Кому спасал я жизнь? Тебе одной.

«Знаешь, Тило, что самое печальное в мире? Когда ты обнимаешь кого-то, кого так любил, что даже одна мысль о ней озаряла все твое существо яркой вспышкой, а в душе у тебя теперь — нет, не ненависть, это было бы лучше — внутри у тебя ледяная беспредельная пустота. Она растет в тебе, и для тебя уже нет разницы, обнимешь ты ее или уберешь руку и уйдешь прочь». © Читра Дивакаруни. Принцесса специй

      Когда здесь появилась девчонка Захарра, он только закатил глаза, и этот жест остался лишь тенью того прежнего Марка, который мог чувствовать. А «Вершина» своё название не оправдывала. Совсем.       Единственным её преимуществом было фортепиано, которое он случайно нашёл, зайдя в актовый зал. Играть Ляхтич не спешил, проводя пальцем по изящным изгибам инструмента, кожей ощущая моря и океаны пыли, скопившейся за года. Странно, с исчезновением чувств, казалось, потупились и осязание с обонянием.       Марк проснулся, жмурясь и прячась рукой от надоедливого дневного светила. Он врезался взглядом в трещину, разрезающую белый потолок паутиной тёмных молний и пытался нащупать её время. Услышав мерное мурлыканье, развернулся всем телом к звуку и увидел поблескивающую серебром на свету чёрную кошку с изумрудными глазами. Она медленно облизывала лапки и игралась острыми, словно крюки, коготками.       Парень отвернулся, а спустя секунду кошка растаяла, как сладкий сон, который вскоре канет в лету, как и все остальные. Марк поднялся с кровати и увидел, что соседняя пустует. Он не думает о том, куда подевался Ярис: его это ни капли не волнует. И только солнечные лучи окутывают внезапным теплом, словно рыжие волосы Василисы. Когда-то. Марк, скривившись от безвкусицы остальцев, натянул простую белую футболку и джинсы. Сегодня он проснулся рано и от пробежки увильнуть не получится.       Выходя из домика, он уже видит толпу подростков, собравшихся на покрытой холодной росой лужайке. Среди них заметил Маришку и Норта с Дейлой. Марк неспешно подошёл к ним, выискивая остальных, но его попытки не увенчались успехом. Дейла приветливо улыбнулась, словно её улыбка — солнце, выплывшее из-за туч, но его это не цепляет. Девушка кладёт аккуратную ручку ему на плечо, ободряюще сжимая, а Ляхтич даже не сбрасывает её, потому что ему всё равно. Он неожиданно выхватил взглядом в толпе рыжие волосы и почувствовал, как ему до боли сдавливает плечо. Лицо Дейлы скривилось от злобы и ненависти к сестре, полыхающими как неизменно вьющиеся локоны Василисы.       Так внезапно в голову Марку ударил страх. Он испугался, что снова она свяжет его своей магической улыбкой, словно отливающими металлом цепями, и что ему не удастся вырваться из этого вечного плена её глаз, похожих на океан. Этот страх — и больше ничего — вновь на мгновение ожил в нём, но тут же погас потушенной спичкой, стоило Василисе подойти. Марк не восхищался ею, не боготворил, не превозносил над остальными, да и никогда, что обманывать — не делал это. Она казалась ему до одури великолепной и прекрасной, но это чувство было нечто сродни того, как Маришка была идеальной, как аксиома — что-то, не требующее доказательств, и от этого кажущееся ещё более чудесным и очаровательным.       Василиса была одета в джинсовые шорты и обычную белую футболку, как она точно сказала про подростковый стиль на Остале: «без излишеств». По одному только её взгляду на свою одежду было видно, как она истосковалась по изящной, женственной эфларской моде, да и по Эфларе в общем. В её глазах читалась какая-то необъяснимая грусть по своему настоящему дому, по часодейству и пыльной библиотеке, заваленной старыми книгами. Несмотря на то, что Василиса не пыталась скрыть свои истинные чувства, прочитать всё это смог только Марк.       Весь честной народ отправили на пробежку, так ненавистную юным часовщикам. Ляхтич видел впереди лишь белые с розовым кроссовки Маришки и её золотистые волосы, собранные в высокий хвост. Где-то сзади были Василиса и Захарра, а он всё ещё задыхался во время такого продолжительного бега. Капли пота стекали по гладкому лбу, капали за шиворот постепенно намокавшей футболки.       Когда это адское действо пришло к логическому завершению, все пошли в столовую на завтрак. Здание было порядком обшарпанным, потрепанным временем и ничем не примечательным. Интерьер тоже особо не выделялся — единственным ярким пятном была толстая полоска синей краски на стенах у пола. Василисе пришлось сесть с компанией Марка, так как у своих места ей не хватило, да и к ней тут враждебно относились только Норт и Дейла, которых, впрочем, никто особо не был намерен слушать.       На завтрак в меню сегодня оказалась молочная каша, которую никто кроме Василисы, Захарры, обнаружившей к этому блюду неожиданную любовь, и Марку, которому было, собственно говоря, абсолютно пофиг, что есть: главное, чтобы было съедобно, — вот и все требования, есть не смог. Норт, рассосав во рту одну ложку, сразу же отодвинул тарелку как можно дальше, а вот остальные всё же попробовали побороться с ненавистной кашей, потому что на собственном опыте поняли, что голод — не тётка.       — Рыжая, чего ты к нам полезла? Села бы к кому-нибудь за соседний стол, а лучше бы вообще умерла под каким-то деревцем — их же тут завались, — скривился Норт, стуча пальцами по столу.       — Братец, неужели ты ещё не понял, что здесь нет заботливого папочки, которому можно легко нажаловаться и попросить усмирить «рыжую фейру»? И правда, ты же больше ничего не умеешь, только ябедничать! Шёл бы ты нафиг, Норт, — любезно ответила она.       Марк, доев остатки каши в тарелке, вскочил, сгрёб девушку за руку и вместе с ней выбежал из столовой. Он с силой припечатал её за запястья к кирпичной стене. Василиса охнула и на мгновение скривилась от боли. А парень, не теряя времени, прижал кончик часовой стрелы к её шее.       — Извините, миледи, Норт — идиот, но пока он в моей команде, вы не можете оскорблять его, — в ответ она прохрипела что-то нечленораздельное.       Василиса неожиданно тепло улыбнулась и погладила его волосы. Она стала приближаться, и Марк вынужден был убрать стрелу обратно на запястье, которая змейкой обхватила его руку. Она заключила его в объятия, словно лебедиными крыльями прижимала его к себе за талию. На долю секунды на Марка что-то нахлынуло, и он тоже обнял Василису, но дурман вновь развеялся — он оттолкнул её от себя так, что она больно ударилась о похожий цветом на ржавчину кирпич. Он развернулся и неспешно пошёл к своему домику, оставив часовщицу в сильном замешательстве.       Полдня он провёл у себя, не слушая дурацкой болтовни людей, просто всю жизнь плывущих по течению, словно это не их вина, а данность, с которой лучше сразу же смириться, и не корить себя за невозможность что-либо изменить в своём несчастном, жалком бытие. Марк валялся на кровати и почитывал какую-то занимательную книгу, заданную на лето по остальской литературе. Чтиво, кажется, носило название «Госпожа Бовари» и раньше показалось бы ему довольно забавным. Ярис весь день где-то пропадал, но Ляхтича это ничуть не тревожило.       Он с ухмылкой подумал о том, не завести ли ему отношений с Дейлой — к тому же, чувство совести его теперь не тревожило. Конечно, эта связь не будет серьёзной и долгосрочной, он такого никогда не искал. Марк пробовал на вкус мысль о том, как поиграет с её чувствами, а потом бросит, разобьёт ей сердце — правда, на языке играла сальсу только извечная пустота, и он подумал, что это наверное печально. Это была бы красивая, продуманная до мелочей игра, оставляющая только приятное послевкусие на губах и улыбку до ушей от страданий наивной девчонки, поверившей и с огромной радостью проглотившей эту искусно сотканую, будто макраме, ложь.       После ужина в «Вершине» устроили посиделки у трескающего деревом костра с весёлыми песнями и хорошим, солнечным настроением. Драгоций сидел на каком-то бревне возле огня, перебирал шершавыми пальцами струны на гитаре, подпевая, и цеплял девочек, которые так любят подобные выделывания. Марк лишь хмыкнул, потому что ему не нужно прибегать к таким идиотским трюкам, чтобы найти кого-нибудь. И он не мог не заметить, что Драгоций смотрел только на Василису, которая была на другом конце поляны.       Ляхтич отыскал взглядом Дейлу и присел рядом с ней, приобнимая девушку довольно наглым жестом за плечи. Она сначала вздрогнула, но, увидев, кто это, тут же улыбнулась. Маришка неодобрительно глядела на друга, но не настолько пристально, чтобы кто-нибудь это заметил, кроме него. Он всегда ценил в Резниковой то, что она не лезла в его жизнь, позволяла ему поступать, как самому было угодно и не была против его постоянно сменяющих друг друга подружек.       К ним подошла Василиса и потащила Марка в свой домик, где жила сама — спасибо взрослым, оставшимся на Эфларе. Она посадила его на кровать, а сама осталась стоять. Он невольно окинул взглядом её, с розовыми щеками, подчёркиваемыми рыжими растрёпанными волосами. Василиса не улыбалась — стянула губы в тонкую полоску и кусала-раздирала-съедала их, словно пыталась удержать слёзы злости в своих похожих на безумно глубокий океан глазах.       — Ты что творишь? Она же будет думать, что это по-настоящему, что ты её правда любишь! — она нервно окинула взглядом комнату. — Я, конечно, понимаю, что тебе на свои-то чувства плевать, а на чужие — так и подавно! Но Дейла же ничего плохого тебе не сделала, она просто глупая девчонка, верно? Так оставь её в покое!       — А вам какое до неё дело? Леди Огнева, вы же ненавидите свою сестру, так какая вам разница, будет ли она страдать? — он уставился на Василису ничего не выражающим взглядом, от которого она вздрогнула.       Девушка упала на кровать рядом с Марком и заговорила, тупо глядя на стену напротив:       — Как раз потому, что Дейла — моя сестра. Да, я ненавижу Дейлу, но это не отменяет тот факт, что она тоже человек, который не заслуживает таких ужасных страданий. Но ещё больше я не хочу, чтобы потом страдал и жалел о содеянном ты.       — Вы лжёте, миледи. Вы можете жалеть Дейлу, но меня вы презираете, а это намного хуже ненависти, — он хмыкнул, гипнотизируя её своим внимательным взглядом.       Только потеряв чувства, Марк осознал, что Василиса никогда не смогла бы поцеловать его, потому что в её представлении он — чудовище, пожирающее всё прекрасное и эфемерное в этом жестоком, полном разрушающей тьмы мире. Для неё он и есть эта самая тьма, что убивает прекрасные цветы добра, искренности, любви и прочей добродетели, от которых остались лишь жалкие остатки в прогнивших сердцах людей. Она презирала его жажду власти, могущества и богатства — эти блага же не смогут никого сделать счастливым. Марк больше не поверит её глупым россказням о том, что они друзья — нет уж, в этот раз он не съест эту гнусную и неправдоподобную ложь.       — Я не презираю тебя. Я считаю, что ты просто запутался: ты всю жизнь был одинок, поэтому некому было показать, что есть что-то более важное, чем деньги и жажда власти.       — Мне не нужна ваша жалость! Уж лучше вечное презрение всех людей на обоих планетах, чем жалость одного! — он вскочил с места, как ужаленный.       Василиса коротко вскрикнула и толкнула Марка так, что тот больно ударился затылком о стену. Она смотрела на него затравленным, полным праведного страха, убивавшего всю красоту в её глазах, взглядом. Он хотел удержать её за запястья, но часовщица пнула Ляхтича ногой в живот, и он скрутился в позу, отдалённо напоминающую плохо собранный клубок шерстяной нитки. Василиса вытащила откуда-то циркуль и начала тыкать им воздух вокруг себя, всё приговаривая, словно заклятие шамана: «Не трогай меня!» и плача, как маленькая девочка, испугавшаяся ночного кошмара. Когда Марк приблизился, она взвизгнула, издавая похожий на сирену звук, и лишь усерднее работая своим орудием. Он подумал о том, как хорошо, что она не нашла нож. Спустя секунду во второй руке часовщица сжимала стрелу и уже намеревалась послать первый же пришедший в голову боевой эфер, но Марк ловко пролетел под циркулем и повалил Василису на кровать, жалобно скрипнувшую старыми пружинами от напряжения.       От неожиданности она упустила циркуль, а часовая стрела мигом обвила её девичье запястье. Парень, подстраховываясь, схватил её за руки, заводя их за спину и придавливая коленом к матрасу её ноги. На секунду она заворочалась, но после вдруг вздрогнула, тяжело вздохнула, будто медленно теряя сознание, и перестала шевелиться. Её грудь вздымалась и опускалась в такт быстрому после драки дыханию, а глаза изучали комнату под новым ракурсом.       — Марк? — девушка повернула к нему лицо, наполовину скрытое волосами. — Я… опять? Великое Время, почему? Ну, за что?..       Василиса беззвучно заплакала и мокрыми глазами смотрела на Марка, любуясь им сквозь пелену солёных слёз. Он ослабил хватку на её запястьях, и она пальцами смахивала их с щёк. Ляхтич глядел на неё, ничего не испытывая своим пустым, съеденным тьмой сердцем. Василиса гладила его по волосам, овалу лица и всхлипывала, уже не пытаясь вытирать слёзы, а он не двигался, усмехаясь её боли и слабости, которые теперь не мог почувствовать. Василиса неожиданно приподнялась и поцеловала Марка в щеку, а потом легла на кровать и закрыла глаза, держа его за руку.       Он ещё долго слышал её тихое, надрывное «прости», разрушавшее тишину летнего вечера, пока и этот шёпот не смолк: Ляхтич понял, что она уснула, и вышел из домика. Он вернулся к костру, где ему уже приветливо улыбалась и хлопала по месту рядом с собой Дейла. Марк сел возле неё и смотрел на языки пламени, полыхавшие красно-оранжевым и съедавшие дерево.       Драгоций всё ещё играл на гитаре и пел с толпой вешающихся на него девчонок. Ярис с Фрезер поднялись и вместе куда-то ушли. Захарра с Мааром и Лазаревым подкалывали Драгоция, не обращавшего на них никакого внимания. Маришка неустанно следила за ним, пока Норт о чём-то ей увлечённо рассказывал.       Марк притянул Дейлу к себе за талию и требовательно прижался к её губам. Он целовал её грубо, жадно, как оголодавший волк набрасывается на кусок свежего мяса. Парень кусал её губы, и весь поцелуй был каким-то механическим, словно в исполнении холодного, бесчувственного робота, у которого это действие просто записано в расписании. Его горячий язык быстро, будто в ритме танго, сплетался с её. Марк выпустил Огневу из тисков своих губ и рукой вытер их от влаги.       Норт, случайно увидевший это неожиданное зрелище, сказал, что время уже позднее, и взял Дейлу под руку. Она напоследок поцеловала Ляхтича в щеку и пошла с братом.       — Ты разобьёшь сердце бедной наивной девочке, — сказала Маришка, глядя вслед Огневым.       — А кто сказал, что это не входит в мои планы? — Марк слизнул кровь с губ — след внезапной страсти девушки.       — В твоих планах есть пункт «наслаждаться чьим-то разбитым сердцем, не испытывая ни упоения, ни радости, ни наслаждения — ничего»? — она саркастически выгнула брови.       — Это намного больше плюс, чем минус, — он одарил Резникову своим уже ставшим фирменным, пустым взглядом.       — Может быть, может быть… Должна признаться, что иногда я тебе немного завидую из-за этого.       — Конечно, что может быть хуже, чем сохнуть по Драгоцию, которому, к тому же, на тебя абсолютно похуй, — он громко хмыкнул.       — Ты, кстати, так и не сказал, из-за чего вся эта потеря чувств, — Маришка вопросительно посмотрела на друга.       — И не скажу. Можешь не надеяться попусту, дорогуша.       Тишина резала уши, несмотря на то, что в двадцати метрах от них раздавались весёлые голоса поющих под мелодию гитары. Марк видел вдалеке мерцание светлячков, слышал пиликанье кузнечиков и пытался раствориться во всём том, что он мог получить благодаря слуху и зрению. Он лениво подбросил в костёр полено, встал и отряхнул джинсы.       Марк подошёл к своему домику, вошёл. Соседняя кровать пустовала — значит, Ярис ещё где-то ходил, но он давно не маленький, сам справится. Парень переоделся в ночную рубашку и лёг в постель, пока мысли блуждали по сегодняшнему дню. Они скользили и замедлялись на странном поведении Василисы — не только касаемо флёра. Она никогда не захотела бы так долго гладить его волосы, лицо, держать его руку и — великое Время — ни за что не целовала бы его в щеку. Даже с холодной, лишённой чувств головой Марк не мог этого понять. И самое главное: он не знал, почему обнял её в ответ, ведь до этого он вообще ничего не хотел. Неужели и без эмоций всё так сложно?