас будут ждать малевалы, леди Огнева, — Марк даже не посмотрел в её сторону.       — Ма… Лорд Ляхтич, вы меня не поняли. Я хочу пойти с вами.       — Если вам так будет угодно, — голос его был неприлично холодным и безразличным, настолько, что даже внешняя вежливость не могла уравновесить его. — Снова боитесь увидеть в городе трупы?       — Да.       Марк лишь ухмыляется. Он уже забыл, что её голос может быть таким. Таким живым и небезразличным. Потому что он каждую ночь слышал её «нам пора идти». Но ничего не чувствовал. Они теперь были даже и не звёздами, а просто пылью из пустоты и фальши. Марк всегда придумывал правила, а Василиса просто послушно принимала их. Но нет. Она лишь создавала такую видимость, а на самом деле из них двоих только Василиса созидала и ломала, а он только разрушал. Себя.       Маришка и Ярис, до этого не лезшие к нему в душу, умоляли снова начать раздевать Огневу взглядом. И это их «почувствуй хоть что-нибудь», отчаянное, выхваченное из мутного, бурлящего, как в Аду океана печали и переживаний. А Марк ничего не чувствовал. Только каждое утро он боялся, что проснётся и что-то начнёт ощущать, посмотрит в глаза Василисы, словно её васильковые зеркала души — весь его мир, что сумел уместиться на крошечных бликах её радужки. Но даже этот страх через минуту таял, когда Марк снова понимал, что внутри него — пустота, обжигающая других и так нравящаяся ему самому.       Ему так нравилось это её «Ма…», словно его официальный тон действительно её ранил. Если бы парень мог чувствовать, то почувствовал бы удовлетворение, недоверие и долю сочувствия. Марк получил бы некое садистское удовольствие от того, что не называл Василису по имени, если бы имел такую возможность. Он снова спал в её комнате, и всё вроде бы было, как раньше… только вот он стал другим.       В его глазах больше не было тех искорок, едких, насмешливых, скрывающих под слоем резкости и невежества целый мир, который давно никто не видел. Тёмная радужка больше не выражала ничего: ни привычной выразительности, ни немого ужаса мертвеца. Глаза казались неживыми, не мёртвыми — пустыми. Его улыбка словно безуспешно застыла на грани реальности и вымысла. Она была будто натянутой под влиянием рефлексов, привычки, от которой не избавиться. И весь Марк казался ненастоящим, как мираж, готовый расплыться в любую секунду.       Какая ирония! Василиса говорила, что больше никто не причинит ему боль, но сама же убила все чувства в нём. Да что скрывать, она убила его. В тот момент Марк почувствовал, как всё внутри него начало исчезать, растаяло, как снег рано по весне. Василиса задушила-сожгла-испепелила всё живое, всё настоящее внутри него. И он не знал, способен ли когда-нибудь ещё почувствовать хоть что-то. Марк был бы рад, если бы знал, что точно не сможет.       А девушка теперь казалась бабочкой, красивой, но пригвоздённой, прекрасной, но несчастной. Она никогда не была идеалом или совершенством — это удел Маришки, но Василиса была великолепной, чудесной и прекрасной, как волшебная сказка про фей, волшебные палочки и прочую лабуду. А Марк всегда просто был фальшивым, но сейчас стал пустым.       Завтрак. Раньше парень ненавидел завтраки и обеды, потому что на них обязаны присутствовать всё, и его сводила с ума мысль, что нельзя увильнуть на те полчаса приёма пищи, чтобы хотя бы немного отдышаться от воспаления лёгких, что вызывала у него Василиса. Она усадила его рядом с собой, словно своего личного телохранителя — он вспомнил остальское словечко из словаря, хотя смутно понимал его значение. По левую руку от Марка сидела Маришка и, как обычно, прожигала дыру в Драгоцие. «Мариш, даже не надейся».       Он улыбнулся так, что сразу было ясно, что эти мысли к нему, Ляхтичу, больше не имеют никакого отношения, и он искренне надеялся, что это так. Марк с Василисой постоянно касались друг друга локтями: всё из-за того, что она левша. Он снова подумал о том, как был бы рад, что эти прикосновения не вызывают в нём ровным счёт ничего. В его душе всё больше распускалась, пробивалась, расцветала пустота.       Василиса весело щебетала о чём-то с Дианой и Драгоцием, и голос её разливался, словно птичье пение поздно вечером, среди звёзд, сверкающих в синей мгле, когда не осталось ничего, кроме тишины, нарушаемой лишь игрой кузнечика, тихим шумом листьев над головой от спокойного летнего ветерка и этим самым пением, похожим на музыку тысячи скрипок, пронизывающих до глубины души. Она вдруг вздрогнула, как от какой-то внезапной мысли. Василиса вскочила с места, с грохотом отодвигая стул и вылетела из залы со слезами, тонкими дорожками бегущими по щекам. Марк даже не подумал пойти за ней, хотя он хотел узнать, что же послужило причиной такому её поведению. Зато Драгоций едва поднялся, встревоженный, бледный, прикусивший губу, как тут же опустился под тяжёлым взглядом Нортона Огнева. Ляхтич скорее догадался, чем увидел, что тот до боли сжал кулаки и слизнул кровь с губ.       Марк, закончив с завтраком, отправился, чтобы попросить малевалов для Василисы. Он шёл по коридору, в котором было слышно только звук его обуви, стучащей об натёртый до блеска пол Черновода. Вдруг парень услышал что-то чуждое от знакомого его уху. Перед ним появился Драгоций. Марк не удивился — удивление тоже эмоция — и даже ухом не повёл, просто неприлично упёрся взглядом в Фэшиара.       — Как ты можешь причинять боль Василисе? Ты же должен о ней заботиться! — Ляхтич ухмыльнулся, как уставший хищник после удачной охоты. Ну вот, наконец-то, хоть какое-то развлечение, стоящее внимания.       — Что, она не дала тебе, а, Драгоций? — парень напрягся, как подбитый ягнёнок, и Марк понял, что попал в яблочко.       — Не издевайся. Тебе известно, что мы больше не вместе, — он бы удивился — вот правда, честно — если бы мог. — Хотя теперь я задаюсь вопросом, а были ли вообще когда-то, — Драгоций добавил задумчиво, словно давно ждал возможности высказать одну эту фразу, и, сделав это, почувствовал себя лучше, чем когда-либо.       А Марк молчал. А что говорить? Он не понимал смысла в этом разговоре и просто слушал бредни влюблённого идиота. Он прикрыл глаза и, подумав, что его собеседнику нечего добавить, собирался уйти. Драгоций преградил парню дорогу и в приступе гнева ударил его по носу. В глазах у Марка всё неожиданно поплыло, и он почувствовал, как жидкость течёт из носа, следующим воспоминанием был металлический привкус на языке, от которого тотчас хотелось избавиться.       Когда окружающий мир вдруг прояснился, Фэшиара уже не было рядом. Ляхтич облокотился о стену и вытер тыльной стороной ладони кровь, не ощущая даже боли — только биение сердца громом стучало в ушах. Только сейчас он понял, что дышит коротко, рвано, как бегун на дальние дистанции.       Марк услышал такой знакомый стук каблуков — уверенный в своём изяществе и совершенстве. Светлые волосы мелькнули перед ним. Маришка нахмурилась, пробурчала что-то едкое и повела его в каком-то неизвестном направлении — хотя сейчас для него любое направление неизвестное. Она притащила Марка в свою комнату, заставила его наклониться над раковиной, вымыть лицо и тщательно высморкаться — мол, не хватало ещё, чтоб он потом стал чихать кровью.       — Можешь говорить, что хочешь, но я позвала Василису, — Маришка подала ему чистое и сухое полотенце.       Он склонился над раковиной, потому что снова хлынула кровь, не дав ему ответить. Девушка отвернулась, но, надо отдать должное, не скривилась. В ванную ворвалась Василиса со льдом, завернутым в платок. Она быстро оценила ситуацию, за один шаг приблизилась к Марку и приложила свою ношу к его переносице, как учили в школе.       — Почему ты не оказала ему первую помощь? — спросила девушка, с недовольством глядя на Маришку.       — Нас не учат такой ерунде. К твоему сведению, мы используем часодейство, а я хотела, чтобы он помучился. Может, чувства прорезались бы, — Резникова фыркнула.       Василиса вздохнула так, словно забыла выключить газовую плиту и поняла это только тогда, когда вошла в квартиру, заполненную характерным запахом. Марк почувствовал, что кровь больше не течёт, и медленно отодвинул от себя лёд, который она ещё держала в руке, повисшей в воздухе от ощущения собственной глупости. Её губы медленно сжались в тонкую полоску, а, заметив, что с Ляхтичем всё снова в порядке, она потащила его в нуль-зеркало.       Они переместились в библиотеку. Очевидно, сегодня Миракл дал своей ученице поисковую работу. Марк сел в бордовое кресло рядом со столом, на котором царил полнейший хаос из книг и старых фолиантов, что, казалось, дышали тонной пыли. Василиса запропастила куда-то лёд и стала молча пересматривать книги. Он дунул — и вверх поднялись грязные серые облака, она чихнула, мило — как когда-то бы он сказал — сморщив носик. Она летала тут и там в своём белом кружевном платьице и цветочном ободке на голове. На лице Василисы застыло сосредоточенное выражение, показывающее, что она не настроена на разговор. «Больно хотелось», — подумалось Ляхтичу.       — Что случилось? — спросила она спустя пару минут.       — Ваш любимый Драгоций случился, — бесстрастно ответил Марк.       — Почему ты не сопротивлялся? — Василиса впервые за долгое время обратилась к нему на «ты».       — А смысл? Мне глубоко похуй, что он там хочет.       — Что я не так сделала? — она с грохотом опустила на стол стопку книг. — Почему ты стал таким чёрствым и бесчувственным? — девушка со злостью пнула кресло, на котором восседал Марк.       Она вцепилась в его плечи мёртвой хваткой и резко встряхнула так, что его кресло отлетело в сторону стеллажей с книгами. Василиса вдруг осела на колени, прямо на холодный пол, и её руки безжизненно опустились вдоль тела, упав на бёдра. Спустя пару секунд Марк поднял её и понёс к нуль-зеркалу, перекинув через плечо. Он почувствовал, что рубашка неожиданно намокла, но никак не отреагировал.       В Зелёной комнате Марк достал из волшебного блюда чай для Василисы. Она скукожилась в диванчике у камина, закутавшись в тёплый плед из-за того, что её знобило. Он не решался вызвать врача, так как был уверен, что это не болезнь. Очевидно, это снова семейный дар Огневых. Марк протянул Василисе чашку с чаем, садясь рядом, девушка взяла её, не отрывая взгляда от огня. Она шумно отхлебнула и обратила внимание на Ляхтича. Василиса похлопала ладонью рядом с собой место на обивке диванчика, словно прося его присесть.       — Я схожу с ума, — она пригубила чай, спокойно глядя на полыхающий в камине огонь. — И даже не пытайся отрицать это своим язвительным и бесчувственным тоном, — сказала, заметив, что Марк открыл рот.       Она тепло улыбнулась и посмотрела на него. Парень почувствовал, как Василиса потрепала его волосы, но никак не отреагировал. Она вздохнула и снова уткнулась в свою чашку.       — Если бы ты вернулся, Марк. Если бы ты стал таким, как раньше… Ты бы спас меня, — она произнесла севшим голосом. — Марк, я скучаю по тебе. По прежнему тебе, — девушка мгновенно опешила от собственной откровенности и мотнула головой, словно отгоняя надоедливые мысли, успешно свившие своё гнездо где-то в её головушке.       Василиса выронила из неверных рук чашку, но Марк подхватил её на лету жестом фокусника, чему научился благодаря продолжительной жизни с такой невероятно неуклюжей особой. Он поставил её на волшебное блюдо и вновь сел на прежнее место. Василиса сбросила плед и куда-то, очевидно, в часолист, запропастила его. Её руки покоились на коленях, нервно сжимая их, что не ускользнуло от внимания Марка. Её рыжие волосы красиво переливались и блестели при свете огня, словно она и не девчонка вовсе, а прекрасный и необыкновенный огнежар.       Неожиданно Василиса встала и, взглянув на часы, сказала, что им уже пора на обед. Он невольно провёл параллель с тем самым злополучным днём, но тут же потерял мысль. Добрались до залы тихо, без происшествий. Во время обеда никто не проронил ни слова — гробовую тишину прерывали только перезвон приборов и свист ветра из открытого окна.       У парадного входа в Черновод их уже ожидали малевалы. Марк и Василиса летели над сияющем, словно изящно огранённый бриллиант, морем. В его лазурной глади виднелась рыба, а по небесам тут и там носились, громко голося, чайки. Девушка улыбалась красивому пейзажу, распростёртому прямо перед ней. Она смеялась, кормя птиц куском хлеба, который незаметно стащила во время обеда.       — Aquae in mae fluunt et dies et anni in aeternitatem fluunt, — Марк смотрел на слепящие глаза искры на спокойных морских волнах.       Василиса вздрогнула и недоумённо посмотрела на него, будто не ожидала, что Ляхтич заговорит и перестанет хотя бы на секунду играть роль каменного изваяния. Улыбка медленно соскользнула с её красивого лица, как грациозно убегающая с места, откуда слакала всё молоко, кошка, уступая озадаченному выражению.       — Это значит: «Как в море льются быстро воды, так в вечность льются дни и годы». Не смотрите на меня так, леди Огнева, — он хмыкнул, понимая, что был бы доволен произведённым эффектом. — Вы на Остале учили французский язык, а я мучился на уроках по латыни.       — J`ai perdu tout, alors, je suis noyé, innondé de l’amour; je ne sais pas si je vis, si je mange, si je respire, si je parle mais je sais que je t’aime. «Я потерял всё, видите ли, я утонул, затопленный любовью; Я не знаю, живу ли я, ем ли я, дышу ли я, говорю ли я, но я знаю, что я люблю тебя».       Тишина повисла серебристыми нитями паутины в воздухе, опутав их своими хитросплетениями, нарушаемая лишь шумом моря. Ветер тихо колыхал полыхающие огнём волосы Василисы и вздымал подол её золотистого платья с яркими коралловыми цветами.       — Я не понимаю, что вы хотели сказать, миледи, — Марк легко сделал вид, что не понял, к чему была та фраза. Все так тщетно пытались вернуть ему эмоции, что не хотели слышать того, что его самого всё абсолютно устраивает. Все пытались внушить-вдолбить-показать парню всю прелесть чувств, из-за чего Марку хотелось ещё больше оставаться бесчувственной тварью.       Василиса ничего не сказала. Она лишь коснулась его руки и с нежностью сжала, словно весь мир сократился до этого моря и тепла их ладоней. Ляхтич не почувствовал ни одного намёка на эмоцию, или хотя бы реакцию на её прикосновение. Он лишь удручённо хмыкнул, не отвечая девушке тем же.       Марк слышал только тихий стук сердца Василисы, шум морских волн и разрезающий воздух солёный бриз. Её рука была тёплой, почти обжигающий холод его кожи: он словно огонь гладил. Парень увидел вдалеке медленно приближающийся порт, к которому вовсю спешили малевалы, казавшиеся среди света и блеска посланниками тьмы. Василиса отпустила Марка только когда они прибыли к берегу.       Он галантно, соблюдая приличия, помог девушке спуститься на каменную плитку дороги. До Астрограда они шли пешком. Солнце окутывало их ласковым теплом, гладило своими лучами их головы и улыбалось всей Эфларе. Жара была нестерпимая, будто погода специально издевалась над ними в тот день, когда завертится Часовой Круг.       — Нортон Огнев знает, что у вас ЧерноКлюч? — Василиса резко остановилась и недоверчиво, прищуренно посмотрела на Марка — он насмехался.       — Нет, — её голос стал сиплым и глухим, что было заметно уже по одному слову. — А должен? — она неуверенно скосила глаза в сторону Ляхтича.       — Если вы не считаете нужным… — он откровенно демонстрировал девушке её же ничтожность, потому что она не могла сказать собственному отцу, что является Черноключницей. Но самое страшное было то, что Василиса позволяла ему это делать, и Марк это тоже понимал и использовал в своих целях, хоть и не мог ощущать эмоции.       — Пойдём, — она уставилась на городскую площадь, — Часовой Круг завертится с минуты на минуту.       Он не раз был в Лазурной зале — и с начала каникул здесь ничего не изменилось. Марк встал на цифру «одиннадцать», совсем рядом с Василисой, наслаждаясь удивлением и праведным гневом Огнева. Тут уже была и Маришка, и идиот Драгоций, и сынок мастера, и Фрезер, и Дейла с Нортом, и Ярис, и какой-то мальчишка от лютов со светлыми волосами — в общем, все в сборе. Он долго не фокусировал ни на ком внимание — лишь переглянулся с Резниковой.       Он подумал: «Началось» — и всё вокруг начало медленно таять. Василиса до боли ухватилась за руку Марка — он почувствовал, как её ногти до головокружения полумесяцами врезаются в кожу. Девушка дышала часто, рвано, будто пробежала не меньше десяти километров.       — Марк… Марк? — она с силой потрясла его за плечо. — Они все… Они все в крови… И с огромными ножами… И все приближаются ко мне… Всё сужают круг… Они хотят убить меня… Помоги мне, Марк! — у Василисы от страха подгибались ноги, он видел, как её тело, казалось, наливается свинцом, обмякает, но часовщица всё равно продолжала до боли сжимать его руку и тянуть парня за неё вниз, к полу, и он даже представить не мог, откуда у неё только взялись силы.       — Отцепись от меня, сумасшедшая! — Марк вырвался из её мёртвой хватки, а Василиса, не найдя опоры, с грохотом и шуршанием платья упала на холодную плитку, одаривая его затравленным и полным боли взглядом.       Темнота заклубилась над ними, словно живая, и вдруг осела, сотворив вокруг Часового Круга непроницаемый заслон, — началось перемещение через время.